Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Когда Уильяма положили в больницу, ему было настолько плохо, что о себе Генри забыл. Откуда-то взялись силы, чтобы принимать тысячи нелегких решений: как устроить Уильяма, как ухаживать за ним. Теперь кризис миновал, однако начала сказываться усталость. Завтра Уильяма выпишут, но как бы ни хотелось верить, что друг поправляется, Генри понимал: улучшение продлится недолго. Это его тревожило – чем дольше Уильям проживет, тем больше времени проведет в больнице. Краткосрочную ремиссию Генри предполагал использовать, чтобы отлучиться ненадолго. Он договорился, что домой Уильяма отвезет их общий друг, Сьюзен. Он даже квартиру прибрал и набил холодильник едой. Но выслушав его отчет по телефону, Уильям брякнул трубку на рычаг.

Уильям превосходил Генри ростом на полфута, весил на пятьдесят фунтов больше, а еще больше его превосходство проявлялось в характере. Генри он казался великаном. Голос Уильяма громыхал, возвышаясь до крика, независимо от того, гневался он или хотел приласкать. Пол дрожал, когда Уильям входил в комнату или покидал ее. Даже мебель в квартире этого человека была ему подстать: темные деревянные шкафы высились до потолка, вздувались подушки кресел, невероятных размеров ковры покрывали весь пол, в кровати места хватило бы на троих – простыни приходилось шить на заказ. Но хотя Генри, заслышав голос Уильяма, непроизвольно вздрагивал и пригибался, словно избегая удара, он твердо верил, что никто в мире не будет так ему предан, не станет бороться за него столь же яростно, как за самого себя.

Об этом Генри тщетно напоминал себе, выходя из лифта и пытаясь удержать на губах улыбку. Если войти с веселым лицом, бог даст, и настроение Уильяма улучшится. Не тут-то было: Генри поставил сумку на пол и наклонился поцеловать друга, а тот уставился на него каменным взглядом. Уильям сидел на стуле возле окна, дожидаясь, пока санитарка перестелит простыни. Смотрел в сторону, словно его единственный друг – батарея под окном.

Все равно уеду, – поклялся самому себе Генри, расставляя цветы в вазе у окна. Развернул кекс, выложил его перед носом Уильяма. Потянулся было помочь санитарке, но вовремя остановился. Она умело подвернула углы, туго натянутая простыня казалась прозрачной. Санитарка помогла Уильяму подняться на ноги, уложила его на кровать, и Генри почудилось, что его друг распростерся на льду.

Сидя в палате, Генри мечтал, чтобы поток медицинского персонала не иссякал, чтобы одна медсестра за другой, санитарка за санитаркой кивали ему, пока он торчит здесь, прикованный к постели Уильяма. Больше всего он боялся остаться с Уильямом наедине: вдруг тому станет плохо. Всякий раз, когда медсестры уходили, а Уильям как-то странно затихал, казалось, что больной уже не дышит, и порой он, Генри, щипал друга за руку, пока его глаза не открывались нехотя, словно у куклы.

Они провели вместе в больничной палате столько часов, что порой им и говорить было не о чем. В тишине Генри мог на досуге обдумать, как на него свалилось это бремя – ухаживать за Уильямом. Это произошло отчасти по умолчанию, отчасти в силу договора, какой заключают между собой одинокие люди, не имеющие родителей и супругов, близких, к кому можно обратиться в час нужды. Но это никак не объясняло, почему жизнь Уильяма до такой степени переплелась с жизнью Генри. Даже для самого Генри дружба с Уильямом оставалась не вполне понятной. Люди, мало их знавшие, принимали эту пару за любовников, но на самом деле отношения Уильяма и Генри всегда были чем-то большим и чем-то меньшим, нежели любовный союз.

Познакомились они случайно.

В тот вечер Генри чуть было не остался дома, но все-таки собрался на прогулку уже за полночь, не находя себе места: тогдашний партнер так и не позвонил. Через пару минут после того, как Генри вошел в «свой» бар, кто-то представил его Уильяму. Генри и раньше обращал внимание на этого человека. Уильям всегда держался особняком, на лице – замкнутое, почти угрожающее выражение волка-одиночки, так что Генри не на шутку удивила его неожиданная приветливость. Они вместе вышли на свежий воздух порадоваться первому теплому вечеру ранней весны. Пили пиво, облокотившись на капот машины, прислушивались к кошачьим воплям, доносившимся из-за решеток женской тюрьмы в дальнем конце улицы, к грубоватым голосам прохожих.

Никогда прежде Генри не удавалось так непринужденно разговориться с незнакомцем. Лишь позже он сообразил, что сам-то с готовностью выложил о себе все, а Уильям почти ничего не сообщил в ответ. Сказал только: мол, работает брокером на бирже и живет поблизости от бара; все подробности его прошлой жизни Генри впоследствии черпал из сплетен общих друзей, преимущественно – у Сьюзен. Но в ту ночь Генри не мог остановиться, рассказывал и рассказывал, стараясь не вспоминать (а дело шло к четырем часам утра), что с утра ему отправляться в университет на другой конец города. Денег на такси у него не было. В такой поздний час ехать на метро опасно, но он все равно продолжал болтать, пока из бара не вышел последний посетитель и на закрытую дверь не опустилась металлическая решетка.

Уильям подмигнул, как бы спрашивая: «Идем?» – и Генри пошел за ним, мимо ряда обветшавших причалов вдоль набережной, мимо закрытых складов и боен, где в укромных уголках пристроились проститутки. Уильям вел себя в этом районе так уверенно, как ни один из знакомых Генри: никого не боялся, не вздрагивал, даже когда они проходили мимо опасных с виду подростков, сбивавшихся в стайки на неосвещенных улицах. Генри с энтузиазмом спешил за новым другом, не зная, куда и зачем его ведут, но не желая расставаться. Уильям околдовал его. Этот мужчина, десятью годами старше, излучал уверенность и легкость, о каких Генри мог только мечтать.

Уильям распахнул дверь в подъезд, Генри последовал за ним. Квартира поразила его роскошью. Большинство приятелей Генри еще учились в колледже, хранили книги в пластмассовых коробках из-под молочных пакетов, вместо стола пристраивали доску на паре ящиков, спали на диване в однокомнатной квартире или на койке в общежитии. Все стены в гостиной Уильяма были увешаны фотографиями. Красный огонек автоответчика светился – сколько сообщений! Этого человека все любили.

Генри был так погружен в учебу, что утратил связь с реальностью. Теперь ему показалось, что Уильяму принадлежит целый мир, интереснейшее прошлое, и всем он готов поделиться. Я хочу стать частью этого, – твердил юноша про себя.

В ту ночь они единственный раз занимались сексом, молча и небрежно, как будто Уильям (так, во всяком случае, подумалось Генри) делал гостю одолжение. Генри не стал объяснять, что не секс привлекает его в новом знакомом. В ту пору Генри либо из вежливости, либо повинуясь желанию шел почти с любым, кто звал. Секс был для него просто отправлением организма, подобно еде, дыханию, сну.

Утром Уильям отвез его в университет. Назавтра позвонил и пригласил вместе поужинать. Последовали и другие приглашения, в том числе – провести выходные в загородном доме на берегу. Так постепенно они все больше сближались, пока Генри незаметно и естественно не превратился в придаток Уильяма.

Теперь уже не припомнить, ждал ли он в свое время от Уильяма большего. С годами Генри перестал ломать себе голову, пытаясь понять, на чем держится их связь. Кроме ближайшей родни, Уильям стал единственной неотъемлемой частью его жизни. И все же скрытность Уильяма, а порой его жесткость пугали Генри, и он задавался вопросом, какая роль отведена ему в этих отношениях.

Уильям никогда не упоминал о родных. На Рождество и День Благодарения он оставался дома, отклоняя любые приглашения. По-видимому, искренне презирал семейный уклад. «Друзья – это и есть семья», – говаривал он, словно такого объяснения было достаточно.

Как все его знакомые, Генри делился с друзьями тайнами, в которые ни за что не решился бы посвятить родителей. Близкие видели только внешнюю сторону его жизни. Мать с отцом приезжали к Генри в университет, останавливались в его квартире, но так ничего и не узнали о коллегах, о трудных учениках, о любимых им книгах и мужчинах. С другой стороны, друзья Генри не понимали, что значит для него семья, что за таинственная нить каждый праздник тянет домой великовозрастного, почти тридцатилетнего сына, какую радость доставляют еженедельные звонки. Хотя разговоры с родителями затрагивали только поверхность его жизни, не проникая вглубь, они укрепляли в Генри уверенность в том, что семья всегда будет для него убежищем, каким бы жалким, каким бы ничтожным он ни стал. У него сложилась своя жизнь, у родителей – своя, но эти два круга каким-то образом пересекались, и Генри твердо знал: вся надежность и уверенность, отпущенные ему в жизни, проистекают из этих неосознанных, неоговоренных уз.

Возможно ли поверить, чтобы Уильям не интересовался судьбой своих родителей, не испытывал даже легкого любопытства в те минуты рассеянности, когда вдруг вспоминаешь друга, забытого десятки лет назад? Но если Генри отваживался задать такой вопрос, Уильям лишь пожимал плечами и выдерживал паузу, а потом менял тему разговора. Генри опасался, что точно так же Уильям вычеркнет из памяти его самого, если однажды он ему не угодит. Человек, который способен вот так оставить всю свою прежнюю жизнь и даже не оглянуться, внушает невольный страх.

Долгое время Генри не принимал на веру слов Уильяма «друзья – это и есть семья». Однако, заболев, Уильям напрямую адресовал эти слова Генри. Теперь он говорил: «Ты – моя семья», и Генри чувствовал себя ответственным за каждую мелочь. Даже оставаясь в одиночестве, он не мог отвлечься от мыслей о Уильяме. Каждым его шагом продолжали управлять невидимые нити, протянувшиеся из больничной палаты – так иным людям кажется, будто их направляет рука Божья. От Уильяма некуда было деться. Генри ежеминутно преследовали врачи, звонившие домой, чтобы согласовать ход лечения, медсестры, шепотом докладывавшие в коридоре, «как мы себя сегодня чувствуем». Правила игры изменились. На медицинской карте Уильяма черным по белому было написано, что ближайшим родственником является Генри.

Едва санитарка покинула палату, Уильям включил новости и уткнулся взглядом в экран. Генри, опустившись на стул напротив, уставился в окно. Украдкой глянул на часы. Через десять минут пора на урок. С запада надвигается буря; авария водопровода создала помехи в час пик; студента застрелили на бейсбольном поле; новый скандал в администрации мэра… Он слушал в надежде, что какое-то сообщение станет поводом для разговора. Но каждый раз, открыв было рот, Генри останавливал себя: Уильяма не волнует погода, преступность, скандалы – ему хуже, чем любому из этих чужаков в новостях.

Генри жалел Уильяма, но жалел и себя. Он лишался самого близкого человека. Раньше особую прелесть их отношениям придавала возможность совершенно свободно обсуждать любую тему, какая приходила на ум. Пока Уильям не заболел, Генри получал от него лучшие советы, чем когда-либо давали ему родители, учителя, психотерапевт и приятели. Сперва он надеялся, что эти разговоры еще вернутся, но возможно ли поддерживать непринужденную болтовню, если в мире не осталось насущных проблем, кроме болезни Уильяма.

– Ну же, Уильям, – не вытерпел он наконец. – Тебе что-нибудь нужно, пока я не ушел?

– Чудесное исцеление, – пробурчал Уильям. – Пробежка в парке. Избавление от шрамов и язв.

Генри поежился. К горлу подступал вопль: сколько дел он переделал за последние недели, ни разу не пожаловавшись, сколько времени потратил, заполняя счета Уильяма, перезваниваясь с его конторой, выстраивая расписание посетителей, чтобы Уильям ни на час не оставался в одиночестве. Ни один из общих знакомых не выдержал бы тех требований, которым он с готовностью подчинялся. Уйти бы отсюда, и пусть варится в собственном соку! – мелькнуло у него в голове, когда Уильям преспокойно повернулся обратно к экрану.

– Я пошел, – заявил Генри, с трудом скрывая дрожь в голосе. Сквозь распахнутую дверь было видно, как тянется цепочка покидающих больницу посетителей. Что мешает ему подхватить с пола кейс и присоединиться к ним? У меня своя жизнь, – думал он. – Уроки, статьи, друзья.

Но он не стронулся с места.

Нет смысла уговаривать себя: дескать, без него бы Уильям зачах с голоду в пустой квартире, врачи махнули на него рукой, телефон и свет отключили, счет в банке закрыли – это неправда, Уильям попросту нашел бы ему замену.

В какой момент Генри выбрал себе роль приживалы при Уильяме? Может быть, не осознанно выбрал, но естественно, как притягиваются друг к другу два магнита? Уильям присвоил себе его жизнь, но много ли хорошего было в прежней жизни? Или он что-то забыл? Вечера, когда он взволнованно мерил шагами комнату, надеясь, что телефон все-таки зазвонит; вечера, когда засиживался в школе, возясь с отнюдь не срочными делами; вечера, когда он места себе не находил от беспокойства.

Повернув голову на подушке, Уильям посмотрел Генри прямо в глаза тем взглядом, который напомнил ему глупую детскую игру: двое мальчиков бежали друг другу навстречу по узкой дорожке – кто первый свернет, тот и проиграл. Обычно первым сдавался Генри, но один раз он продолжал бежать, не желая уступить, и с такой силой врезался головой в противника, что три дня пролежал в больнице. Друзья превозносили его отвагу, но Генри так и не решил, считать ли это победой.

Приступ кашля согнул Уильяма пополам. Руки судорожно взметнулись к лицу, с губ во все стороны летели густые белые нити слюны, падали на простыни. Но даже сейчас, когда его тело конвульсивно вздрагивало, беспощадный взгляд удерживал Генри на месте. Что толку бунтовать? Генри представил себе, как мучительно тянутся дни, складываясь в месяцы, как он пытается жить своей жизнью, не тревожась больше за Уильяма. Рано или поздно – завтра, через неделю, через два месяца – он все равно позвонит ему, позвонит первым. Генри сморгнул, признавая поражение, вынул из глаза «соринку».

– Ну же, Уильям, – повторил он, пытаясь хотя бы натянуть поводок. – Что надо сделать?

Уильям выключил телевизор и откинулся на постели. Это движение губ – неужели издевательская усмешка? Генри поднялся, демонстрируя готовность сейчас же сбегать, добыть Уильяму все, чего тот пожелает. До школы можно добраться на такси, уделить побольше времени другу.

– Расскажи что-нибудь, чего я не знаю, – попросил Уильям. Голос слегка приглушен подушкой.

Генри снова опустился на стул.

– Дай-ка сообразить, – возбужденно проговорил он, ломая голову в поисках информации, которая пришлась бы Уильяму по душе. Требовалось что-то простое и занятное. – Скорость света составляет 189 282,5 мили в секунду, – сообщил он наконец.

– Так много? – расхохотался Уильям. – Как последние-то полмили замеряли?

– Это еще пустяки, – разошелся Генри. – А ты знаешь, что ближайшая к нам галактика так далеко, что ее свет доходит до нас с опозданием в два миллиона лет? Две целых две десятых миллиона, если быть точным. Ты только подумай: мы видим лучи, которые отправились к нам задолго до того, как на Земле появился первый человек. Мне это нравится!

Уильям продолжал хохотать. Обнаружив кекс, он откусил кусочек, потом развернул газету и повернулся набок, лицом к стене. В разрезе ночной рубашке виднелась спина, сплошь усеянная брызгами клубнично-красных пятен, круглых, точно монетки. Еще вчера этой сыпи не было.

Генри придвинулся к кровати, подавляя желание протянуть руку, провести пальцем по созвездию сыпи. Чтобы удержаться, погладил гладкую крышку кейса.

– Хочешь еще послушать о сверхновых, белых карликах и смерти звезд? У меня все в голове.

– Не сейчас, – отказался Уильям. – Чересчур агрессивно.

– Значит, вечером?

– Если ты не занят.

– Разумеется, не занят, – откликнулся Генри, наклоняясь поцеловать больного на прощание. На коже Уильяма виднелись глубокие морщины, рытвины, вблизи она походила на бледный шифер. Даже светлая щетина на подбородке изменилась – пожелтела, завилась жесткими колечками, как высохший мох.

– Может, не стоит мне пока уезжать, – подумал Генри вслух. Он мог бы подождать, пока Уильям вернется домой. Пройдет по крайней мере несколько недель, прежде чем ему придется возвращаться в больницу. Еще удастся урвать время для себя.

Уильям поднял голову, крошки кекса прилипли к губам. Дыхание отдавало чем-то несвежим, похожим на запах сыра.

– Может, скоро мы выберемся вместе. Съездим на берег, посмотрим, как там наш дом. Забудем все это, – добавил он, взмахом руки охватывая столик у кровати, картонные стаканчики, пластмассовый кувшин. – Снова будем пить из бокалов.

– Не знаю, смогу ли, – упавшим голосом отозвался Генри, глядя на пустые пакеты, оставшиеся на полу после внутривенных вливаний, запечатанную пластмассовую коробку, куда собирали зараженный кал, монитор сердечного ритма, раскинувший на стене свои щупальца с электродами. Никогда им не забыть больничную палату и всего, что с ней связано.

– Отлично! – рявкнул Уильям, резким движением припечатав газету к столу так, что картонные стаканчики взлетели в воздух и с глухим стуком приземлились на линолеумный пол. – Уезжай один. Прямо сейчас!

– Нет-нет, – воскликнул Генри, хватая стиснутую в кулак руку друга, прижимая ее к груди. – Я вовсе не это хотел сказать. Конечно, я поеду с тобой, туда, к океану. Это же твой дом.

– Ненадолго мой, – посулил Уильям, высвобождая руку и пряча ее под простыню. – Веди себя хорошо.

5

Я проигрываю битву, – тревожно размышлял Уильям, глядя вслед удиравшему из палаты Генри. Он знал, что рискует извести Генри и непоправимо испортить отношения, однако остановиться не мог. По утрам он составлял очередной список поручений, срочных, чтобы Генри вынужден был вернуться к вечеру. Требовал компакт-диски, редкие сорта сыра – нужно же набирать вес, – журналы, которые продавались только в университетской лавке на другом конце города. Порой Уильям принимался вслух строить планы, чем займется после выхода из больницы. Весьма позитивные планы, чтобы добиться от Генри сочувствия: он-де будет выращивать тюльпаны у себя в саду, запишется на вечерние курсы французского языка для профессионалов, отправится в кругосветное путешествие. Однако все чаще в минуты отчаяния, видя, что Генри ускользает от него, Уильям намекал насчет дома.

Дом на берегу океана Уильям приобрел десять лет тому назад. Впервые попав в город, он не имел намерения покидать его даже на выходные. Всматривался в топографию каждой улицы, читал все местные мемуары, которые удавалось разыскать, пока каждый квартал не превратился в особую, хорошо изученную страну. Со временем одержимость Нью-Йорком поостыла, наступила новая фаза влюбленности. Теперь он охотно выбирался за пределы города, особенно летом, убегая с раскаленных, дышащих угрозой улиц. Он разъезжал по шоссе и проселочным дорогам вдоль побережья, взад-вперед, пока не добрался до края земли: две высокие, крутые скалы отмечали океанский пролив.

И возникла мечта: обзавестись домом на этом берегу, в шестидесяти милях от городской квартиры, и все же не так далеко, чтобы вернулось столь ненавистное ощущение изолированности, уже пережитое на отцовском ранчо. Годами он копил деньги, собрал нужную сумму и купил большой заброшенный дом на краю маленькой деревушки, у конечной станции железной дороги. Задние окна выходили на улицу, только и видно, что крыши да припаркованные автомобили, но пейзаж перед домом – широкая лужайка, толстые стволы деревьев – создавал полную иллюзию уединенности. С третьего этажа поверх крон деревьев открывался вид на океан; белый гребень каждой волны можно было отличить от следующего и предыдущего, но их заглушенный расстоянием в четверть мили рокот лишь ночью, сквозь сон, тихим шепотом проникал в окна.

В первую зиму Уильям заново оштукатурил стены, содрал старую краску с балок и лестниц, слой за слоем, пока не проступил темный, лаковый блеск дерева. Весной он разбил сад и засеял газон. Летом выкопал бассейн, замостил его черной керамической плиткой. Осенью обил дранкой внешние стены, повесил новые рамы на окнах всех трех этажей. Через год он стал хозяином идеального дома. Владеть им – значило осуществить все свои надежды и мечты. Этот дом принадлежал ему, словно конечность или внутренний орган.

Уильяму думалось, что в последние годы Генри полюбил дом такой же любовью: он часами возился в саду, чистил бассейн, подсыпал зерна в длинные деревянные желобки, устроенные для белок и птиц под окном гостиной. Приезжая на уикэнд, Генри неизменно привозил с собой фотографии и книги, расставлял их на полках гостевой комнаты, обживая помещение.

Узнав свой диагноз, Уильям посулил завещать дом Генри. Тот жил в однокомнатной квартире в четыреста квадратных футов, и этот район возле школы отнюдь не считался престижным. Генри любил своих учеников, однако его жалованье с трудом позволяло свести концы с концами. Он лишь изредка мог обедать вне дома, не говоря уж о поездках за город, если б Уильям не брал расходы на себя. И впредь ему ничего не светит, разве что Генри решится сменить профессию. Завещая ему дом, Уильям вознаграждал верность друга таким подарком, какой тот не сможет купить за свои деньги. Но заранее высказав намерение проявить щедрость, он тем самым привязывал Генри к себе.

Как бы Генри ни пекся о нем, Уильям не до конца доверял другу. Поразительно, как быстро его жизнь свелась к этой больничной палате, где единственный постоянный гость – Генри. У прочих приятелей была своя жизнь, они заглядывали к нему по вечерам с таким видом, словно пришли опознать тело. Приблизившись к ложу больного, все как один поворачивались к Генри и говорили через него, будто имели дело с иностранцем.

Уильям вел мысленный учет телефонных звонков. Сначала – двадцать на дню, потом десять, потом только пять. Три недели назад в часы посещения в его палату набивалась толпа народу, стульев не хватало, приносили из холла. Теперь по вечерам оставались свободные места.

Чем хуже ему становилось, тем больше беспокоила Уильяма мысль, не заключена ли в кровных узах какая-то неведомая ему тайна, не превосходит ли любовь домашних самую пылкую привязанность друзей. Многие его знакомые в последний момент отказывались от любовников, от дома, от самих себя и возвращались умирать к родителям, как будто вся их жизнь в промежутке между уходом из дома и возвращением была пустым сном. Сотни раз он слышал, что даже старики перед смертью зовут мать, словно с первого мгновения жизни до последнего только мать, лишь она одна, незаменима. В детстве Уильям и его лучший друг Хью укололи себе пальцы булавкой и, глядя, как сливаются капли их крови, назвались «кровными братьями» – им казалось, благодаря этому обряду дружеский союз становился прочнее, как будто брат непременно будет преданнее, заботливее, чем самый близкий друг.

Почему Уильям усомнился в преданности Генри – потому ли, что сам не отличался верностью? Или, покидая дом своего детства, оставил за спиной и надежность семьи, тот естественный и понятный долг, который скрепляет семейные отношения, делает их долговечнее дружбы? «Ты – моя семья», – вновь и вновь повторял Уильям каждому, с кем сближался, твердил эти слова про себя, когда не осмеливался произнести вслух, словно пытаясь загипнотизировать друзей, заставить их в это поверить.

Он сел на кровати, сунул ноги в тапочки. С трудом поднялся, перед глазами вспыхивали яркие пятна. Добравшись до окна, Уильям облокотился на подоконник, оглядывая проспект четырнадцатью этажами ниже. Окна палаты представляли собой толстую стеклянную стену, снизу не доносились гудки автомобилей, ругань пешеходов и сирены служебных машин. Гораздо отчетливее слышался грохот каталок в коридоре за дверью. Уильям был словно запечатан в стеклянном ящике. Такси превратились в маленькие желтые квадратики. Сквозь наружные двери больницы тянулись цепочкой десятки людей с круглыми булавочными головками. Торопливые движения посетителей приковывали взгляд, люди сновали взад-вперед, похожие на муравьев. Глядя на прохожих с такой высоты, с трудом верилось, чтобы у каждой из крошечных фигурок была своя жизнь, свои заботы.

Хотя частично обзор закрывала больничная высотка, Уильям вроде бы различал мерцающую голубую вывеску кинотеатра на углу возле своего дома. Бегом он добрался бы туда за пять минут, но от прежней жизни его отделяли световые годы.

Утром Сьюзен приедет за ним. По правде сказать, он до тошноты боялся возвращения домой. Тут уж друзья вовсе перестанут справляться о нем. Само собой: раз выписали из больницы, – значит, все проблемы позади. Как объяснить им, что проблемы только начинаются?

Если б ему предоставили выбор, он бы остался в больнице навсегда, в этом сумраке на грани жизни и смерти, где он был не личностью, а пациентом. Больничная униформа – ночные рубашки в полоску; склонявшиеся над ним медсестры – все на одно лицо; даже безвкусная казенная пища по расписанию – как ни странно, ему не хотелось расставаться со всем этим. Ползут дни – совершенно одинаковые, хуже он себя чувствует или лучше: подъем в шесть утра, медсестра берет кровь на анализ, и потом он лежит в постели, но не спит до восьми вечера, пока не уйдет последний посетитель. Дома он должен быть чем-то бо́льшим, нежели пациент, но никогда ему не стать тем человеком, каким был раньше. Врачи сказали, что сейчас его жизнь вне опасности – на лучшее он и не мог рассчитывать, ведь исцеления нет и не будет, – однако это означало всего-навсего, что угроза пока притаилась в его теле, овладела им, как двойник или бес.

Что же делать? – с искренним недоумением спросил он себя. На ближайшую неделю было запланировано: ланч с Генри, два посещения врача и визит в контору. Невозможно представить себе, как он начнет работать, встречаться с друзьями, строить планы. Даже его старая одежда покажется заемным маскарадным костюмом. Все эти недели он искал в себе следы той отваги, что некогда вдохновила юношу оставить знакомый ему мир и начать жизнь заново, не оглядываясь. Но болезнь – нечто совсем иное. Он как бы родился заново – родился в болезнь и смерть, он был первым человеком на Земле, его опыт уникален. Не с кого брать пример. Жизнь расплывалась смутным сновидением.

В первое лето после покупки дома Уильям устроил прием и пригласил десятерых друзей. После ужина, изрядно нагрузившись и подначивая друг друга, они отправились купаться в ночном океане.

Уильям не пошел с ними. Он даже днем побаивался воды. И теперь остался сидеть в безопасности на берегу, а приятели, раздевшись донага, с воплями и хохотом бросились в прибой. Только мелькала порой чья-то белая стопа, когда пловца с головой накрывала волна, иначе можно было бы подумать, что парней уже унесло в океан. Рокот волн заглушал их голоса. Если б они позвали на помощь, Уильям бы не услышал.

Несмотря на страх перед водой, ему до смерти захотелось испытать то же ощущение – поплавать в ночном океане. Однажды (лето уже было на исходе) он долго сидел на выброшенном волнами бревне, собираясь с духом. А потом медленно вошел.

Он поднырнул под волну, всем телом погрузился в темную воду и удивился, как легко она его приняла, насколько здесь оказалось теплее, чем снаружи. Он почти не двигал руками и ногами, вверив течению свое тело, словно неодушевленный предмет.

Блаженное спокойствие охватило его. При свете луны Уильям следил, как вдали поднимаются, растут волны, движутся к берегу одна за другой – сотни белых кулаков, взметающихся над поверхностью в боевом салюте. Очередная волна слегка приподнимала его тело, потом опускала вновь, накатывала следующая волна, и так, пока Уильяму не показалось, что он уснет прямо тут, покачиваясь на волнах.

Прежде чем повернуть к берегу, он снова нырнул, на этот раз глубоко, до самого дна, и там открыл глаза. Он чувствовал, как над головой перекатываются волны – так, должно быть, слепой замечает движение поблизости, – но не видел вокруг ничего, кроме густой, завивающейся воронкой тьмы. Рывком он подтолкнул себя ближе ко дну, вытянул руки, и пальцы зарылись в песок. Вода колыхала утратившее вес тело. Легчайшее движение волн удерживало его на плаву в темноте, в нескольких футах от поверхности. Уильям расслабился, стараясь не сопротивляться вкрадчивому течению, которое уносило его прочь так бережно, почти незаметно, словно он растворился в темной воде. Пловец готов был сдаться – разжать челюсти и позволить воде затекать в рот и свободно вытекать из него, будто вода превратилась в воздух.

Подтянув ноги к груди, он свернулся комком. Открыл рот и глубоко вдохнул. Вода хлынула в горло, кулаком ударила в легкие. Уильяма охватил страх: только теперь он сообразил, что темная вода уносит его неведомо куда, какие-то твари невидимками скользят мимо, касаясь его кожи, и он понятия не имеет, где поверхность океана и в какой стороне берег.

Он рванулся вверх, задергался, словно взбираясь по лестнице, которая не могла выдержать его вес. В панике Уильям перестал дышать, вслепую бил руками и тащил себя сквозь темный тоннель, пока не выскочил наружу, к ночному воздуху.

На поверхности океана блестела и переливалась бледно-зеленая фосфоресцирующая пленка, в лунном свете она смахивала на радиоактивное излучение. Огни кораблей, стоявших на якоре далеко в проливе, невозможно было отличить от немногих освещенных окон по ту сторону дюн. Уильям испугался, что не сумеет добраться до суши, но тут большая волна подняла его на гребень и вынесла на берег. Он соскользнул с нее, рухнул, оцарапав кожу о песок.

Он лежал, задыхаясь, глядя на пузырьки воздуха, булькавшие в мокром песке, когда отступала волна. Песок будто дышал. Прижавшись лицом к земле, Уильям видел только то, что находилось прямо у него перед глазами. Ему удалось сфокусировать взгляд, сузить поле зрения, и все детали проступили так отчетливо, словно он смотрел в микроскоп. Каждой песчинке был присущ особый оттенок коричневого, черного или белого цвета; иные достигали размера маленького камушка, большинство были совсем крошечные, как клетки кожи.

Светало. Уильям следил за скользящими движениями насекомых, за их прозрачными телами, которые так старательно избегали канавок и вмятин в песке – с близкого расстояния неровности почвы бросались в глаза. Распластавшись на песке, эти существа пережидали, пока над ними пророкочет очередная волна, а затем встряхивали ножками и двигались дальше и вновь прижимались к песку, заслышав приближение нового вала. Уильям лежал неподвижно, и десятки мелких тварей миновали его, то быстро пробегая по песку, то съеживаясь в ожидании волны, и вновь проворно скользя вперед, словно уже позабыли о том, что случилось мгновение назад. Легкие, изящные, ничего не помнящие, они промелькнули и скрылись из виду.