Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 25

Как-то вечером Хершель Айзенберг не пришел домой из синагоги. Не вернулся он и к моменту, когда пора было отправляться на общественную кухню за ужином.

– Я волнуюсь насчет него, – тихонько сказала Наоми Шошане. – Ему уже пора бы прийти. Но детям надо поесть. Поэтому мы с тобой вдвоем отведем их. Хорошо?

– Конечно, мама, – сказала Шошана. Она заметила между бровей матери глубокую морщину.

– Девочки на улице. Не могут оставаться в одной квартире с Юсуфом. Он такой шумный – но он же просто ребенок, и ему совсем не уделяют внимания. Бедняжка. Может, ты сходишь, позовешь сестер? Они, скорее всего, прячутся за домом. Мне не нравится, что они постоянно торчат на улице. Там слишком холодно. Но как я могу им запрещать? Знаю, им не нравится, как мы теперь живем.

– Я схожу за ними, мама, – ответила Шошана. Она знала, что с приходом зимы девочки нашли для себя новое место: теперь они сидели под лестницей в подъезде. Конечно, там тоже было холодно, но все-таки не так, как снаружи.

– Перл, Блюма, – позвала Шошана, спустившись.

– Да, – откликнулась Перл.

– Выходите, пора идти на ужин.

– Но папа же еще не вернулся, – возразила Блюма. – Мы не видели, чтобы он приходил.

– Да, его пока нет. Но он скоро будет дома. Я уверена. А пока поднимайтесь и собирайтесь. Вы знаете, мама настаивает, чтобы вы умывались и мыли руки, а еще причесывались, прежде чем мы пойдем есть.

– Да, я знаю, что она настаивает. Но не понимаю, почему, – пробурчала Блюма. – На общественной кухне все грязные и пахучие. Терпеть не могу ходить туда. Уж не знаю, зачем маме надо, чтобы мы столько внимания уделяли своей внешности.

– Потому что вы юные дамы. И так будет правильно, – объяснила Шошана. – А теперь поднимайтесь. Время идет. Нам надо поесть до комендантского часа.

Девочки проголодались, поэтому последовали за Шошаной по лестнице. Когда они уже собирались выходить из квартиры, то увидели Юсуфа – он стоял один возле одеяльца на полу, на котором спал.

– Где твой папа? – спросила Шошана.

Юсуф покачал головой. Шошана предположила, что его отец у соседки по лестничной клетке. Она повернулась к матери:

– Я пойду скажу Исааку, что мы уходим и ему надо вернуться в квартиру присмотреть за ребенком. Я сейчас вернусь.

Шошана подошла к соседской двери и постучала. Ей открыла женщина в халате.

– Исаак Клофски у вас? – спросила Шошана.

– А ты девочка из соседней квартиры?

– Да, он живет с нами вместе с женой и ребенком. Мне надо с ним поговорить.

– Подожди минутку.

Исаак подошел к двери. Он выглядел встрепанным, и его одежда была застегнута кое-как. Шошана отвела взгляд. Ей не хотелось на него смотреть.

– Мы все уходим. Юсуф слишком мал, чтобы оставаться одному. Вы должны забрать его или вернуться домой, – сказала она. Еще никогда Шошана не говорила с мужчиной так резко.

– Просто прикройте дверь. Ничего с ним не случится. Скоро придет его мать, – ответил Исаак.

– Так нельзя, – Шошана пронзила Исаака огненным взглядом. – Вдруг с ним что-нибудь случится?

– Он мой сын, и я сказал, что с ним все будет в порядке, – ответил Исаак ничтоже сумняшеся.

Мгновение Шошана колебалась. Потом сказала:

– А вы не против, если я возьму его с нами на общественную кухню поужинать?

– Ради бога.

Шошана кивнула.

– Пожалуйста, скажите Руфи, что мы ушли и что я сразу после ужина приведу Юсуфа домой.

– Ладно, – сказал Исаак и захлопнул дверь у Шошаны перед носом.

Когда близняшки услышали, что Шошана берет Юсуфа с ними, то обе наморщили носы.

– Зачем тащить его с собой? – спросила Блюма. – Я только и мечтаю, чтобы скорей от него отделаться.

– Я понимаю. Он может быть надоедливым. Но он же маленький, да и потом – разве вас не будет мучить совесть, если мы бросим его здесь одного? Как ты будешь себя чувствовать, если он вдруг выпадет в окно? – спросила Шошана.

Перл опустила голову.

– Хорошо, возьмем его с собой, – сказала она. – Я его терпеть не могу, но и не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Близняшки взяли Наоми за обе руки, а Шошана повела Юсуфа вниз по ступенькам, но, когда они уже выходили из подъезда, показался отец Шошаны.

– Где ты был? Все хорошо? Я волновалась! – обратилась к нему Наоми.

– Все в порядке. После синагоги я встречался с отцом Альберта.

– У них все нормально? Альберт поправился после ранения?

– Да, он здоров, слава Богу. Ему повезло, что доктор все видел и помог ему. Ладно, идемте поедим, а по дороге я хочу поговорить с тобой и с Шошаной.

Глава 26

Шошана потуже обернула голову шарфом, шагая по улице. Под снегом и грязью прятались обломки льда, и надо было идти осторожно, чтобы не поскользнуться.

Когда они свернули за угол к общественной кухне, отец Шошаны заговорил:

– Ну что, выбора нет. Ты выйдешь замуж в следующем месяце. Равви Паульски тоже здесь, в гетто. Я поговорил с ним в синагоге, прежде чем идти к отцу Альберта, и он согласился вас поженить.

– Да, папа, – сказала Шошана, повесив голову, а сама подумала: У нас нет денег для свадебного банкета. Нацисты забрали платье, которое мама для меня сшила. И правда в том, что я не хочу выходить замуж. Альберт чудесный человек. Он хороший жених, но я просто не хочу.

Столько всего изменилось с тех пор, как они покинули штетл. Жизнь больше не была простой и легкой. Требования к богобоязненным евреям размывались. В гетто жилось нелегко, но в каком-то смысле для Шошаны это стало ценным опытом. Оказавшись здесь, в городе, она познакомилась с людьми, которых никогда бы не встретила, останься она в штетле, где родилась. Она увидела другую жизнь и захотела узнать о ней больше. Она познакомилась с женщинами, которые делали карьеру, имели собственное дело, были не только женами и матерями, а держались на равных с мужчинами, не позволяя командовать собой. С женщинами вроде Руфи, не подчинявшимися мужьям. И ей было интересно, каково это – иметь выбор в том, за кого выходить замуж.

Они успели вернуться домой до комендантского часа. Руфь уже была там; Исаак еще не пришел.

– Спасибо, что взяли с собой Юсуфа, – сказала Руфь. – Исаак меня предупредил, что вы повели его поужинать.

– Не за что. Он хороший мальчик, – ответила Шошана.

– Я рада. Знаю, временами с ним трудно, но он всего лишь маленький ребенок. Ты же понимаешь?

Шошана кивнула. Она очень устала и ей было о чем подумать. Решалось ее будущее, и ей хотелось забраться в постель, чтобы побыть наедине со своими мыслями.

На следующее утро Шошана проснулась со странным чувством – как будто все ее тело застыло. Ей срочно требовался глоток свежего воздуха. Надо было скорей выбраться на улицу, пройтись и как следует подумать. В квартире была чистота – насколько Шошана могла ее добиться в отсутствие мыла. И прямо сейчас от нее ничего не требовалось, может, разве что помолиться. Поэтому она подумала, что лучше будет вознести молитву на воздухе. Шошана схватила свое старенькое пальто и сказала матери, что сходит проведать Нету, которая жила в нескольких улицах от них. Мать кивнула.

– Хорошо, сходи. Только не засиживайся на весь день. Я знаю, как вы с Нетой можете заболтаться и просидите до самого вечера. Постарайся вернуться к тому времени, как надо будет идти есть.

– Да, мама.

Стоило Шошане открыть дверь подъезда, как в лицо ей ударил холодный ветер. Было морозно, но на улице дышалось гораздо легче, чем в вонючей квартире. По зданию распространилась дизентерия, и пахло там просто ужасно. Близняшек несколько раз рвало, прежде чем они привыкли к запаху.

Шошана сделала глубокий вдох. От ходьбы ее разум немного успокаивался, поэтому она двинулась к Нете по длинной дороге. Ей хотелось побыть одной. И даже мороз доставлял удовольствие. Тихонько напевая себе под нос, она задрала голову и посмотрела на небо.

– Шошана! – окликнул ее женский голос.

Она быстро развернулась и увидела Руфь, стоящую на тротуаре.

– Здравствуйте, – сказала Шошана застенчиво. Она никогда не разговаривала с Руфью один на один, без других взрослых.

– Куда ты идешь? – спросила Руфь.

– К подруге Нете. Она живет тут, недалеко.

– Я подслушала, как ты напевала мою песню. У тебя приятный голос, – заметила Руфь.

Шошана покраснела.

– Я пела вслух? Я даже не заметила.

– Все в порядке. Я постоянно пою. И довольно громко, – сказала Руфь. Ее улыбка была искренней и открытой. Шошана знала, что она эгоистичная женщина, но это не имело значения – Руфь ей нравилась. Шошана улыбнулась ей в ответ.

– Слушай, у меня идея. Завтра здесь, в гетто, будет концерт. На улице Лежно. Еврейский симфонический оркестр. А петь будет Мариза Эйзенштадт, представляешь? Ты знаешь ее?

Шошана покачала головой. Она никогда не слышала об оркестре или о женщине, которую упомянула Руфь.

– Ну, я бывала на их выступлениях раньше. И позволь мне сказать, у нее самое чудесное в мире сопрано – такое чистое! Я была в восторге. Хочешь сходить на концерт со мной? Я знаю, тебе понравится.

– О да! – выпалила Шошана. – Но… – она поколебалась, – папа ни за что меня не отпустит.

– О да, а ведь без его позволения никак нельзя, – Руфь покачала головой. – Честно, я не понимаю, как вы все его терпите. Мне он ужасно действует на нервы.

– Пожалуйста, не говорите о моем отце в таком тоне, – попросила Шошана, хотя внутри была согласна, что очень трудно терпеть отцовские требования и ограничения.

– Извини. Я не хотела тебя обидеть. Но ведь ты бы хотела пойти, правда?

– Да, конечно. Но я вряд ли смогу.

– Ну, если нельзя на концерт, может, у тебя получится как-нибудь выбраться со мной послушать живую музыку. Концерт идет около двух часов, а в кафе с музыкой мы сможем заглянуть минут на двадцать. Твой отец ничего и не заметит.

– Даже не знаю. Это похоже на обман.

– Ты ведь скоро выходишь замуж?

– Да, – кивнула Шошана и повесила голову.

– Ну так ты заслуживаешь немножко веселья, прежде чем тебя свяжут по рукам и ногам.

Сердце Шошаны заныло. Она мечтала пойти с Руфью и узнать, каково посидеть в кафе и послушать музыку. Она никогда не была ни в кафе, ни в ресторане.

– Значит, начнем с малого – с кафе. Пробудем там, сколько ты сможешь. Обещаю, мы вернемся домой, как только ты скажешь, что тебе пора.

Шошана закусила нижнюю губу. Нервно переложила сумочку из одной руки в другую.

– Даже не знаю, что и ответить.

– Впервые в жизни, Шошана, попробуй хоть что-нибудь, что доставит удовольствие тебе, а не другим людям!

Это задело ее чувствительную струну. Очень скоро я стану женой Альберта. Он займет отцовское место в моей жизни. Я больше не буду подчиняться отцу, но остаток жизни буду подчиняться мужу. Я хочу пойти. Хочу так, что не выразить словами. Я понимаю, что это неправильно, но мне хочется это сделать хотя бы однажды, прежде чем я подпишу брачный контракт.

– Ну и что ты скажешь? А если я помогу тебе выбраться из квартиры и от твоего отца, тогда мы сможем пойти в кафе с живой музыкой? Правда? Будет очень здорово. У меня есть немного денег. Мы закажем что-нибудь выпить и перекусить.

Мысли так и кружились у Шошаны в голове. Она никогда не делала ничего подобного. Единственная живая музыка, которую она слышала, – пение кантора в синагоге.

– У меня нет денег, – сказала она.

– Я знаю. Я же сказала: у меня есть, – повторила Руфь, подмигивая ей. – Как насчет завтрашнего вечера?

Шошана секунду подумала. Ее растили в послушании. Но сама мысль о том, чтобы куда-то выйти и попробовать на вкус другую жизнь, приводила ее в восторг. Тоненький голосок в ее голове подсказывал: Лучше не надо. Отец придет в ярость, если узнает, а семья Альберта разорвет помолвку, если всплывет, что ты болталась по городу. Но ее семья всего лишилась, и она мечтала о чем-нибудь, способном заменить ей прошлую жизнь. У нее больше не было ее дома, ее одежды, образа жизни, к которому она привыкла. Она устала пытаться как-то украсить их существование, устала улыбаться и делать то, что от нее ожидают. Помогать с детьми, со стиркой, с уборкой. Делать вид, что ничего не изменилось. Но изменилось все. Ее окружали одни болезни, голод и смерть. Если можно урвать для себя хоть крошечное удовольствие, то что здесь плохого?

– Да, я пойду, – сказала она отважно. – Да.

– Хорошо. Мы здорово повеселимся. Вот увидишь. Тебе понравится.

– Но я не представляю, как выберусь из квартиры. Отец будет задавать вопросы…

– Об этом не беспокойся. Предоставь это мне, – и Руфь опять ей подмигнула.

Глава 27

На следующий вечер, около семи часов, в двери квартиры постучали.

Наоми открыла.

– Да? – сказала она симпатичному молодому мужчине, стоявшему на пороге.

– Мне надо увидеть Руфь, – ответил он.

– Пожалуйста, проходите. Она дома, – Наоми была шокирована тем, что мужчина спрашивает Руфь – замужнюю даму. Однако не ее дело было вмешиваться. Она просто позвала:

– Руфь, к вам пришли.

Руфь поднялась из-за туалетного столика. Она прошла в прихожую. Увидев мужчину, она крепко его обняла. У Наоми отпала челюсть, когда она увидела, что Руфь касается какого-то незнакомца. Потом Руфь сказала:

– Михаэль! Что тебя привело?

– Понимаешь, это моя жена, Сара… Она рожает. Ты ей нужна.

– О, конечно. Она раньше срока, да?

– Да, должна была родить в следующем месяце. Я очень за нее беспокоюсь, – сказал Михаэль.

– Подожди тут. Я быстро соберусь. Одну минуту, – извинилась Руфь.

– Так вы акушерка? – спросила Наоми. Это очень ее впечатлило.

– Да, – Руфь кивнула. Она подошла к столику и взяла кожаную сумку. Потом вернулась к Михаэлю.

– Идем.

– Но… – Михаэль заколебался. – Я не могу присматривать за остальными детьми, пока Сара рожает. Я не справлюсь один. Я слишком нервничаю. Может, эта юная леди поможет нам с ребятишками, пока рождается младенец?

Он кивнул на Шошану, которая сильно покраснела от смущения.

– Нет. Уже больше семи, комендантский час. Ей нельзя покидать квартиру. Если нацисты поймают ее на улице, кто знает, что они с ней сделают, – вмешался отец Шошаны.

– Но она нам нужна. Пожалуйста, умоляю вас. Это мицва! – воскликнул молодой человек.

Хершель Айзенберг искренне не знал, как поступить. Это действительно мицва – помочь кому-то в пору нужды, а он верил в то, что с ближними надо обращаться по-доброму, как велит Тора. Хершель растерялся.

– Ты можешь пойти помочь, Шошана? – спросила ее мать.

– Ей нельзя никуда ходить с посторонними, тем более ночью, – перебил Хершель, не дав дочери ответить на вопрос.

– Вы меня удивляете, пан Айзенберг. Уж кому-кому, а вам-то надо знать, что такое мицва. Вашу дочь призывает нуждающийся муж, чтобы помочь с детьми. Вы просто обязаны дать дочери возможность сделать доброе дело, – настаивала Руфь.

– Это действительно мицва, – сказала Наоми тихим голосом.

– Нам нужна помощь, – повторила Руфь.

Хершель посмотрел на дочь.

– Думаю, вы правы. Но будь очень осторожна, – сказал он.

Никто не ждал от Шошаны ответа, когда мать спрашивала, сможет ли она пойти. Решение приняли за нее. Но Шошане было все равно. Она была потрясена гениальным планом, который Руфь так ловко провернула.

– Идем, Шошана, – позвала Руфь. – Я приведу ее обратно домой, как только родится ребенок.

Хершель кивнул.

– Веди себя хорошо, – сказал он Шошане.

– Да, папа.

– И пожалуйста, будь очень осторожна, – добавила Наоми.

Глава 28

Пока они шли к кафе, на Шошану навалилось чувство вины.

– Я ненавижу врать. Это грех, – сказала она.

Руфь достала тюбик губой помады из черной кожаной сумки, которую взяла с собой, и подкрасила губы.

– Я думала, это медицинская сумка. Я поверила, что вы правда акушерка, – сказала Шошана. – Сумка выглядит как настоящая.

– Это моя косметичка, – рассмеялась Руфь. – Хочешь попробовать помаду? У меня есть одна, красная, она будет великолепно на тебе смотреться.

– О нет, спасибо, – ответила Шошана, чувство вины у которой нарастало с каждой минутой. Повисла короткая пауза, после чего Шошана призналась: – Я ужасно себя чувствую из-за всего этого. Думаю, мне лучше вернуться домой. Я солгала родителям. Это неправильно.

– Позволь себе насладиться этим вечером. Хоть на пару часов ты вырвалась из отцовской хватки. Так не порти себе настроение мыслями о нем. Очень скоро ты снова окажешься у него под ногтем, – фыркнула Руфь.

Шошана обдумала ее слова и кивнула. Руфь права. Каким-то образом мне надо заставить замолчать эти голоса у меня в голове, которые твердят, что я совершаю грех и что так нельзя.

Руфь спросила на ходу:

– А ты знаешь, что у нас в гетто организовали школу, куда могли бы ходить твои сестры? Конечно, это не мое дело, но очень плохо, что они не учатся с другими детьми. Я отправлю туда Юсуфа, как только он подрастет. Хочу, чтобы он умел читать и писать. Чтобы зажил хорошей жизнью, когда этой власти и Гитлеру придет конец.

– Ну, мы можем только надеяться, что им придет конец. Кто знает, что может случиться? Возможно, это никогда не закончится, – заметила Шошана.

– Может, и нет. А может, и да. А если да, то твоим сестрам не помешает уметь читать и писать. Ты так не думаешь?

– Папа никогда не отправит их в светскую школу вроде этой. Он едва согласился, когда младший брат моей мамы, Шломо, взялся учить меня читать и писать. Папа дал позволение лишь после того, как Шломо пообещал ему, что я буду читать только разрешенные книги. Только религиозные. И то мой отец сопротивлялся. Но мне повезло, Шломо настоял на своем, и теперь я могу читать и писать.

– А он здесь?

– Кто?

– Шломо.

– Ах, нет. К сожалению, он всегда был очень болезненный. Умер несколько лет назад от какой-то болезни крови. Я мало что про это знаю, но он сильно болел. Я очень по нему скучаю. Вам бы он понравился. Он был настоящий мыслитель. Вот как вы.

Руфь покосилась на Шошану и рассмеялась. Потом похлопала ее по плечу.

То, что Руфь называла кафе, оказалось вовсе не кафе. Это была маленькая квартирка, где жили несколько музыкантов. Вход туда, чтобы послушать музыку, был бесплатным. Еду и напитки, которые музыканты покупали на черном рынке, можно было получить за деньги.

– Весьма изобретательно, правда? – заметила Рут. – Эти люди поселились вместе и организовали подобие кафе, чтобы не пропадали их таланты. Конечно, нам разрешается держать кафе и устраивать развлечения в дневное время, но после наступления комендантского часа нацисты хотят, чтобы мы сидели по домам. Кто они такие, чтобы диктовать нам, что делать? Мы взрослые люди, не правда ли? У нас должно быть право ходить куда угодно и после наступления темноты. И, давай смотреть правде в глаза, здесь, в гетто, мы еще больше нуждаемся в развлечениях, чем в обычном мире. Ты согласна?

Шошана пожала плечами. Она никогда в жизни не развлекалась, если только не называть развлечением службу в синагоге. Поэтому все это было ей в новинку.

Руфь продолжала:

– Что мне здесь больше всего нравится, так это то, что мы у них дома. За закрытыми дверями мы можем делать, что хотим. Нацисты ничего не знают. А если и знают, им наплевать.

Квартира мало отличалась от той, где жили Шошана и Руфь. Она была маленькая и грязная. Но сегодня ее заполняли музыка и танцы. Койки, на которых музыканты спали, были сдвинуты к стенам. Певица, женщина средних лет с вьющимися темными волосами, мурлыкала любовную песню. Стульев было мало, и все они были уже заняты. Поэтому Шошана прислонилась к стене и прикрыла глаза. Позволила музыке литься в ее душу. Покачиваясь ей в такт, она скоро забыла, где находится. Все ужасы гетто испарились. Она даже забыла про отца и чувство вины перед ним. Ее тело раскачивалось взад-вперед, отдавшись музыке. За исключением негромкой мелодии, в комнате было совсем тихо.

Потом место певицы занял какой-то юноша.

– Дамы и господа, – сказал он. – Я хочу сделать объявление. Сегодня у нас особая гостья. Уверен, многие из вас слышали, как она поет. Давайте все поприветствуем Руфь Клофски. Возможно, если мы как следует поаплодируем, она споет для нас.

Гости начали аплодировать. Руфь встала и подняла руки. Потом поклонилась и прошла к сцене. Шошана затаила дыхание. Она не знала, что Руфь – знаменитость. Но, конечно, откуда мне было знать? Мы в штетле понятия не имели, что происходит в мире вокруг.

Руфь запела веселую песенку; зрители хлопали и пританцовывали. Когда она закончила, все стали кричать «бис!» Однако Руфь снова подняла руки, покачала головой и вернулась к Шошане.

– Вы так красиво пели!

– О, спасибо большое! – Руфь погладила Шошану по руке. – В дневное время я выступаю в настоящем кафе. Как ты знаешь, они все закрыты по вечерам из-за комендантского часа. Уверена, ты сможешь как-нибудь улизнуть от родителей и послушать мое выступление, если захочешь.

– Да, думаю, я могу сказать, что иду на прогулку. Но я ненавижу лгать, – сказала Шошана, и ей стало стыдно, потому что она знала – ей придется солгать опять. Как легко мне дается ложь! Похоже, я и правда грешница.

В десять часов музыка закончилась. Шошане стало грустно, что этот волшебный вечер подходит к концу. Это было так красиво! Вот бы музыка продолжалась вечно…

– Спокойной ночи всем и спасибо, что пришли. Будьте осторожны по дороге домой, – сказал один из музыкантов, и гости начали покидать квартиру.

Руфь повернулась к Шошане.

– Так, последняя часть всегда самая сложная. Нам надо быть очень внимательными. Нельзя, чтобы нас поймали на обратном пути. За нарушение комендантского часа строго наказывают.

Сердце у Шошаны быстро застучало. Она уже начинала думать, что совершила ошибку. На улицах нацисты. Она слышала, как они громко разговаривают и иногда хохочут. Руфь брала ее за руку, и они прятались в тени, дожидаясь, пока нацисты пройдут мимо, прислушиваясь к их шагам, а потом снова пускались шагать в сторону дома. Руфь время от времени останавливалась, чтобы оглядеться по сторонам. Свернув за угол, от которого было уже рукой подать до их дома, они услышали тяжелую поступь двух нацистских охранников по мостовой. Руфь потянула Шошану в переулок за соседним зданием, где они спрятались, слушая стук собственных сердец и учащенное дыхание, пока опасность не миновала.

– Я никогда в жизни так не боялась, – призналась Шошана, когда они подходили к подъезду.

– Я знаю. И всегда есть искушение остаться дома и позволить этим нацистам взять над нами верх. Но мы не можем позволить им распоряжаться нашей жизнью, правда же? Мы должны делать то, что любим, даже если это стало опасным. Это ведь и есть жизнь. Если только и делать, что дрожать от страха, то лучше уж сразу умереть.

Шошана кивнула. Но ее сердце по-прежнему отчаянно колотилось, когда они поднимались по лестнице к своей квартире. Почти бегом они преодолели три пролета и тихонько отперли дверь. Всю жизнь Шошана по ночам слышала отцовский храп. Поэтому, когда они пришли, а храпа не было, она сразу поняла, что отец не спит. Тем не менее он не сказал ни слова Шошане или Руфи, когда они разошлись по своим половинам, разделенным простыней, и стали укладываться. Шошана видела его тень в темноте и опять мучилась чувством вины. Но лежа в постели с закрытыми глазами, она продолжала слышать музыку в своей голове. Она тихонько вздохнула: это был невероятный вечер. А потом заснула.