Текст книги "Близнецы из Аушвица. Ученик доктора Менгеле"

Автор книги: Роберта Каган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 38

На следующий день Герман решительным шагом вошел в кафе. Стоило ему появиться там в своей форме, все притихли. Единственным звуком осталось пение Руфи со сцены. Шошана сидела одна за столиком, попивая чай, и смотрела. Когда Руфь помахала Герману рукой, она поежилась. Руфь такая упрямая. Если она что решила, никого больше не станет слушать. Она делает, что хочет, и никому не позволяет контролировать ее. Эта самостоятельность – одно из качеств, которые в первую очередь понравились мне в ней. Но сейчас мне кажется, что она перегибает палку, и я боюсь за нее. Эти немцы нам не друзья, и я никому из них не доверяю. Не знаю, что за игру Герман затеял с ней. И я сомневаюсь, что она ему действительно не безразлична. Он ни за что не станет рисковать своей репутацией и тем более жизнью, открыто нарушая закон ради Руфи. Я знаю свою подругу и знаю, что она этого не понимает. Она видит только то, что хочет видеть.

С течением времени Руфь стала еще более дерзкой в их отношениях с Германом. Начала вести себя так, будто они не в гетто, а он – ее настоящий ухажер, а не охранник. Много раз Шошана видела, как Руфь подходит к Герману на улице, когда он разговаривает с другими охранниками-нацистами. Шошана стояла поодаль и смотрела, и по спине у нее бежал холодок, когда ее подруга смеялась и флиртовала с нацистами, будто они не представляют никакой опасности.

Всю зиму Руфь и Шошана пели в кафе. Это придавало смысл жизни Шошаны. У нее было куда пойти, чтобы сбежать от грязи, голода и страданий. Она часто задумывалась о том, сколько еще нацисты позволят кафе существовать. Они постоянно старались еще чем-нибудь осложнить евреям жизнь.

Руфь продолжала свою интрижку с Германом. Шошана была вынуждена признать, что он и правда к ней добр – по крайней мере, на текущий момент. Он часто приносил ей подарки – продукты, а однажды даже подарил шерстяное пальто. Оно было старое, поношенное, но зато теплое. Жизнь в гетто всегда была тяжелой, но особенно сложно им приходилось зимой. На ветвях деревьев и крышах висели сосульки. Иногда по дороге на рынок или в кафе Шошане попадались трупы людей, замерзших до смерти. Их глаза часто были открыты, и она ежилась: не только от холода, но и от того, что эти невидящие глаза как будто глядели на нее.

Если на улице стоял мороз, в квартире тоже было невыносимо холодно. И без того ослабевшее и изголодавшееся население гетто косили болезни. Муж из семьи, которая жила с Шошаной и Руфью, умер от дизентерии. Он болел несколько дней, а потом однажды утром просто не проснулся. Его жена плакала и кричала. Некому было прочитать по нему каддиш – молитву за мертвых. Их сын был еще слишком мал. Поэтому каждый день за него молилась Шошана. Жена, убитая горем, была ей очень признательна. В обмен она предложила Шошане часть их продуктовых карточек. Но Шошана отказалась.

– Вам надо кормить ребенка. Со мной все хорошо. Прошу, не беспокойтесь обо мне. Я не против делать это для вас, – сказала она.

Глава 39. 1942 год

Казалось, зима тянется вечно, но наконец-то пришла весна. И хотя Шошана скучала по своей семье и была заперта в гетто, приход весны оказал на нее то же действие, что и всегда. На деревьях раскрывались почки, крошечные стебельки травы пробивались сквозь камни тротуаров, стремясь к свету, светились золотом одуванчики, а в воздухе пахло землей и тающим снегом. От всего этого ее сердце пело, наполняясь надеждой и ощущением счастья.

Однако Герман в последнее время перестал появляться в кафе. Руфь пребывала в мрачном настроении. Она больше не приносила домой запасы теплых свитеров. Шошане хотелось спросить подругу, что произошло между ней и Германом, но она не осмеливалась. Руфь была сама не своя. Не хотела петь. Вместо этого она сидела дома и позволяла Шошане работать в кафе вместо нее. Когда Шошана возвращалась, Руфь сидела тихо, и если она задавала подруге вопросы, та выходила из себя и начинала кричать. В конце концов, не в силах это выносить, Шошана обратилась к ней:

– Я вижу, тебя что-то тревожит. Я могу тебе помочь?

Руфь не ответила. Только покачала головой.

Потом как-то вечером, когда Шошана и Руфь сидели за столом в их квартире и глядели на светлячков, порхающих за окном в переулке, Руфь сказала:

– Я ему надоела.

– Герману?

– Естественно. Кому же еще? – рявкнула Руфь. – Впервые в жизни мужчина устал от меня до того, как я устала от него. Я чувствую себя преданной. Я потеряла свою привлекательность. Ты хоть понимаешь, что это означает?

– Даже не знаю, что сказать. У меня никогда не было любовника, – сказала Шошана. Она всегда первая бросала своих мужчин. Ее чувства задеты, потому что Герман ушел от нее. Когда-то это должно было случиться. Но как ей это объяснить? Я не могу сказать этого вслух. Она просто разозлится и набросится на меня.

– Знаешь, что надо делать, когда тебе нечего сказать? Так вот знай. Просто сиди и молчи, – прорычала Руфь злобно. Потом крепко обхватила себя обеими руками.

Повисла пауза. Наконец, Шошана сказала:

– Руфь, пожалуйста, послушай меня. Ты такая красивая девушка! И не только красивая, но еще и талантливая. Очень талантливая. Тебе не нужен никакой немец. Любой мужчина будет счастлив быть с тобой. Жениться на тебе.

– Жениться на мне? Кто сказал, что я хочу замуж? Что я вообще хочу какого-нибудь мужчину? Мне нравилось иметь любовника-немца. Герман давал мне то, до чего нищим евреям тут в гетто никогда не дотянуться своими грязными ручонками. Они ничто для меня по сравнению с ним.

Шошана замолчала. Больше сказать было нечего. Зачем и пытаться? Руфь все равно не станет слушать.

В невыносимо жарком июле Юденрат оповестил всех, что в центре гетто пройдет собрание, на котором все должны присутствовать. Оно было запланировано на следующий понедельник. Шошана и Руфь пошли вместе. Когда они прибыли, один из членов Юденрата, мужчина средних лет, раньше работавший адвокатом, приветствовал собравшихся, поднявшись на трибуну.

– Спасибо, что пришли, – обратился он к обитателям гетто. – У меня для вас хорошие новости. Скоро здесь все изменится. Конечно же, к лучшему, – добавил он, улыбаясь. – Спешу вас порадовать: вам предоставляется возможность сесть в поезд и поехать в трудовой лагерь, где вы получите важную работу. А поскольку вы станете ценными для нацистов, раз выполняете важную работу для них, то, когда вы приедете в лагерь, вам выделят прекрасные пайки и жилье. Что еще лучше, поскольку немцы нуждаются в ваших услугах, то на вокзале, перед отправкой на поезде в лагерь, вам будут выдавать хлеб с мармеладом в знак доброй воли.

Толпа радостно закричала. Член Юденрата улыбнулся и помахал рукой, потом дал знак замолчать. Когда толпа затихла, он продолжил выступление:

– Немцы хотят, чтобы мы приносили больше пользы. Сейчас, в нашем нынешнем положении, мы обуза для германской экономики. Те из нас, кто сядет в поезд и согласится на работу, получат привилегии от нацистов. Их жизнь станет гораздо лучше, – пообещал он.

Шошана отнеслась к его словам скептически. Но Руфи идея понравилась. Поскольку ее сердце было разбито из-за разрыва с Германом, ей хотелось уехать из гетто и начать все с чистого листа где-нибудь в другом месте.

– Это же идеальная возможность вырваться отсюда, – сказала Руфь. – Я готова поехать.

– Не стоит принимать поспешные решения. В конце концов, Руфь, это место мы знаем. Здесь есть кафе, куда можно пойти, где мы поем. Мы знаем наших посетителей. Если мы уедем, кто знает, где мы окажемся. Там может оказаться хуже, чем здесь, – предупредила Шошана.

– Мне все равно. От гетто меня уже тошнит. Не могу больше выносить эту вонь, болезни, недостаток продуктов. Я все это ненавижу, – скривилась Руфь.

Шошана посмотрела подруге в глаза.

– Ты уверена, что хочешь поехать?

– Да, уверена.

– Не знаю, хорошая ли это идея. Мне страшно, куда нас отправят. Что, если тебе не позволят петь? Вдруг отправят на другую работу?

– Ты просто маленькая дурочка. Зачем им это делать? Я певица! Знаменитая певица. Я буду петь их дурацкие немецкие песни. Я все их знаю. Им понравится.

– Ты не можешь знать наверняка… – начала Шошана.

– Иногда ты действуешь мне на нервы! – воскликнула Руфь. – Ну куда, по-твоему, нас могут отправить? В какое-нибудь место, где для нас есть работа. Я певица. Они будут использовать мой талант. Что касается остальных, наверное, они и правда нужны для работы. А я – для развлечения. Это моя работа. Раз евреи понадобились немцам, с нами наверняка начнут обращаться куда лучше. Разве это не разумно?

Шошана терпеть не могла, когда Руфь разговаривала с ней свысока. Однако приходилось признать, что ее мнение обоснованно. Шошана кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Если ты поедешь, я поеду с тобой. Вот только я сомневаюсь, что ты будешь певицей.

Руфь улыбнулась.

– Предоставь это мне. Я знаю, как добиться своего от любого мужчины. Я получу, что захочу, когда мы приедем в лагерь. Вот увидишь. Я готова ехать. Мне кажется, это здорово.

Руфь сказала всем в кафе, что планирует уехать на поезде. Ей нравилось слышать, как ей говорят, что будут по ней скучать и что в гетто без нее будет совсем по-другому.

Следующий поезд должен был отправиться в среду. Шошана пошла с Руфью в Юденрат, чтобы их имена внесли в список уезжающих. Когда они стояли перед членом Юденрата, который записывал их на следующий транспорт, Шошана заглянула в бланк, который он заполнял. Она увидела там имена своих родителей и сестер.

– Пан, – сказала она почтительным тоном, указывая на фамилию своей семьи на бумаге, – вы не могли бы устроить так, чтобы я уехала с тем же поездом, что и эти люди?

Если он согласится, я увижусь с семьей на вокзале. Мне бы очень хотелось повидаться с мамой и сестрами. К тому же, кто знает – прошло много времени с нашей последней встречи с отцом, – возможно, он меня простил. Я буду молиться в надежде, что он со мной заговорит, – подумала она.

– Конечно. Они уезжают в среду. Вас тоже записать на среду? – спросил член Юденрата.

Шошана посмотрела на Руфь. Та кивнула.

– Да, пожалуйста, – сказала Руфь. – Добавьте нас в список. К среде мы будем готовы.

Следующую неделю Шошана и Руфь занимались подготовкой к отъезду из гетто. Обе нервничали в предвкушении.

– Начинается новая страница! – говорила Руфь. – Тут мне надоело. Я утратила вкус к жизни. Когда мы расстались с Германом, терпеть здешние ужасы стало просто невыносимо. Пока он был со мной, нам хотя бы перепадала дополнительная еда. А теперь… – она вздохнула, – теперь время уезжать. Вот как я это вижу.

– Я рада, что мои родители и сестры тоже уезжают. По крайней мере, у меня будет шанс еще увидеться с ними.

– Да, это пойдет тебе на пользу. Жду не дождусь, когда нам начнут выдавать повышенные пайки. Я тут до смерти изголодалась, – пожаловалась Руфь. – Кто-то сказал, что в наших пайках около шестисот калорий. Кто сможет на них выжить, а? Только посмотри на меня! Я такая худая, что у меня почти пропала моя красивая грудь.

Шошана молча кивнула. Руфь такая нетерпеливая! Очень надеюсь, что нам повезет с этим отъездом. Она вбила себе в голову, что должна ехать, и никого не хочет слушать. По крайней мере, я знаю, что моя семья тоже собирается в трудовой лагерь, и неважно, как поступит отец, раз я буду там с ними, у меня появится возможность хотя бы иногда видеть сестер. Может, Руфь и права. Может, нам пора выбираться отсюда. Вот только не знаю, откуда этот постоянный страх. Я не должна бояться. Логично, что нацисты хотят использовать наш труд. Но что бы я ни делала, мне никак не избавиться от чувства тревоги.

В среду утром Руфь и Шошана съели по кусочку черного хлеба и выпили по чашке эрзац-кофе без сахара и молока. Потом Шошана в последний раз обвела взглядом квартиру. Ей вспомнился день, когда они только приехали сюда. Столько всего изменилось с тех пор! Она подумала о бедном маленьком Юсуфе, об Исааке и соседке по лестничной клетке. Но в первую очередь о своей семье, ее драгоценных сестрах-близняшках, ласковой доброй матери и упрямом, своевольном отце. Хоть он и отверг Шошану, ей хотелось с ним поговорить, услышать его голос, положиться на мудрость, которую он черпал из религиозных текстов.

– Ты готова? – спросила Руфь, вырвав ее из размышлений. – Я не хочу опоздать.

– Да, – кивнула Шошана.

– Тогда пойдем. Нам пора.

Взяв собранные чемоданы, они бок о бок пошли на место сбора у вокзала под названием Умшлагплац. Прибыв туда, они увидели толпы возбужденных людей, шумно обсуждавших то, как им хочется уехать из гетто. Они были готовы работать; им внушили, что работа на немцев гарантирует им лучшие условия жизни. Они поверили посулам Юденрата. Истекая слюной, они поглощали хлеб с мармеладом и мечтали о будущем, где у них появится достаточно еды и чистое жилье.

Руфь поставила свой чемоданчик на землю и встала в очередь на посадку в поезд. Шошана тоже поставила чемодан и встала за Руфью. Однако глазами она отчаянно искала в толпе своих родителей и сестер. Народу было так много, что знакомых почти не попадалось. Но Альберт, благодаря своему росту, возвышался над толпой, и Шошана заметила его. Он спокойно стоял рядом с родителями. Казался таким же красивым и уверенным, каким она его запомнила. Вот только, к удивлению Шошаны, рядом с ним стояла Нета – беременная, с большим животом. У Шошаны отпала челюсть, когда она увидела, как Альберт отдает Нете свой кусок хлеба с мармеладом. Ее сердце сжалось. Нета попыталась отказаться от хлеба, но Альберт настоял. Наконец, она взяла его и стала есть. Он был бы мне прекрасным мужем. Я знаю, что сама решила не выходить за него. Но я никогда не думала, что Нета вмешается и заберет его себе. Она всегда мне завидовала, и вот теперь он с ней. Шошана чувствовала себя преданной. Значит, Альберт и Нета поженились. И теперь она беременна его ребенком. Шошане хотелось отвернуться, но она не могла отвести от них взгляда; ее глаза словно приклеились к Альберту и Нете. Он так ласково обращался с ней. На мгновение Шошана пожалела о своем решении. Это могла быть я. Должна была быть я – если бы не мое упрямство. Что, если я совершила ошибку?

– Как же здесь жарко! – воскликнула Руфь, вырвав Шошану из размышлений.

– Ну да, сейчас же июль. В июле всегда жарко, – тихо ответила Шошана, но на Руфь не посмотрела. Ее взгляд был по-прежнему прикован к Альберту и Нете. Сама не понимаю, что со мной. Это был мой выбор. Мое решение. Я хотела свободы больше, чем хотела семью. И вот теперь я свободна от родителей, но, как у Руфи, у меня нет никого, кто любил бы меня и заботился обо мне. Я совсем одна. Она ощущала внутри ледяную пустоту. Руфь присела на свой чемодан и закурила сигарету. Она начала курить, когда Герман стал приносить ей сигареты в подарок. Шошана никогда не одобряла эту привычку, считая ее грязной и вонючей. Но Руфь думала, что так выглядит соблазнительной. Потом, когда Герман исчез, Руфь уже привыкла к никотину и у нее настали тяжелые времена, ведь сигареты приходилось покупать на черном рынке.

– Дождаться не могу, когда сяду в поезд и выберусь отсюда, – сказала Руфь. – С этим местом у меня связаны отвратительные воспоминания. Собственно, ничего больше.

Шошана отвела взгляд от подруги. В последнее время она находила в Руфи все больше недостатков, а сегодня та вызывала у нее особенное раздражение, так что ей вообще не хотелось стоять рядом с ней. Внезапно толпа расступилась и Шошана подняла голову. В самом начале очереди стояли ее родители. Ее глаза забегали, ища сестер. Она подумала, что они слишком маленького роста, чтобы их можно было разглядеть среди взрослых.

– Мама, папа! – закричала Шошана. Но вокруг было так шумно, что они ее не услышали. – Мама! Мама! – закричала она опять.

И тут в толпу въехал фургон с открытым кузовом. Водитель жал на гудок, заставляя людей разбегаться в стороны. Фургон притормозил напротив Руфи и Шошаны. В кузове стоял Герман, держа в руке пистолет.

– Вот тут. Стой, – крикнул он водителю, который сразу подчинился.

Сердце Шошаны заколотилось. Почему Герман здесь?

– Полезай в машину, – крикнул он Руфи.

Она прищурилась на него.

– С какой стати?

– Потому что я так сказал! – рявкнул Герман. – Если не полезешь, я силой тебя посажу. Но я не хочу этого делать. Поэтому послушай меня и полезай.

– Я никуда с тобой не поеду! – крикнула Руфь, отворачиваясь от него.

– Делай, как я сказал! – он наставил на нее пистолет.

– Ты не посмеешь!

– Еще как посмею, – ответил он. Его глаза потемнели и впились в нее.

Руфь повернулась и указала на Шошану.

– Если я поеду, она поедет со мной, – заявила она. – Либо Шошана едет, либо я остаюсь. И никак иначе.

Руфь вся дрожала. Шошана видела, что она боится. А еще злится на Германа. Хотя Руфь знала, что он может ее застрелить, она продолжала стоять на своем.

Герман кивнул.

– Ладно. Твоя подруга может поехать. А теперь давайте! Обе в грузовик, живо! Мах шнелл!

Шошана почувствовала, как кто-то дернул ее за рукав. Она обернулась посмотреть и никого не увидела. А потом опустила голову. За рукав ее тянула Перл, рядом стояла Блюма. Шошана ахнула.

– Я так по вам скучала! – воскликнула она, хватая обеих в объятия. Она прижала их так сильно, что Блюма сказала:

– Ты мне делаешь больно, – потом она рассмеялась. – Я тоже очень скучала, – сказала Блюма.

– И я, – подхватила Перл.

– Я скучала по вам обеим.

Шошана поглядела туда, где стояли ее родители. Она видела, что мама машет рукой.

– Когда мама заметила тебя, мы сказали, что хотим подойти поздороваться, – объяснила Блюма.

– Я очень рада, – Шошана помахала матери в ответ. Со слезами на глазах она прошептала:

– Я люблю тебя, мама, – но она знала, что до матери слишком далеко, и она не услышит. Она перевела взгляд на отца, неподвижно стоявшего рядом с матерью. Их глаза встретились.

– Папа, папа, я по тебе скучаю. Я люблю тебя, – произнесла Шошана. Слезы прорвались и теперь ручьями текли у нее по щекам. Еще мгновение отец смотрел на нее, а потом отвернулся. Подергал за оторванный лацкан пиджака, показывая, что для него она по-прежнему мертва, и он все еще держит по ней траур. Сердце Шошаны было разбито. Она понимала, что отец не готов ее простить. Во весь голос она закричала:

– Папа, папа, прошу! Прошу, повернись и посмотри на меня! Пожалуйста, прости!

Но отец взял мать за руку и отвернулся. А потом заставил отвернуться и ее.

– Я должна к ним подойти, – воскликнула Шошана.

– Нельзя. Делай, как я говорю. Посадка в поезд уже началась, – возразил Герман.

– Но толпа такая огромная, я должна помочь сестрам вернуться к родителям. Сами они не смогут.

– До тебя же они добрались? И к родителям вернутся. Отпусти их и садись в фургон, – приказал он.

– Я должна им помочь. Извините. Езжайте без меня.

– Нет! Без тебя я не поеду! – отрезала Руфь. – Ну, давай, Герман, стреляй! Убей меня! Я никуда не поеду без Шошаны.

– Нет времени вести твоих сестер назад. Я и так сильно рискую, помогая вам. Сейчас же лезьте в машину, – потребовал Герман.

Шошана не могла пошевелиться. Казалось, ее ноги вросли в мостовую.

– Лезьте в фургон! Я же вам сказал – слушайте меня! Полезайте немедленно, – выкрикнул Герман, – или я уеду без вас!

Шошана видела, как мать пытается прорваться к ней. Она знала, что та идет за близнецами. Но охранник с автоматом остановил ее. Он толкнул ее вперед. Шошана закричала. Она не могла видеть, как мать умоляет, а ее толкают и бьют. Отец тоже упрашивал охранника. Шошана понимала, что они не захотят уезжать без близнецов. Но охранник затолкал их обоих в товарный вагон. Они скрылись из виду.

– Садитесь в фургон! Сколько можно повторять! – орал Герман. Его голос охрип. Казалось, он не только сердит, но еще и напуган. – Если не сядете сейчас же, клянусь, я уеду без вас, – обратился он к Шошане. – А тебя, Руфь, пристрелю. Обещаю, я так и сделаю.

Руфь скрестила руки на груди.

– Я тебя не боюсь, – ответила она. Но Шошана слышала страх в ее голосе.

Им ничего не оставалось делать, как подчиниться Герману. Ее родители уехали.

– Я могу взять их с собой? – попросила Шошана Германа, указывая на близнецов. – Пожалуйста!

– Да-да, только поторопись.

Шошана взяла сестер за руки и посадила обеих в фургон, где уже была Руфь.

– Поехали! – крикнул Герман водителю.

Шошане было страшно. Она понятия не имела, куда едет, и не лучше ли было бы сесть вместе с Руфью в поезд.

Словно прочитав ее мысли, Руфь обратилась к Герману:

– Куда ты нас везешь?

– В местечко получше, чем то, где вы бы очутились, если бы поехали с этими глупыми евреями.

– О чем ты? – резко воскликнула Руфь.

– Если бы вы остались в очереди и сели в поезд, то через несколько дней были бы мертвы. Поезд едет в Треблинку. Всех евреев, попадающих туда, казнят.

– Неправда! Поезд едет в трудовой лагерь, где евреям дают работу, хороший паек и жилье, – ожесточенно возразила Руфь.

– Ты совсем дура! Это поезд в лагерь смерти. Я спас тебе жизнь, потому что… в общем, ты мне нравишься. Между нами кое-что было. Только поэтому я и решил тебя выручить.

Близнецы услышали, что сказал Герман, прижались к Шошане и заплакали. Ей показалось, что и она сейчас расплачется тоже.

– Мама и папа сели в поезд. Их убьют, как сказал этот охранник? – шепнула Блюма Шошане.

– Т-ш-ш! Конечно, нет, – ответила Шошана. Но она не знала, кому верить. Она видела, как жестоки могут быть нацисты. Сложно представить, что кто-то отправит целый поезд людей на смерть. Скорее, они все-таки используют их как бесплатную рабочую силу, – попыталась Шошана себя уговорить.

Повисла долгая пауза. Все молчали. Единственное, что было слышно, – щебет птиц и тихие всхлипы близняшек, прижимавшихся к Шошане.

Потом Герман, который так и стоял рядом с кабиной, опустился на пол кузова возле Руфи.

– Я знаю, что ты злишься на меня, потому что я перестал приходить. И я хочу, чтобы ты знала: мне было хорошо с тобой. Но ты должна понять, мне не оставили выбора. Я должен был с тобой порвать, – он говорил тихо, но Шошана все равно слышала. – Мой командир приказал избавиться от тебя. Сказал, я подвергаю опасности себя и свою семью, общаясь с тобой. Ты понимаешь? У меня были связаны руки. Мне пришлось держаться от тебя подальше. – Герман вздохнул и добавил: – Я должен думать о своей жене и ребенке.

– Не знала, что ты женат.

– Не было причин тебе сообщать. Это не имеет к тебе отношения. Ты мне нравилась. Очень нравилась. Я получал удовольствие от твоего общества. Если бы я мог выбирать, мы бы продолжили встречаться. Но у меня не было выбора. Поэтому, в знак доброты, я все-таки решился спасти тебе жизнь. Ты должна быть благодарна.

Она посмотрела на него и опустила голову.

– Ты не хотел расставаться со мной? Я тебе не надоела?

– Как ты можешь надоесть? Ты самая удивительная женщина, какую я знал. Но ты должна понимать – ты еврейка. По закону никакие отношения между нами невозможны.

– Зачем же тогда ты пошел на риск, чтобы спасти меня? Почему не остался в стороне? – спросила Руфь.

– Потому что тогда не смог бы спать спокойно. И хотя я знаю, что мы не можем быть вместе, все равно…

– Все равно что? – спросила она.

– Все равно ты мне не безразлична.

Руфь фыркнула, потом покачала головой и сказала:

– Тогда позволь спросить: куда ты нас везешь?

– В Аушвиц.

– В Аушвиц? – нахмурилась она. – Это еще что такое?

– Да, я везу вас в Аушвиц. Это трудовой лагерь, – ответил Герман. – Конечно, вам лучше было бы остаться в гетто. Но когда я увидел твое имя в списках на транспорт на это утро, то сразу понял, что ты не послушаешься меня, если я попытаюсь все тебе объяснить. Сядешь в поезд хотя бы мне назло. И, что еще хуже, если бы я тебе сказал, что это поезд в Треблинку и что это лагерь смерти, я попал бы в еще большие неприятности. Не хочу даже представлять, что бы со мной сделали, скажи я тебе правду о том, куда отправляются эти люди, которые сели в поезд. Началась бы паника. Никто не поехал бы по собственной воле. Вот почему Юденрат говорит евреям, что они едут в трудовой лагерь, где с ними будут хорошо обращаться. Им дают кусок хлеба с мармеладом, и они охотно садятся в поезд, потому что не знают, что их ждет.

– Так Юденрат в курсе, куда направляется поезд? – невольно воскликнула Шошана.

– Да. Они знают. Но они евреи. Думают, что их пощадят, если они будут сотрудничать с нацистами. На самом деле, в конце концов, они тоже окажутся в лагере смерти. Как и все остальные.

Шошана задрожала.

– Мои родители сели в тот поезд, – сказала она. Перл громко вскрикнула. Шошана погладила сестру по плечу.

– Мне очень жаль, но ничего не поделать. Я постарался спасти Руфь. Вам с сестрами повезло оказаться с ней сегодня, или вас постигла бы та же судьба, – сказал Герман.

– Значит, ты раздобыл фургон и приехал выручить меня, – усмехнулась Руфь. – И все только ради моего блага? Или потому, что понимал, что тебе без меня придется плохо? Потому что я не перестала тебе нравиться?

– Не перестала. Но между нами все кончено. Да, я сожалею об этом. Но не настолько, чтобы и дальше рисковать всем, – ответил Герман. Потом вздохнул: – Ты ужасно упрямая, Руфь. Тебе бы стоило целовать мне ноги за то, что я сегодня для тебя сделал. Увез тебя и твоих подружек перед посадкой в поезд, рискуя жизнью. Но я знаю, что ты никогда не покажешь своей благодарности. Это не страшно. Честно говоря, я это сделал ради себя самого. Я не смог бы жить с мыслью, что позволил тебе умереть.