Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 29

Неделю спустя Шошана пошла в кафе послушать, как поет Руфь. Ей очень понравилось. Она не могла бы объяснить, почему музыка настолько ее освобождает, просто чувствовала, что это так. Слушая музыку, она забывала про дизентерию и тиф. Не беспокоилась, как справится с дальнейшей жизнью замужней женщины. Не думала о грехе, который совершает, когда лжет. Единственное, что она знала: чарующие звуки скрипки или пианино дарили ей свободу и блаженство.

– Ты любишь музыку, да? – спросила ее Руфь, когда они вдвоем возвращались из кафе.

– О да! Люблю.

– Это очевидно. Ты изменилась. Уже не такая мрачная.

– Когда я слышу музыку, то как будто оживаю. Мне снова кажется, что жизнь стоит того, чтобы жить, пусть даже в этом ужасном месте.

– Я знаю. Потому-то и важно иметь хоть какие-то развлечения и в гетто. Важнее даже, чем до него. Музыка, театр, живопись – все это помогает нам держаться и продолжать жить. Ты меня понимаешь?

– Да. Честно. Понимаю, – кивнула Шошана.

– Тогда ты понимаешь, почему мне нравится петь.

– Да. Мне тоже хотелось бы петь, – призналась Шошана.

– Серьезно? – изумленная, спросила Руфь.

– Да, но я не могу.

– Конечно можешь!

Шошана покачала головой.

– Я счастлива хотя бы слушать. Отец будет в ярости, если узнает, что я ходила в кафе, но если до него дойдет слух, что я пела, он просто меня убьет.

– Ну ладно, тогда приходи и слушай. Я рада, что ты у меня есть.

С этого дня всякий раз, когда Руфь выступала в кафе, она с утра тихонько предупреждала об этом Шошану. А та, если удавалось, сбегала из дому на час или два и шла туда. Как-то днем, когда Руфь не выступала, а отец Шошаны был в импровизированной синагоге, молился, мать Шошаны с сестрами и муж Руфи с сыном пошли в город забрать талоны на питание.

– Пока меня не будет, займись стиркой, – сказала Шошане Наоми. – И постарайся прибрать, насколько сумеешь.

– Да, мама, – ответила Шошана.

– Хотелось бы мне, чтобы эта квартира не была такой грязной, – Наоми покачала головой. – Но я увожу с собой детей, а Исаак берет Юсуфа, так что у тебя будет полно времени, чтобы со всем управиться.

– Я все сделаю, мам.

Они думали, что Руфь спит, но как только Руфь и Шошана остались в квартире одни, Руфь вскочила с койки и потянулась.

– Чего бы мне сейчас хотелось, так это настоящего кофе! – воскликнула она.

– Я могу сделать тебе эрзац-кофе, если хочешь.

– Это лучше, чем ничего, – усмехнулась Руфь.

Шошана начала готовить ей кофе. Пока вода закипала, она повернулась к Руфи и спросила:

– Как ты добилась от своего мужа такого уважения? Он обращается с тобой как с равной. Ты совсем его не боишься. Я слышу ваши разговоры и, судя по ним, ты нисколько не стесняешься говорить ему о своих чувствах.

Руфь рассмеялась.

– Ну, конечно, я говорю ему о своих чувствах. Тебе кажется, он обращается со мной как с равной? Ха! На самом деле он должен бы смотреть на меня снизу вверх. Когда мы встретились, он был жалким безработным пьяницей, влюбленным в звезду, а я – той самой звездой, известной певицей. Он мне понравился в первую очередь своей бесконечной преданностью. Но прежде чем выйти за него, я поставила условия. Я буду сама распоряжаться своей жизнью, как захочу. Мне нравятся и мужчины, и девушки. Я буду жить, как мне нравится, и он не станет предъявлять претензий.

Шошана изумленно уставилась на нее.

– В каком смысле и мужчины, и девушки?

– В том смысле, что я не верна своему мужу, и он это знает. Я сплю с женщинами, и я сплю с мужчинами, если мне хочется. Я никому не принадлежу. Исаак знал: когда мы поженимся и у нас будут дети, заботиться о них придется ему. Я буду нас обеспечивать. Мы это обсудили. Он согласился. Поэтому у нас вполне счастливый брак.

– Так ты знаешь про женщину из квартиры напротив? – выпалила Шошана и сразу же, устыдившись, прикрыла рукой рот. Она сама не верила, что сказала это вслух, и была еще более шокирована ответом Руфи. Связи с мужчинами и женщинами, вообще сексуальные отношения вне брака были грехом, о котором она не могла даже подумать.

– Конечно, я про нее знаю. Что ж я, по-твоему, дурочка? Но за Исаака я не волнуюсь. Он как щенок. Все, что мне надо сделать, – щелкнуть пальцами, чтобы он прибежал. Я могу приказать ему порвать с ней в любой момент. Но, думаю, ему нужен кто-нибудь для повышения самооценки. Знаю, он чувствует себя ниже меня. Эта девица – всего лишь замена. На самом деле он желает только моей любви и внимания.

– Но он тебе не безразличен?

– В каком-то смысле я даже его люблю.

– Знаешь, в штетле мы никогда не говорили о любви. Но, хотя я никогда ее не знала, я вижу по тому, как Исаак на тебя смотрит, что он по-настоящему любит тебя.

– Да, любит, – подтвердила Руфь. – И я его люблю. Правда-правда. Я знаю, что у него есть кое-какие замечательные качества. Исаак – отличный слушатель, и он очень добрый человек. Кроме того, он хорош в постели.

Шошана залилась краской.

– Как ты можешь так запросто говорить об этом?

Руфь рассмеялась.

– Потому что в этом нет ничего особенного. Секс – всего лишь естественная часть жизни. Люди разводят вокруг него слишком много шума. Они боятся его, потому что слишком много связывают с ним. Не пойми меня неверно, это чудесная штука. Это приятно, а если любовник хорош, еще и приносит удовлетворение. Но это не то, чего следует бояться или ограничивать. Секс существует для наслаждения. Я знаю, что тебя растили очень религиозной и это для тебя – табуированная тема. Но я должна тебе сказать, что если ты выйдешь за парня, которого отец для тебя выбрал, и у тебя не будет к нему страсти, то ты упустишь все радости близости и любви. На твоем месте, прежде чем соглашаться на брак, я бы, так сказать, попробовала воду. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем.

– Ладно, невинная крошка, – хихикнула Рут, похлопав Шошану по руке. – Думаю, прежде чем на всю жизнь связать себя с одним человеком, тебе надо попробовать в постели разных мужчин. А может, и женщин. Ты должна узнать себя, понять, что тебе нравится, а что нет, прежде чем взять себе супруга.

Шошана опустила глаза.

– Я никогда не смогла бы…

– Смогла бы, если бы хотела. И… будь ты поумней, ты бы так и поступила. Никому не надо знать. Это может быть твой секрет. У вас, хасидов, как – подписываешь брачный контракт и все, из брака уже не вырваться. На твоем месте я посмотрела бы мир, прежде чем надеть ярмо на шею.

Шошана покачала головой.

– Я никогда не пойду на такое предательство. Даже если никто не узнает, Хашем будет знать. Но, поверь мне, в нашем религиозном мирке люди все равно пронюхают. Уж не знаю как, но это случится. У нас все всегда следят друг за другом и постоянно сплетничают, хотя сплетни сами по себе грех.

– Ты хочешь сказать, что эти люди совершают то, что считают грехом, но в то же время осуждают друг друга?

– Да, так оно и есть. И я представляю, какая шанда, скандал, произойдет, если я это сделаю. Меня будут обзывать ужасными словами, и я никогда не выйду удачно замуж. Ни один достойный мужчина и его семья меня не захотят.

– А зачем вообще тебе мужчина, который тебя осудит? Твой муж должен знать тебя и принимать такой, какая ты есть. В противном случае он тебя не достоин.

– У нас все не так. Как добрая богобоязненная женщина я должна придерживаться правил. Так устроена наша жизнь. Мой отец с ума сойдет, если я стану вести себя как курве – шлюха. И меня изгонят из общины.

– Твой отец! – фыркнула Руфь. – Шошана, не хочу говорить плохо о твоем отце, но…

– Пожалуйста, не надо. Я знаю, что он бывает твердолобым и бесчувственным. Но он мой отец. А Хашем говорит почитать наших родителей.

– Ну так и почитай их. Но это же не значит, что ради них ты должна пожертвовать всей своей жизнью? Разве их счастье важнее, чем твое? Ты считаешь, это справедливо, что тебе придется выйти замуж и жить с человеком, к которому у тебя нет страсти, только потому, что так захотел твой отец? Я вот так не считаю, Шошана. Лично я бы так не поступила. Ни ради отца, ни ради кого другого. Это моя жизнь. И, насколько мне известно, мы живем лишь раз. Так что я не стану жертвовать своим счастьем.

– Ты просто не понимаешь. Так меня растили. Я не могу по-другому смотреть на вещи. Я не знаю, как это делается.

– Понимаю. Но когда на карту поставлена вся твоя жизнь, этому можно и научиться. Возможно, ты не понимаешь, что у тебя есть выбор. Не понимаешь, что сама мешаешь себе жить на полную катушку. Если мужчина не хочет на тебе жениться, потому что до него ты жила полной жизнью, тебе вообще не стоит выходить за него замуж.

– Нет, ты правда не понимаешь! – воскликнула Шошана, покачав головой и поднявшись со скамейки, на которой они сидели. Ее руки сами собой сжались в кулаки. В глазах стояли слезы. Она вся дрожала и не стала оглядываться на Руфь, которая так и сидела на скамейке, когда произнесла: – Мне бы хотелось обладать твоим мужеством и твоей силой. Хотелось бы иметь возможность поступить так, как ты говоришь. Но я не могу.

– Есть и у тебя и мужество, и сила! И ты можешь добиться любой цели, которую поставишь перед собой. Я все это в тебе вижу. Вижу жажду жизни, Шошана!

– В любом случае, уже поздно. Я помолвлена с хорошим человеком из хорошей семьи. Моя жизнь будет такой же, как у моей матери, и как у ее матери до нее. Мой отец обо всем договорился, и через несколько месяцев я выйду замуж. С этого момента все изменится. У меня больше не будет времени ходить в кафе или думать о разных посторонних вещах. С того дня, как я скажу да, моя жизнь будет посвящена Альберту и нашим детям.

– И ты этого хочешь?

– Чего я хочу? – Шошана горько усмехнулась. – Я никогда не задумывалась о том, чего хочу в жизни. Пока я не познакомилась с тобой, я была признательна уже за то, что жених, которого выбрал мне отец, внешне привлекательный. Он мог быть старым, жирным и уродливым. Но мне повезло. Альберт красивый, и мало того, еще и храбрый.

– Все это очень хорошо, но ты хочешь выходить за него? Готова посвятить ему всю оставшуюся жизнь? – не сдавалась Руфь.

Слезы покатились у Шошаны по щекам. Она покачала головой. Однако так и не повернулась к Руфи и ничего не ответила.

– Так ты готова отдать ему остаток своей жизни? Превратиться в машину для производства детишек и бесплатную прислугу? – спросила Руфь.

– Нет. Я хочу заниматься чем-нибудь интересным. Хочу повидать мир. Я не хочу замуж.

Слова сами слетели у Шошаны с губ. Она утерла слезы тыльной стороной ладони.

– Так не выходи.

– Тебе легко говорить. А мне-то каково? – воскликнула Шошана. – Прошу, не будем больше упоминать об этом. Я совсем расстроилась.

– Ну конечно, – улыбнулась Руфь, а потом добавила: – Но ты будешь приходить послушать мои выступления? Хотя бы на часок? Раз в неделю? А?

– Я постараюсь, – сказала Шошана, по-прежнему не глядя на Руфь.

– Очень хорошо, – сказала Руфь ей в спину.

Глава 30

Весь следующий месяц Шошана ходила послушать Руфь один, а то и два раза в неделю. Каждый раз, отправляясь в кафе, она лгала матери, говоря, что идет проведать Нету. Чувство вины поедало ее изнутри, подобно раку. Она не только мучилась, что лжет, но еще и чувствовала себя неловко, потому что на самом деле редко виделась с подругой. До знакомства с Руфью она забегала к Нете при любой возможности. Но теперь все изменилось. Шошана знала, что и она сама изменилась. Она не могла отрицать, что ей нравится проводить время в кафе. Комната, полная сигаретного дыма, музыка, танцующие люди – все это приносило ей наслаждение. И желание зажить по-другому с каждым днем росло.

Потом как-то раз, когда Руфь закончила тягучую, медленную любовную песню, которую пела своим хрипловатым голосом, и поклонилась под аплодисменты, она сказала с улыбкой:

– А теперь позвольте вам представить мою хорошую подругу. Она тоже певица. Но она немного застенчивая, поэтому я обращаюсь к вам за помощью. Если вы хотите, чтобы она спела, то должны как следует ей похлопать. Давайте уговорим ее выступить. Ее имя Шошана Айзенберг. Выходи сюда, Шошана!

Толпа зааплодировала.

– Помогите мне, давайте, давайте! Нужны аплодисменты погромче.

Толпа взревела и захлопала изо всех сил. Шошана вспыхнула. Ей хотелось куда-нибудь спрятаться. Но аплодисменты продолжались.

– Ну же, Шошана, не стесняйся. Все хотят познакомиться с тобой. Вы хотите познакомиться с Шошаной? – спросила Руфь.

Шошана не могла поверить, какая Руфь красивая, особенно теперь, когда она купалась в аплодисментах.

Толпа захлопала еще сильнее.

– Позовите ее на сцену! Давайте вместе скажем: Шошана! Пусть выйдет к нам.

Люди вместе с Руфью начали выкрикивать ее имя.

Шошана встала. У нее подкашивались ноги, но она пробралась к сцене и встала рядом с Руфью. Руфь повернулась к Шошане и тоже захлопала. Потом подняла вверх обе руки, чтобы публика успокоилась.

– У Шошаны прекрасный голос, – обратилась она к залу. Потом посмотрела на нее. – Споешь со мной песню? – спросила Руфь.

Шошана покачала головой.

– Я не могу.

– Нам еще поаплодировать?

Шошана улыбнулась.

– Не надо.

– Тогда давай споем вместе. Ну, что ты скажешь?

Что я скажу? Она кивнула.

– Хорошо.

Руфь начала песню, которую как-то при ней напевала Шошана.

– Он – мужчина моей мечты, – пела Руфь. – С ним я улыбаюсь.

Она коснулась плеча Шошаны своим.

– Давай, Шошана.

– Только он мне нужен. Пусть хоть ненадолго, – пропела Шошана.

И вот они уже пели вместе. Когда песня закончилась, публика взревела. Шошана почувствовала, как восторг, словно молния, пронзает ее. Руфь начала новую песню. Шошана пела с ней вместе, теперь уже громче. Руфь обвила рукой плечи подруги. Они закончили на высокой ноте, и зал словно сошел с ума.

С этого дня каждый раз, когда Шошана приходила на выступления Руфи, они пели вместе одну-две песни. Это было как наркотик – она пристрастилась к аплодисментам, к магии музыки, к свободе. А когда думала о том, что придется пожертвовать этим, чтобы выйти за Альберта, чувствовала себя бесконечно несчастной. Прошло два месяца. Каждый вечер, после ужина на общественной кухне, родители Шошаны жаловались на условия их жизни. Обсуждали грядущую свадьбу дочери.

– Не будет никакой вкусной еды. Но, по крайней мере, они поженятся под хупой, балдахином, – говорила Наоми.

– И у нашей дочери наконец-то будет муж. Это самое главное.

– Ты прав. Но я сшила для нее такое чудесное платье! – вздохнула Наоми.

– Это всего лишь материальное, – отвечал Хершель, и по его тону было ясно: он не хочет обсуждать, сколько всего они потеряли. Потом он продолжал: – Но нам надо уважить жениха. У него заболела мать. Отложим свадьбу, пока она не поправится.

– Ох, в этом кошмарном месте она может не поправиться вовсе, – произнесла Наоми.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнул Хершель. – Не говори так.

– Ты прав. Да простит меня Господь, – кивнула Наоми и повернулась к Шошане. – Не беспокойся. Очень скоро ты будешь каллах, невестой.

Шошана кивнула. Она надеялась, родители не видят, какое облегчение она испытывает всякий раз, когда узнает, что ей еще не скоро предстоит идти к алтарю и выходить за мужчину, с которым они практически незнакомы.

Потом в один день Руфи с семьей не было дома. У нее выдался выходной, и она решила провести время с мужем и сыном. Они вместе отправились на прогулку. И вдруг отец Шошаны вернулся из синагоги. Войдя, он с грохотом захлопнул за собой дверь. Шошана непроизвольно повернулась в его сторону. Отец стоял на пороге и глядел на нее со стиснутыми кулаками. Его лицо было багровым от гнева. Не сводя с дочери глаз, он потряс головой, а потом с отвращением сплюнул на пол.

– Что ты натворила? – проревел он.

– О чем ты, папа? – спросила Шошана. Она вся дрожала и не могла оторвать глаз от пола. Не осмеливалась посмотреть ему в лицо. Ее сердце стремительно колотилось. Что он услышал?

– Ты знаешь, что было сегодня в синагоге? – спросил Хершель Айзенберг. – Позор. Настоящий позор. Ты опозорила меня, Шошана. Ко мне подошел наш старый друг, пан Фишман. Ты его знаешь. Он славится своей честностью и справедливостью. О, как ты меня опозорила! Ты разрушила свою жизнь, свое будущее! Он снова потряс головой и продолжил: – Я сидел в синагоге, и пан Фишман присел рядом со мной. Он сказал, что не хочет рассказывать о том, что видел, но ради твоего же блага должен это сделать. Он сказал, что ты рискуешь своим будущим. И я с ним согласен. Мой друг сказал, что шел по улице и смотрел в витрины, а ты стояла на сцене в одном из этих городских кафе. Ты пела как курве, как шлюха. Мне было так стыдно! Если семья Альберта, твоя будущая махатоним, об этом прознает, он, вне всякого сомнения, никогда не женится на тебе. Ни один достойный мужчина не женится, – он покачал головой. – Будет шанда, скандал, который разрушит не только твое будущее, но и будущее твоих сестер. Как они найдут себе достойных мужей с такой сестрой, как ты? Ты этого хочешь?

– Нет, папа. Я ни за что не навредила бы близнецам. Я люблю их всем сердцем, но…

– Но… Ну? Что, Шошана? – заговорила ее мать, молчавшая до этой минуты. Она стояла, дрожа, в углу комнаты.

– Я не могу выйти за Альберта.

– О, все еще хуже, чем я думала! – воскликнула Наоми.

– Ты позволила какому-то мужчине испортить тебя? – спросил отец угрожающе. – Ты это сделала, Шошана?

Шошана покачала головой и снова уставилась в пол. Она боялась говорить, хоть и понимала, что должна. Сглотнув и набравшись мужества, она сказала:

– Нет, я не делала ничего неподобающего ни с одним мужчиной. И… мне очень жаль, что я навлекла позор на нашу семью. Честное слово, мне жаль. Но я не могу выйти за Альберта. Он хороший, добрый человек. Я это знаю. Но я просто не хочу провести с ним всю свою жизнь.

У нее из глаз покатились слезы.

– Можешь и выйдешь, если я прикажу! – отрезал отец.

– Пожалуйста, папа! Я не могу!

Он залепил ей пощечину. Шошана охнула. Никогда раньше отец не поднимал на нее руку. Но и она никогда раньше не возражала ему. Повидав другую сторону жизни с тех пор, как они переехали в Варшаву, Шошана стала решительней. Ей хотелось большего.

– Я сказал, что ты выйдешь, и ты выйдешь. И если я еще услышу, что ты шатаешься по городу и ведешь себя как курве, я заставлю тебя пожалеть. Держись подальше от этой Руфи. Она плохая женщина. Я всегда это знал, – прорычал Хершель, как дикий медведь.

Шошана почувствовала во рту соленый привкус крови. У нее закружилась голова, желудок подкатился к горлу. Как бы ей хотелось, чтобы в квартире было больше места и она могла где-нибудь притаиться и поплакать. Ей отчаянно требовалось уединение. Но в таком крошечном пространстве о нем не было и речи. Казалось, один отец занимает в комнате все место. Шошана схватила с вешалки пальто и бросилась на улицу. Она слышала у себя за спиной шаги отца по лестнице и боялась, что он станет преследовать ее – выскочит за ней из подъезда и снова ударит. Но тут до нее донеслись слова матери:

– Дай ей уйти, Хершель. Ей надо успокоиться после всего, что ты сказал. Пусть побудет одна. Будем надеяться и молиться, что ее махатоним ничего про это не узнает.

– Но ты ведь понимаешь, что им донесут?

Наоми кивнула:

– Надеюсь, они все-таки не отменят свадьбу.

– А как бы на их месте поступила ты? Будь честной, Наоми. Ты бы захотела такую девушку в свою семью? Чтобы она вынашивала твоих внуков?

Наоми не ответила. Она упала на стул и обхватила голову руками. Потом сказала:

– Что я делала неправильно? Почему моя дочь выросла такой? Может, это я виновата, что нас притащили сюда? Может, моя вина, что она познакомилась с этой ужасной Руфью, которая ведет себя как гойка? Они с мужем живут как гои. Я думала, Шошана умней. По крайней мере, я надеялась. Но теперь моя собственная дочь, моя Шошана, моя плоть и кровь, стала одной из них. Гоем. Я рву на себе волосы. Рву на себе волосы!

– Мне никогда не пережить позора, который ляжет на нашу семью, – сказал Хершель.

Шошана слышала, как кричали ее родители, когда отец вернулся в квартиру в сопровождении матери. Только когда захлопнулась дверь, она смогла немного перевести дух. Выйдя на улицу, она вдохнула свежий воздух. Альберт хороший человек. Я ничего не имею против него. И мне повезло, что он счел меня достаточно хорошей для себя женой. Он ни в чем не виноват. Виновата только я. Я не могу выйти за него. Просто не могу, – думала она, опускаясь на скамейку за домом.

Глава 31

Шошана просидела на улице очень долго. Было прохладно, но она предпочитала терпеть холод, чем обвинение в родительских глазах. Наконец, она вернулась в квартиру, увидев, что пришла Руфь с семьей. Шошана не удивилась, когда, войдя, увидела отца сидящим на ящике без обуви – в одних носках. Он смотрел на дверь. Ждал ее. Лацкан его пиджака был оторван. У нее упало сердце. Она знала, что оторванный лацкан и носки – знаки траура.

– Ну. И что, моя дочь, моя славная маленькая Шошана? Девочка, которую я подбрасывал в воздух, когда она подбегала ко мне, пошла против своих родителей и против своего Бога. Сегодня она для меня умерла. Поэтому я сижу шиву [6]6
  Шива – семидневный траур у евреев, в течение которого они не выходят из дома и не занимаются обычными делами.


[Закрыть], – сказал он, ни к кому не обращаясь, но достаточно громко, чтобы Шошана услышала.

При виде отца, такого разбитого и поникшего, Шошана охнула. Вина тяжелым грузом лежала на ее плечах. Ей хотелось кинуться к нему и сказать, что она поступит, как он прикажет. Но она не смогла. Это означало бы, что она готова отказаться от своей жизни и стать такой, как ее мать. Не то чтобы ее мать была плохим человеком или плохим примером матери и жены. Она всегда поступала так, как от нее ожидали. Все всегда говорили, что она добрая, богобоязненная женщина… Но по глазам матери Шошана видела, что Наоми таит в душе глубокую грусть. Она никогда не показывала этого своим детям, но Шошана понимала, что в жизни ее матери чего-то не хватает. И ей всегда было интересно, о чем в глубине души мечтает Наоми. Она всегда была послушной, уважаемой, покорной, но никогда счастливой. И если бы Шошана не оказалась в гетто и не познакомилась с Руфью, то и сама прожила бы точно так же. Не рассчитывая на счастье. Но теперь, когда она выступила в кафе и вкусила восхищение толпы, когда она танцевала с мужчинами, когда отказалась исполнять приказы отца, она была готова пойти дальше. Если гетто распустят – а она верила всем сердцем, что так оно и будет, – она не хотела возвращаться в штетл и вести жизнь праведной жены хорошего человека. Шошана попробовала другой жизни – сладкой. И хотя гетто было адом, она не желала возвращаться в прежнюю среду. Она мечтала остаться в Варшаве и стать знаменитой певицей, как Руфь.

Руфь с другого конца комнаты смотрела на Шошану и ее отца. Никто не говорил ни слова. В конце концов мать Шошаны обратилась к близнецам:

– Идемте, поужинаем на общественной кухне.

– Да, идемте есть. Только мы трое. Я буду скучать по нашей дочери, которая умерла, – сказал Хершель.

Шошана поняла, что ее они с собой не приглашают.