Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 34. Зима 1941 года

Зима выдалась морозной; даже в квартире стоял леденящий холод.

У семьи, сменившей родителей Шошаны, был сын на несколько лет старше Юсуфа, и Юсуф повсюду ходил за ним, пытаясь втянуть в игру. Иногда другой мальчик играл с ним, потому что ему больше нечем было заняться, но обычно он старался сбежать во двор и найти там детей постарше, а Юсуфа оставлял в квартире плакать и добиваться внимания матери. Руфь любила своего сына. Шошана это видела, как и то, что Руфь просто не создана была быть матерью. Шошана никогда не спрашивала ее о детстве, но понимала, что у Руфи нет привычки заботиться о младших. Шошана растила близняшек с самого рождения. Мать научила ее всему касательно детей. Когда Юсуф баловался, что происходило практически постоянно, Руфь выходила из себя и злилась на него. Шошане приходилось занимать ребенка, чтобы Руфь могла отдохнуть.

Шошана поняла, что с мальчиком неладно, когда однажды утром в конце февраля Юсуф не поднялся с постели. С самого дня их знакомства Юсуф просыпался еще до рассвета. Он совсем не умел тихонько играть в одиночку. Мальчик был такой шумный, что будил всех в квартире. Но в это утро Юсуф никого не побеспокоил. Шошана привыкла, что он поднимает ее. Когда этого не произошло, что-то внутри нее зашевелилось, заставив проснуться. Она открыла глаза, перевернулась и поглядела на него. Он казался таким крошечным, когда лежал на полу, завернувшись в одеяла, которые служили ему постелью. Шошана встала и подошла к ребенку. Приблизившись, она заметила, что он дрожит и у него стучат зубы. Юсуф сосал палец.

Руфь не обратила внимания, что ее сын залежался в постели дольше обычного. Она крепко спала и тихонько похрапывала. Остальные обитатели квартиры, включая второго мальчика, тоже спали. Но когда Шошана взглянула на Юсуфа, у нее по спине побежал холодок. Что-то было не в порядке. Она наклонилась к Юсуфу. Его глаза были открыты. Тем не менее он лежал тихо. Увидев Шошану, он протянул к ней руки и обнял за шею. Она прижала его к себе. С тех пор как она начала уделять ему внимание, Юсуф полюбил ее и стал доверять. И вот она держала его в объятиях, и у нее разрывалось сердце. Его дыхание было прерывистым и хриплым. Шошана положила мальчика обратно и осторожно потрогала ладонью его лоб. Встревоженная тем, какой он горячий, она наклонилась и поцеловала лобик ребенка.

– Я сейчас вернусь, – шепнула она. Подходя к кровати Руфи, она думала: Я бы предпочла проснуться от его шумных игр, чем видеть его таким. Она встала над спящей Руфью и осторожно потрясла ее за плечо. Руфь приоткрыла глаза и, сонная, уставилась на Шошану.

– Кажется, Юсуф заболел, – прошептала Шошана тихонько, чтобы не побеспокоить остальных в квартире.

– Заболел? А что с ним?

– Не знаю. Он лежит совсем тихо, и у него горячий лоб. Я беспокоюсь.

Руфь быстро села. Потерла глаза, потянулась и выбралась из постели. Она подошла к ребенку.

– Тебе нехорошо? – спросила Руфь у сына.

Юсуф кивнул. Его лицо было красным и опухшим.

– Позови Шошану, – попросил он.

Руфь оглянулась на Шошану. В ее глазах были ужас и тревога. Они обе знали, что люди умирают в гетто каждый день, в первую очередь – дети. Очень мало кому из них удавалось выживать в таких условиях.

– Ты можешь сбегать за врачом? – попросила Руфь Шошану.

– Да, конечно. Сейчас оденусь и сбегаю. И сразу же вернусь, – сказала Шошана, думая, что ей придется быть очень осторожной из-за комендантского часа.

– Нет, Шошана, побудь со мной! – простонал Юсуф.

Шошана присела рядом с ним на корточки и погладила по голове.

– Мама с тобой побудет. Я схожу за доктором, чтобы он тебя полечил. Но я вернусь очень быстро, – она поцеловала Юсуфа в полыхающий лоб. Потом быстро оделась и выбежала из квартиры.

Рассвет еще не начался. Она знала, что выходить из дому так рано запрещается, и если охранники поймают ее, то наверняка накажут. Но она должна была привести доктора. Если упустить время, Юсуф может умереть до окончания комендантского часа. Чем скорей придет помощь, тем больше у него шансов. Ближайший доктор жил в трех улицах от них. Он занимал небольшую квартирку над своей приемной. Нацистов на улице не было, и всю дорогу Шошана бежала. Добравшись, она с силой постучала в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем девичий голос откликнулся из-за двери:

– Кто там? Что вам нужно?

– Мое имя Шошана Айзенберг. Я живу в нескольких улицах отсюда. Заболел маленький мальчик из моей квартиры. У него лихорадка. Мать осталась с ним дома, но нам нужен врач – как можно скорее.

Дверь распахнулась.

– Входите, – сказала девочка. Она была миниатюрная, с вьющимися темными волосами, ниспадавшими на худенькие плечи. Она выглядела совсем юной, но по ее поведению Шошана предположила, что ей лет пятнадцать.

– Пожалуйста, подождите здесь. Я позову дедушку.

Шошана осталась ждать в темном коридоре. Оглядевшись, она увидела нескольких человек, спавших на полу. Она не могла точно сказать, сколько их было, но в полутьме насчитала пятерых. В квартире пахло смесью алкоголя и пота. Похоже, даже доктору приходится жить в тесноте и грязи.

– Да? – доктор подошел к Шошане; его седые волосы стояли дыбом. Он выглядел утомленным и неприбранным. Очки сидели на самом кончике носа. Не будь ситуация столь опасной, Шошана сочла бы это комическим. Но сейчас ей совсем не хотелось смеяться. Старик выбивался из сил, пытаясь помогать больным и умирающим в гетто.

– В одной квартире со мной живет маленький мальчик. Он сильно заболел. У него жар. И, понимаете, обычно он очень активный, а сегодня даже не встал с постели. Пожалуйста, нам нужна ваша помощь. Вы сможете прийти?

Старый доктор кивнул. Потом сказал:

– Подождите здесь. Я сейчас. Только возьму саквояж.

Вместе они медленно, в молчании, прячась в тени, двинулись в сторону дома Шошаны. Она и не заметила, насколько согбен старик, пока не пошла с ним рядом. Ей было видно, что каждый шаг дается ему с трудом, и она очень его жалела. Но он стремился помогать людям, и это вызывало у Шошаны восхищение. Когда они вошли в квартиру, старый доктор опустился на колени возле Юсуфа, который смотрел на него широко раскрытыми перепуганными глазами.

– Не бойся, – сказал доктор. – Я пришел тебе помочь.

Он дотронулся до щеки Юсифа и его лба.

– Высокая температура, – сказал он Руфи и Шошане, которые стояли рядом, дожидаясь вердикта.

Шошана кивнула. Юсуф по-прежнему был невозможно тихий. Это было так на него непохоже, что Шошана занервничала еще сильней.

– Он кашляет? – спросил доктор.

– Да, и говорит, что у него болит голова, – ответила Руфь.

Проснулся Исаак, муж Руфи. Он встал рядом с ними. У него в глазах блестели слезы.

– Он выздоровеет? – спросил Исаак у врача.

– Идемте, – откликнулся тот. Он отвел Шошану, Руфь и Исаака в другой конец комнаты, где Юсуф не мог их слышать. Там доктор сказал: – Ребенок очень болен. Я бы и хотел сказать, что он поправится, но правда в том, что я не знаю. Он очень маленький и худой. И… боюсь, у него тиф.

– Тиф, – охнула Шошана и трижды сплюнула. – Что мы можем для него сделать?

– Боюсь, немного, – старик вздохнул, потом продолжил: – Постарайтесь заставить его выпить чаю и что-нибудь съесть, если сможете.

– А есть лекарство, которое могло бы ему помочь? – спросила Руфь.

– Мне очень жаль, – сказал доктор. – Просто устройте его поудобней.

Потом он взял свой саквояж и ушел.

Руфь с Исааком уставились друг на друга. Они словно поняли наконец, что их сын уязвим и что им следовало бы относиться к нему внимательней. Теперь они могли лишиться его навсегда.

Шошана вернулась к Юсуфу. Она встала на колени с ним рядом и зажмурила глаза. Тихим голосом она начала молиться. Руфь посмотрела на нее. В прошлом она высмеивала веру Шошаны в бога. Говорила, что нельзя верить в то, чего никогда не видел. Поклонение Шошаны Хашему она называла предрассудками и чушью и часто повторяла:

– Ты не была бы такой богобоязненной, не вырасти ты в религиозной семье. Я рада, что мои родители позволяли нам думать самостоятельно. И лично я ни в какого бога не верю.

Шошана не спорила с ней. Но она была свидетельницей божьих вмешательств. И ощущала его присутствие в своей жизни. Что бы ни говорила Руфь, Шошана хранила свою веру.

Однако сегодня Руфь не была такой непримиримой. Она впала в отчаяние и нуждалась в помощи. Глубокая морщина залегла меж ее бровей. Руфь подошла к Шошане и сказала:

– Хотела бы я знать, чем ему можно помочь! Ему нельзя умирать. Просто нельзя. Он совсем маленький. Черт подери, Шошана, он же просто ребенок!

Ни Шошана, ни Исаак не произнесли ни слова. Тогда Руфь встала на колени на пол рядом с Шошаной. Дрожа, она взяла Шошану за руку и молча начала молиться вместе с ней.

Однако Господь уже решил судьбу Юсуфа, и, сколько они ни молились, это не помогло. Мальчику пришло время покинуть гетто. Три дня спустя, также на рассвете, он испустил последний вздох. Шошана плакала, а Руфь осыпала проклятиями Бога, и доктора, и нацистов, пока у нее не сорвался голос. Тогда она рухнула на пол и зарыдала.

Глава 35

С потерей ребенка отношения между Руфью и Исааком изменились. Было ожидаемо, что в своем горе они перестанут по ночам заниматься любовью. Но Исаак вообще почти не разговаривал с женой. И со временем ситуация не улучшалась. Потом, как-то ночью, когда все лежали по кроватям, Шошана подслушала, как Руфь просит Исаака поговорить с ней. Он согласился.

– Мы потеряли сына. Мое сердце разбито, – начала Руфь. – И у меня такое чувство, что я потеряла и тебя тоже.

– Между нами ничего не осталось. Прости. Но я хочу развод, – ответил Исаак. – Я больше не могу оставаться с тобой. Я понял, что хочу жену, которая будет заботиться обо мне и наших детях, а не встречаться с другими мужчинами, женщинами и… в общем, ты понимаешь.

– Развод? – спросила Руфь. – Я только что лишилась Юсуфа. Теперь и ты меня бросаешь?

– Я больше не хочу так жить, Руфи! И я знаю тебя. Знаю, что ты не можешь искренне мне пообещать быть верной. Ты как птичка. Если держать тебя в клетке, ты умрешь. Ты слишком свободный человек, чтобы быть женой и матерью. Твое пение означает для тебя больше, чем твоя семья.

Руфь замолчала. Она не плакала. По крайней мере, Шошана этого не слышала. Долгое время они ничего не говорили. Потом Руфь произнесла:

– Ладно. Раз ты так хочешь, уходи. Уходи прямо сейчас. Убирайся отсюда. Не желаю больше тебя видеть.

Занавеска между ними была тонкой. Шошана слышала каждый шорох. Похоже, Исаак начал собирать свои немногочисленные пожитки. Потом подошвы его ботинок простучали по полу. Дверь квартиры тихонько открылась и захлопнулась. Рут пробормотала себе под нос:

– Проваливай к черту.

Шошана подумала было подойти к Руфи. Но она не знала, что ей сказать. Поэтому просто лежала в кровати, притворяясь спящей.

На следующее утро, когда Шошана проснулась, Руфь уже не спала. Она сидела на стуле, потягивая эрзац-кофе – горькую жижу, сваренную из цикория.

– Этот кофе просто ужасный, согласна? – обратилась она к Шошане, качая головой. – Как же я скучаю по настоящему!

Шошана кивнула. Потом сказала:

– Это не страшно. По крайней мере, у нас есть что выпить горячего, правда?

Руфь улыбнулась.

– Пожалуй, – ответила она. На несколько мгновений повисла пауза, а потом Руфь сказала:

– Исаак – негодный ублюдок. Этой ночью он меня бросил.

– Мне очень жаль, – вздохнула Шошана. – Я могу как-то помочь?

– Как тут поможешь? Может, ты и была права. Может, бог существует. Может, он наказывает меня. Он забрал моего сына, а теперь и мужа.

– Я не знаю, что тебе сказать, – ответила Шошана, а сама подумала: Он хочет другой жизни, которую ты не можешь ему дать. Думаю, тут виноват не Бог, а твой собственный выбор.

– Так и не говори, – отрезала Руфь. Потом поглядела на Шошану, явно обиженную ее резкой отповедью. – Слушай, прости. Я не хотела срываться на тебя. Просто мне обидно. С другой стороны, если уж говорить честно, могу ли я винить Исаака? Он хотел другой жизни. Не такой, как у нас. Он имеет на это право, верно?

Шошана пожала плечами. Потом кивнула.

– Ну и вот. Я ничего не могу поделать. Так что же? Жизнь продолжается. Продолжается же?

Шошана снова кивнула.

– Я сегодня работаю в кафе. Хочешь пойти?

– Да, я с удовольствием. Но сначала надо получить продуктовые карточки.

С тех пор как родители Шошаны ушли, она начала постепенно меняться и сама это замечала. Перестала соблюдать кошер. Причина была в том, что для его соблюдения ей пришлось бы постоянно убирать за всеми в квартире. Тарелки у них были наперечет; никто не брал новые для разных продуктов. Для начала и продукты они получали некошерные и радовались, что у них есть хоть какая-то еда. Шошана знала, что могла бы ходить на общественную кухню. Но там она всегда чувствовала себя неловко.

А теперь, что еще тяжелее, боялась встретиться там с отцом, хотя очень бы хотела увидеть мать и сестер. Ей приходилось питаться дома, но Руфи она призналась, что сожалеет об отказе от кошера. Руфь подняла ее на смех.

– Я никогда об этом не заботилась. Куча лишней работы без всякой причины, – сказала Руфь. – Если уж ты так жалеешь и хочешь соблюдать кошер, я не против. Ходи на общественную кухню. Потому что я не буду держать два набора тарелок и всего прочего. Тут и на один-то едва хватает места.

Шошана не ответила. Она знала, что все остальные в квартире придерживаются того же мнения, что и Руфь. И хотя она продолжала бы питаться кошерно, будь ее родители рядом, сейчас было проще от этого отказаться.

Но в целом Шошана была в восторге от Руфи. С ней было интересно, весело и легко. Но иногда Руфь бывала грубой и жестокой. Из-за своей легкомысленности она задевала чувства Шошаны. Но та понимала, что сделала свой выбор, и теперь у нее нет других друзей и семьи, на которых она могла бы опереться. Если не считать Руфи, она была в гетто одна. Никто из штетла не разговаривал с ней при встрече на улице. Руфь была ее единственной компанией, и Шошана мирилась с ее приступами дурного настроения.

Глава 36

Сидение в кафе стало обычным времяпрепровождением Шошаны. Каждый день Руфь приглашала ее подняться на сцену и спеть вместе песню или две. Для Шошаны музыка никогда не теряла своей магии. Так легко было, сидя в кафе, отдаться ее красоте и прелести. Шли недели. Она могла бы быть счастлива, но над ней словно нависло темное облако. Каждый раз, когда она встречала кого-нибудь из штетла, люди отводили глаза, а потом переходили на другую сторону улицы, чтобы не заговаривать с ней. Она знала, что они о ней думают, потому что видела, как других изгоняли из общины, когда она была маленькая.

Она слышала, что ее родители говорили об этих нечастных, сбившихся с пути. Теперь она стала одной из них, и это причиняло ей боль. Она сама выбрала свою жизнь, но иногда, оказавшись в одиночестве, задумывалась, правильный ли сделала выбор. Возможно, она была бы счастливей, став женой Альберта. Я могла бы уже забеременеть, – думала Шошана. В любом случае, сейчас, когда она открыто зажила светской жизнью, Альберт уже точно не женился бы на ней. Даже если бы он захотел, родители бы ему не позволили.

Однажды, идя за покупками, Шошана увидела на другой стороне улицы отца. Она смотрела прямо на него. Он ее тоже заметил – на секунду их взгляды встретились. Но он не улыбнулся и ничем не выдал, что скучает по ней. Отец глядел сквозь Шошану. У нее защемило сердце при виде оторванного лацкана на его пиджаке, означающего, что он по-прежнему в трауре. Как будто она умерла. От этой мысли Шошане стало невероятно грустно. Ей захотелось подойти к нему и, упав на колени, молить о прощении. Но она не могла. Вместо этого она так и осталась стоять, глядя ему вслед, и ладони ее потели все сильнее, пока он не скрылся из виду.

Время от времени Шошана исполняла несколько песен вместо Руфи. В такие дни Руфь настаивала, чтобы они делили заработанные деньги. Это были любимые дни Шошаны. Руфь вызывала ее на сцену, и она исполняла несколько последних номеров. Шошана прикрывала глаза и позволяла музыке полностью себя захватить. О, как ей нравилось петь, и как она наслаждалась тем, что люди ее знают, приходят ее послушать, аплодируют ей и любят ее голос. Стоило ей подняться на сцену, как все принимались хлопать.

Как-то вечером, закончив петь, Шошана поклонилась и сошла со сцены. Она направилась к своему столику, сопровождаемая громкими аплодисментами. У нее на лице играла улыбка, и несколько секунд ее сердце было полно радости. Но становилось поздно, приближался комендантский час, и пора было возвращаться домой. Они с Руфью всегда уходили из кафе вместе и пешком шли до дома. Но сегодня она огляделась и не увидела Руфи. Спросила у владельца кафе, где она, и тот кивнул:

– Да, я ее видел. Она на улице. На заднем дворе. За зданием. Но я не думаю, что это хорошая идея – пойти за ней. Лучше присядь за столик и подожди.

– С ней все в порядке?

Владелец пожал плечами.

– По-моему, она бизл мешуга. Малость сумасшедшая, но кто я такой, чтобы судить? Ты же знаешь, что за народ артисты.

– Возможно. Но уже поздно, и нам надо домой, поэтому я лучше выйду и позову ее.

– Делай, как знаешь. Но, боюсь, ты можешь удивиться.

Шошана не поняла, на что намекал владелец. Все, что она знала, – Руфь на заднем дворе, и им надо поторопиться, чтобы успеть на рынок – отоварить карточки, оставшиеся от пайка. В квартире не было ни крошки еды. А до комендантского часа оставалось каких-то сорок пять минут. Шошана покачала головой. Иногда меня просто возмущает, что Руфь такая безответственная, – подумала она. Выйдя из кафе через задние двери, Шошана поглядела налево и увидела Руфь, прижатую к стене здания. Смутившись, она сразу отвела взгляд. Как Руфь может быть настолько распущенной! Но это было еще не самое страшное. Челюсть Шошаны отпала, когда она поняла, что на мужчине, с которым Руфь занималась сексом, форма офицера СС.

Глава 37

Шошана вернулась обратно в кафе. Она не знала, как позвать Руфь, поэтому прождала внутри, пока не наступил комендантский час. Руфь так и не показалась. Преодолев стыд и смущение, Шошана опять вышла на задний двор, но Руфи там не было. На рынок она опоздала, все уже закрылось. Шошана поспешила домой.

За то время, что они с Руфью знали друг друга, Шошана никогда не сердилась на нее и не ссорилась с подругой. Но сегодня она волновалась за Руфь и с каждым часом ощущала все большую уверенность, что с ней что-то случилось. На этот раз она зашла слишком далеко. Боюсь, нацисты воспользовались ею и убили, чтобы закрыть ей рот. Отношения между немцами и евреями вне закона. Он запросто мог ее убить и сбросить в реку, чтобы его не поймали и не обвинили, – думала Шошана. Она была в ужасе. От одной мысли, что Руфь лежит где-нибудь мертвая, ей становилось дурно, но в то же время она злилась на Руфь, что та была так глупа и поставила себя в столь уязвимое положение.

В квартире совсем нечего было поесть. Но Шошана не чувствовала голода. Она была слишком расстроена, чтобы думать о еде. Другая семья, въехавшая на место родителей Шошаны, сидела за ужином. Он был скромный, но жена предложила Шошане тарелку супа.

– О нет, спасибо вам, – ответила Шошана, зная, что супа едва хватит на них самих. Чтобы позволить им поесть спокойно, она прошла за занавеску и присела на свою койку. Слушая разговоры за столом, рассказы членов семьи о прошедшем дне, Шошана чувствовала себя ужасно одинокой. Я скучаю по сестрам. До сих пор помню, как в нашем доме в штетле звенел их смех. И я скучаю по маме, по ее теплым объятиям, ее куриному супу. И даже не знаю, почему, но я скучаю по папе. Когда он был доволен и в хорошем настроении, то очень смешно шутил. Шошана испустила тяжелый вздох. Выйди я за Альберта, у меня мог бы родиться собственный ребенок. Но, с другой стороны, хотела бы я родить ребенка в этом месте? Наши жизни в гетто постоянно подвергаются опасности. Столько детей умирает! Я должна быть благодарна Хашему, что у меня нет ребенка, по крайней мере, не сейчас и не здесь.

Взяв одну из религиозных книг, которые отец позволял ей читать, из своего маленького чемоданчика, Шошана открыла ее и постаралась сосредоточиться. Слова расплывались перед ее глазами. Руфь была единственным, что у нее осталось, а теперь Шошана была уверена, что Руфь мертва. Как я довела себя до такого? Почему оказалась в такой ситуации?

Долго, очень долго Шошана размышляла об этом, лежа на койке и то погружаясь в сон, то просыпаясь. Было уже очень поздно, второй час ночи, когда ее разбудил стук входной двери. В квартире было темно, все остальные давно спали. Шошана рывком села на постели и увидела в лунном свете тень Руфи на стене. Ее охватило облегчение. Она потихоньку встала и подкралась к подруге.

– Что с тобой случилось? – сердито прошептала она. – Где ты была? Я чуть не умерла от тревоги.

– Гуляла с новым ухажером, – ответила Руфь.

Легкомысленность ее тона взбесила Шошану. Ей хотелось закричать, ударить ее, сделать что-нибудь, чтобы Руфь почувствовала свою ответственность.

– Я видела вас с ним на заднем дворе, – сказала Шошана. – Тебе должно быть стыдно!

Руфь лишь хохотнула.

– Ты меня попрекаешь? Становишься как твой отец?

– Не надо вмешивать сюда моего отца. Ты ужасно себя ведешь. Постыдно. Я начинаю думать, что сделала ошибку, когда так увлеклась тобой. Мне хотелось во всем быть на тебя похожей. Я стремилась освободиться от всех ограничений. Но теперь я вижу, что не стала свободной. Я просто одна.

– Шошана, ты никогда раньше так не говорила! – в голосе Руфи слышались искреннее потрясение и озабоченность. – Всегда поддерживала меня и то, что я делаю. Потому я и доверилась тебе. Ты стала моей лучшей подругой. Но если тебя не устраивает мое поведение, я могу съехать. Завтра же пойду в Юденрат и спрошу, нет ли у них другой квартиры.

Шошана испустила долгий вздох. Тревога за Руфь и последовавшая за ней ссора вымотали ее.

– Я не хочу, чтобы ты съезжала, – увидев, что Руфь нисколько не смягчилась, она добавила: – Прости.

Однако извинилась Шошана не от всего сердца. Ее руки по-прежнему были сжаты в кулаки, и она злилась на себя за слабость.

– Прости, но я должна тебе сказать, что ты играешь с огнем с этим нацистом.

– Он хороший парень. Не такой, как остальные здешние охранники. Он добрый и веселый и, да что там, он мне нравится. Знаешь, до того, как нас сюда притащили, я встречалась со многими немцами. Мне известно, что большинство из них до сих пор не испытывают к нам никакой ненависти. Многим просто пришлось вступить в нацистскую партию. Он как раз из таких. Не настоящий нацист. Просто так сложились обстоятельства, – сказала Руфь. – Ему нравится мое пение, он любит свинг и джаз, вообще всю музыку, которую запрещают эти мерзкие нацисты. И… кстати, у него есть имя.

Шошана кивнула.

– О да, я не сомневаюсь, – ответила она, не скрывая сарказма.

– На будущее – его зовут Герман, – едким тоном прошептала Руфь. – Он родился и вырос в маленьком городке под Франкфуртом.

– Как мило, – сказала Шошана, – но, помнится, ты мне говорила, что предпочитаешь мужчин с принципами. Будь у него принципы, разве он согласился бы на такую работу?

– Я больше не собираюсь обсуждать его с тобой, – отрезала Руфь.

Судя по ее тону, продолжение разговора грозило полномасштабной ссорой, после которой Руфь могла съехать из квартиры. Несколько минут обе молчали. Потом Руфь, едва заметно улыбнувшись, сказала:

– Давай-ка лучше о приятном. Смотри, что я тебе принесла.

Она залезла в свою сумочку и вытащила оттуда колбаску, завернутую в белую салфетку, и большой ломоть пшеничного хлеба.

– Только погляди! Это все тебе. Настоящая колбаса и настоящий белый хлеб. А не эта бурая дрянь из опилок, которую тут называют хлебом.

– Да, это настоящий хлеб, – сказала Шошана, и на мгновение ее мысли вернулись к прекрасным плетеным халам и аппетитным булочкам на яйцах, которые она помогала маме выпекать к шаббату, пока они жили в штетле. Улыбка осветила ее лицо, когда она вспомнила, какие ароматы витали по дому, пока халы стояли в печи.

– А колбаска из настоящего мяса.

– Свинины, надо думать, – вставила Шошана.

– Какая разница! Ты ведь все равно больше не соблюдаешь кошер. Я имею в виду, не держишь тарелки раздельно и все остальное. Так почему бы и не свинина? Мы сто лет не видели мяса. Я подумала, что ты обрадуешься. Ну же, попробуй!

– Я лучше не буду, – покачала головой Шошана.

Руфь положила колбаску перед ней, но Шошана отвернулась. Тогда утомленным тоном Руфь спросила:

– Ты все еще на меня сердишься?

– Дело не в том, что я сержусь, Руфь. Я боюсь за тебя. Боюсь, что на этот раз ты заигралась. Чем дальше мы держимся от нацистов, тем безопаснее. Закрутить с охранником в гетто – не самый умный ход.

– Может, да, а может, и нет. Герман может оказать нам немало услуг, если захочет. И я ему нравлюсь. Так почему бы нет? Что мне терять?

– Свою жизнь? Я не доверяю им, Руфь.

– Он мужчина и ничем не отличается от других мужчин. Разве что на нем военная форма, и у него есть власть и связи, чтобы облегчить нашу жизнь.

– Я просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – вздохнула Шошана.

– Не случится. И перестань надо мной кудахтать, как квочка. По крайней мере, съешь хлеб. Знаю, ты сегодня ничего не ела, потому что мы не попали на рынок. А в квартире не было и крошки.

– Я и правда не ела.

– Ну так давай, поешь. Хотя бы только хлеб! Будешь?

Шошана кивнула. Она взяла хлеб и откусила маленький кусочек. Как только он оказался у нее во рту, ее обуял нестерпимый голод. Он разделалась с хлебом и запила его кружкой воды. Но заставить себя съесть колбасу так и не смогла.

– Ну что, ты не будешь? – спросила Руфь, указав на нее.

– Нет, прости. Просто не могу. Но большое спасибо, что принесла все это мне. Ты очень добра, – сказала Шошана.

– До чего ж ты вежливая и воспитанная, моя юная подружка, – без всякой язвительности сказала Руфь. – Значит, не будешь? Ну, не пропадать же ей. Я сама съем.

Шошана не могла винить Руфь за то, что та ест колбасу. Она никогда не соблюдала кошера, а мясо в гетто попадало крайне редко. Евреи получали мизерные пайки, и все постоянно ходили голодные.

Закончив есть, Руфь сказала:

– Я с ног валюсь. Давай-ка отдохнем.

– Хорошо, – согласилась Шошана.

Они легли в постели. Но Шошана не могла заснуть. Она лежала без сна еще долгое время после того, как дыхание Руфи стало медленным и размеренным, когда та заснула.