Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Все в порядке?

– Надеюсь! – ответил Генри. Только бы не сболтнуть лишнего. Уильям не собирался ставить соседей в известность о своей болезни.

– Что-то в последнее время его совсем не видно, – продолжала женщина. – Телевизор работает даже по ночам. По-моему, он его и не выключает.

– Простите за беспокойство, – извинился Генри. Он уже вставил ключ в скважину, но пока не поворачивал.

– Нет, нет, я за него переживаю, – сказала соседка. – Хотела даже поговорить с управляющим, но подумала: к чему лишняя суета?

Генри случалось читать в газетах о покойниках, которые подолгу оставались лежать в квартире, прежде чем их обнаруживали. Всего неделю назад он читал о женщине из пригорода – та пролежала мертвая у себя на кухне более четырех лет. Соседи отнеслись с уважением к просьбе не беспокоить. Они даже подстригали ее газон, убирали почту, чтобы не накапливалась, а вот в дверь постучать не решались. После смерти Уильяма останется ли в городе хоть один человек, которому было бы дело до Генри? Соседей он не знал, хотя прожил в доме немало лет. Они едва здоровались, столкнувшись в холле. Коллеги тоже не сразу спохватятся, если он перестанет появляться в школе. Надо спасти его, – сказал себе Генри, думая уже не только о друге, но и о себе.

– Извините, спешу, – распрощался он с соседкой Уильяма и распахнул дверь.

Поморгал, чтобы глаза привыкли к сумраку. Шторы задернуты. Единственный источник света – аквариум в углу. Густо-лиловые тени. В дальнем конце комнаты Уильям полулежит на мягком кресле, отвернувшись к окну.

– Эй! – окликнул его Генри, но разве что-нибудь расслышишь, если телевизор орет, словно непримиримые противники сошлись в споре.

Он прошел в спальню и приглушил звук, потом вернулся в холл. Уильям не шевелился. Над столом висели часы с маятником, давно не заводившиеся: время застыло на 5.37 какого-то утра или вечера.

Умер, – мелькнуло в голове у Генри, когда он подошел ближе, не глядя на Уильяма, сосредоточив взгляд на сигарете в пепельнице у ног больного. Густые клубы дыма поднимались над головой Уильяма, как воскурение богам. Сигарета догорела до фильтра, скатилась с мраморного ободка пепельницы на ковер. В отличие от окликов Генри, вкрадчивая струйка дыма с искрами мгновенно привлекла внимание Уильяма. Он наклонился вперед, пытаясь загасить раскаленный пепел. Генри, стоявший уже возле кресла, спокойно протянул руку, словно на ланч явился.

– Привет, – повторил он. – Дай-ка мне это.

Уильям с недоумением посмотрел на него и уронил окурок в ладонь Генри.

– Ковер прожжен, – сказал он, обводя кончиком пальца черный кружок.

– Это дело поправимое, – утешил его Генри, включая свет, чтобы получше разглядеть. Опустившись на колени, осмотрел маленькое пятно в форме жука.

– Ничего, – сказал он, поднимая голову, – и застыл. Посреди лба Уильяма красовалась разверстая рана, точно усмехающийся рот. На левой щеке засохла кровь, а под ней – кожа белее известки, белее всего, что Генри доводилось видеть – белая, как болезнь, белая, как смерть.

Почему именно сейчас? – подумал он, хотя, казалось бы, должен был подготовиться. Как бы Генри ни настраивал себя, очередное ухудшение всегда выбивало его из колеи. Не прошло и месяца после того, как они ездили на переливание плазмы. Через три дня – повторная процедура. Сердце упало. Генри понял: его лишают даже иллюзии – надежды хотя бы на кратковременную ремиссию.

Уильям пальцем стер с лица струйку крови.

– Скверно выгляжу?

– Бывало и похуже, – солгал Генри.

– Резкая боль в животе, а потом ноги просто отказали. – Он заморгал. – Я тебе звонил? Не помню, какой номер я набрал.

– Неважно. Тебе надо умыться. – Он провел Уильяма в ванную, усадил на унитаз. Смочив полотенце теплой водой, вытер запекшуюся кровь. Из раны сочилась сукровица. Сполоснув полотенце, Генри прижал его к ране. Уильям застонал.

– Ох, прости! – вскрикнул Генри, хватая его за руку.

– Нет, живот, живот! – взвыл Уильям, сгибаясь, обхватывая себя руками.

– Пошли-ка отсюда, – скомандовал Генри. Вытащив из аптечки бинт, он обмотал Уильяму голову. – Сиди тут! – предупредил он и сбегал в спальню за черной банданой, которая лежала в верхнем ящике комода. Даже в момент паники он с омерзением принюхался к вони, наполнявшей комнату.

Вернувшись в ванную, он застал Уильяма на полу – тот лежал и стонал все громче. Генри помог ему сесть, прислонившись к ванне, натянул бандану поверх бинта.

– Лихой у тебя вид!

Уильям ощупал свою голову, почесал ухо.

– Собираешься сводить меня на ужин?

– Ага, чуть позже, – подхватил Генри. – Я плачу.

Кое-как впихнул Уильяма в свитер и теплое пальто, натянул ему на руки перчатки. Когда он выключил электричество, комната вновь замерцала лиловым светом, отражавшимся от аквариума. Четыре рыбы плавали равнодушно, они заметно выросли. На дне, среди кораллов, болтался слегка заплесневелый корм. Выходя в холл, Уильям приостановился и помахал рыбкам:

– Пока-пока!

Генри закинул руку Уильяма себе на плечо и потащил беспомощно обвисшее тело на площадку.

– О-о! – Уильям стонал и трясся. Генри в отчаянии оглядывался по сторонам. До лифта – мили и мили. Волоча за собой Уильяма, Генри с силой врезался в стену, надеясь, что грохот выманит любопытную соседку. Но нет, ее дверь надежно заперта. Влип по уши, – эта мысль угнездилась в нем впервые с тех пор, как Уильям заболел.

При виде этой парочки консьерж опрометью выскочил на улицу и остановил такси. Он помог Генри уложить Уильяма на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

– Удачи! – пожелал он.

– На вечеринку? – спросил водитель, не оборачиваясь.

– Одиннадцатая Восточная, дом пятнадцать, – отрезал Генри. – Терпеть не могу Хэллоуин.

Он произнес эти слова чересчур резко, давая разрядку нервам. По крайней мере, в машине он не один, водитель рядом. Если по дороге к врачу что-то случится, есть кому помочь.

Такси пробралось сквозь заторы транспорта в квартале, где жил Уильям, и остановилось. Со всех сторон доносились свистки, гудки, вопли толпы, но разглядеть Генри ничего не мог – впереди шоссе перегораживали автобусы и грузовики. Он сидел тихо. Дыхание вырывалось из груди Уильяма с какими-то странными отголосками – так звучит прижатая к уху раковина.

– Авария? – спросил Генри. Машины растянулись длинной цепочкой, как будто впереди что-то преграждало путь.

– Ты откуда свалился? – ухмыльнулся водитель. – Мэр разрешил этим чудикам устроить парад.

Протяжно взвыли гудки, траурным ритмом рассыпалась барабанная дробь. Группа зевак облепила автомобиль. Сквозь боковое окно Генри различал лица и маски. Ребенок, – а может быть, карлик, – вырядившийся дьяволом, прижал к стеклу нос и крикнул:

– Бууу!

– Как отсюда выбраться? – занервничал Генри. Они что, так и будут часами сидеть в машине, пока Уильям вовсе не перестанет дышать?

– Разве что на крыльях, – ответил водитель, покосившись на уголок сумрачного неба, видневшийся в просвете меж домами.

До кабинета врача – десять кварталов. Такое расстояние Генри пробежал бы за пару минут. Но даже если он проложит себе путь через толпу, «скорая помощь» не сумеет проехать, спасти Уильяма. Двадцать кварталов – это миля, читал он где-то, но он не сможет так далеко унести на себе Уильяма, он его из квартиры в холл едва дотащил.

Сигнал светофора менялся с красного на желтый, с желтого на зеленый – что толку? Генри изо всех сил сжимал руку Уильяма. Он попытался укрепить свое мужество, вспоминая примеры сверхчеловеческой доблести. Самолет рухнул, уцелевшие пассажиры брели по снегу и льду, одолели много миль и спаслись. Мать подняла разбитый автомобиль, чтобы вытащить из-под него ребенка.

– Здесь недалеко, – сказал он, ни к кому не обращаясь, и отвернулся от окна, боясь, что мужество ему изменит. Сунув водителю пять долларов, он потянул Уильяма за руку. – Пошли, – позвал он, и, пятясь, вылез из автомобиля, волоча за собой Уильяма. Он не прекращал тащить его, пока кроссовки Уильяма не оказались на асфальте.

Бандана сползла Уильяму на глаза, посреди повязки проступило красное пятно, похожее на влажный бычий глаз. Участники процессии в масках смерти – череп и кости – с черными капюшонами на головах как раз заворачивали за угол, растянувшись по всей улице. Вокруг толпились «президенты», «клоуны», «старлетки», вопили и толкались пьяные юнцы. Ни одного нормального человека в праздничной взбудораженной толпе. Генри снова закинул руку Уильяма себе на плечо и побрел вперед, не поднимая глаз – он видел только ноги в джинсах или оборки юбок.

Он отмечал трещины в асфальте, счетчики на парковке, стертую желтую краску на переходе. С каждым шагом, с каждым толчком и проклятием, которым сопровождалось их продвижение через густое людское варево, в Генри нарастала паника. Уильям становился все тяжелее; Генри казалось, мускулы рвутся, кости трещат от напряжения. Но он не позволял себе упасть, постоянно помня, что его муки – ничто по сравнению с теми страданиями, которые Уильяму приходится выносить каждый день.

Вот уже и колонны у входа в заветный подъезд. Генри всхлипнул от усталости и облегчения. Они вползли на крыльцо, и тут Уильям выскользнул у него из рук, привалившись к двери. Взгляд безумный, пустой, кожа цвета цемента. Если б не вздымавшаяся от тяжелого дыхания грудь, Генри счел бы его за мертвого.

– Нет! – крикнул он. – Мы почти пришли.

На счет «раз-два-три» он подхватил Уильяма под мышки и поволок его через холл, ни на миг не останавливаясь, пока оба не рухнули на пол лифта.

Медбрат вскочил и помог внести Уильяма в кабинет. Едва они усадили его на стул, вбежал врач, сразу распахнул на Уильяме рубашку, прижал стетоскоп к его груди, отдал какие-то распоряжения ассистенту. Подвезли капельницу, с нее свисали пакеты с внутривенными растворами. Генри оттолкнули в сторону. Он успел только увидеть живот Уильяма – по краям впалый, а посередине круглая выпуклость, словно там опухоль.

– Оставьте нас ненадолго! – распорядился врач, не грубо, но с уверенностью человека, привыкшего командовать. Повернувшись спиной к Генри, он осторожно приподнял Уильяма и помог ему лечь на смотровой стол.

Стукнули, падая на пол, кроссовки, заскрипела «молния». Перчатки, носки, рубашка, свитер…

– Разумеется, – негромко ответил Генри в пустоту – никто даже не кивнул, никто не заметил, как он вышел.

Слуга я им, – кипел Генри, выходя в приемную. Унижение, стыд… Он думал, что, доставив Уильяма, станет героем в собственных глазах, но чувствовал лишь усталость. Встрепанный, потный. Врач и не глянул в его сторону. На улице на них никто не обратил внимания – еще одна парочка, грубо проталкивающаяся сквозь толпу. Даже Уильям в полубреду, пожалуй, и не вспомнит, как хлопотал о нем друг.

Пациенты в приемной застыли, опустив головы, словно им в присутствии Генри стало неловко. Хотелось бы верить, что его сюда привели чистое сердце, искренняя преданность, однако, не видя восторга на лицах окружающих, Генри ощутил, как любовь и решимость, обуявшие его в такси, тают, превращаясь в смутный, лихорадочный сон.

Из-за двери кабинета донесся болезненный вскрик, заглушенное рыдание. Генри инстинктивно приподнялся, чтобы кинуться на выручку, но словно прирос к месту, осознав, что Уильям больше не нуждается в его помощи. Эта истина поразила Генри, словно тяжкий удар. Он готов был сгинуть, испариться.

Крепко сжав колени, он принудил себя оставаться на месте. Душа съежилась, свернулась калачиком. Нельзя уходить, не узнав, в каком состоянии Уильям, но и оставаться в приемной нет сил. Выйти на улицу, кишащую пьяными? При одной этой мысли горло, желудок, кишечник свело судорогой, показалось, что сейчас он умрет.

Позвонить родителям, с которыми не разговаривал вот уже несколько недель? Тоска по дому – обычный для Генри признак гнетущего беспокойства. Несмотря на то что он давно жил самостоятельно, заболевая или сталкиваясь с серьезной проблемой, Генри первым делом вспоминал о родных. До сих пор вся его жизнь строилась так, чтобы удержать надежность и любовь, которые он обретал только дома и больше нигде, даже с Уильямом.

Неужели Уильям в глубине души не тоскует по родителям, когда подступает одиночество, недуг? К кому же он взывает в ночной тиши? И в припадке неистовой гордыни Генри не пришло бы в голову, будто Уильям может звать его. Дом на берегу вызывал у Генри острую зависть: Уильям приобрел какую-то часть мира, и эта часть навеки принадлежит ему. Иллюзия вечности, прибежище от скоротечности жизни – время ускользает так быстро. Генри физически ощущал порой, как движется, дрожит, вращается под ногами Земля. Но теперь он не знал, испытывает ли Уильям потребность вернуться домой, а если испытывает, то что для него – дом?

Внезапно Генри осознал, что сам он, случись ему так тяжко заболеть, бросил бы свою нынешнюю жизнь и вернулся бы в отчий дом. Правда, родители уже не живут там, где он вырос, а братьев и сестер разметало по всей стране. По праздникам они собирались в квартире с видом на поле для гольфа, в штате, чужом для них всех. И все же в новой квартире родителей каким-то образом сохранялось прошлое: опора, надежная пристань, всегда ожидавшая Генри, где бы он ни был. До сих пор ему не приходило в голову: того дома, о котором он вспоминает, уже нет, что его мечте о доме не соответствует конкретный образ. Он не знает, что такое дом, чего он хочет, куда ему ехать…

19

Прислонившись к подоконнику, Сьюзен выдувала дым в щели окна. Генри расхаживал между кроватью и дверью, то и дело выглядывая в коридор, словно Уильям должен был вот-вот вернуться. Сядь! – рвалось у нее с языка. Врач предупредил: операция продлится четыре часа. Не прошло еще и двух.

Весь день Сьюзен проторчала на стуле у стены, Генри же с удобствами возлежал на раскладушке около Уильяма. Сьюзен все больше раздражало, как Генри без слов, телепатически предугадывал различные желания больного: поднесет кружку к губам, взобьет подушку, переключит телевизор. Такой близости, словно секретного языка, между Сьюзен и Уильямом никогда не было, а если что и было, то давно утрачено.

Не беда, – уговаривала она себя, наблюдая за этой парочкой. Хотя Сьюзен твердо решила переменить свою жизнь, ей все равно было досадно – ее отстранили; ревновала, как ревнуют бывшего, пусть даже нежеланного поклонника.

Прошлой ночью она впервые пригласила Стивена к себе. За три недели они четыре раза ужинали вместе, почти каждый вечер общались по телефону. Уже на первом свидании Сьюзен, к собственному изумлению, почувствовала, как ей легко и просто с новым знакомым. Раньше, отправляясь на свидание, она заранее опасалась не понравиться, быть отвергнутой, теперь же ее пьянила уверенность в себе. А еще Сьюзен могла спокойно заниматься своими делами, не тревожась, позвонит ли он.

В отличие от всех, с кем она встречалась в последние годы, Стивен зарабатывал достаточно, чтобы не нуждаться в финансовой поддержке. Много лет назад он был женат, у него росла восьмилетняя дочь – ее Сьюзен ни разу не видела. Девочку он брал по выходным и праздникам, а также летом на пять недель. Стивен не питал неприязни к бывшей жене, хотя это она ему изменила. После развода Стивен сменил двух подружек; и только последние девять месяцев оставался в одиночестве. Он поддерживал близкие отношения со множеством друзей и родственников. И все же он искал знакомства по объявлению.

Слушая откровенные рассказы Стивена, Сьюзен стеснялась своего бедного событиями прошлого. Как признаться мужчине в том, что последние четыре года она лишь трижды побывала на свидании? Он же примет ее за ненормальную или решит, что она фригидна. Стараясь во всем походить на Стивена, Сьюзен изобрела себе две длительные связи: один ее друг, мол, был женат и в итоге предпочел сохранить семью, а другой через три года признался, наконец, в нетрадиционной сексуальной ориентации. Прототипом этого «любовника» послужил Уильям, в ход пошло все – его внешность, работа, дом, даже бегство от родителей. А завершала рассказ красочная деталь: «Зеркало – вот и все, что осталось мне на память».

Лжи она не стыдилась. Ей хотелось раз и навсегда покончить с прежней жизнью. Сьюзен не стала ничего рассказывать Стивену о своих настоящих друзьях. Расцвечивая все новыми подробностями вымышленные романы, она ликовала и впервые за много лет сама поверила в счастливую возможность распрощаться с прошлым и начать все заново.

Накануне вечером, едва переступив порог, Сьюзен устремилась к маленькому столику в прихожей, где стоял телефон. На автоответчике горел красный огонек – пять сообщений. Ей мало кто звонил, кроме Уильяма и Генри. Сьюзен сразу заподозрила: с Уильямом что-то случилось. Она усадила Стивена в кресло, налила ему выпить, включила музыку и отлучилась на минуту. Сейчас наступит расплата за ложь! – думала она.

Плотно прижав трубку к уху, Сьюзен приглушила звук, чтобы Стивен ничего не услышал, но паника воплем ворвалась в ее слух: Генри дважды звонил из кабинета врача, три раза из больницы, умолял скорее приехать. Рентген обнаружил в желудке Уильяма множественные опухоли. Операция завтра. Генри боялся оставаться с Уильямом один.

Стивен часто проявлял понимание и широту души, но Сьюзен не решалась так рано вовлечь его в драматические события. А как объяснить внезапное появление близкого друга, стоящего одной ногой в могиле? Она же делала вид, будто ничего не скрывает от Стивена.

Отправить Стивена домой, а самой бежать в больницу? Скорее всего, после этого ей не видать своего поклонника. Столь внезапное откровение покажется ему вымыслом, предлогом, чтобы отделаться от него. Впервые в жизни Сьюзен подавила порыв мчаться на помощь Уильяму. С ним все в порядке, он в больнице, там врачи и Генри. Разве в ее силах сделать что-то еще?

Ничего не говоря, Сьюзен вернулась в гостиную. Она старалась вести себя естественно, оставила Стивена у себя, хотя ее мысли были далеко. После секса он быстро заснул, уронив голову ей на плечо. Обнаженное тело рядом. Сьюзен прильнула к нему, хотела порадоваться соприкосновению с чужой кожей – как давно это было в последний раз! – но ее терзали вина и злость. Выворачивалась наизнанку, нагромоздила столько лжи, чтобы защитить себя, а Уильям сумел-таки испортить свидание.

Утром она не взяла трубку. И так ясно – Генри. Измученная бессонницей и волнением, Сьюзен продолжала притворяться веселой, внимательной, чтобы Стивен не заподозрил, будто его выпроваживают. Они вместе читали газету за кофе; Сьюзен выдавила из себя улыбку, когда Стивен залез к ней под душ и принялся намыливать ей плечи, хотя от пара и от прикосновения мужских рук к шее ей показалось, будто она тонет. В дверях она приникла к Стивену – долгий поцелуй, – а когда любовник выходил, скромно потупила глазки. Пусть на весь день сохранит в памяти нежный образ.

Когда Сьюзен приехала в больницу, Генри даже не спросил, почему она задержалась, а Уильям и не заметил ее отсутствия. Ему ввели внутривенно успокоительное, он лежал в постели, улыбаясь слегка обалдело: ни тревог, ни страхов.

Они провели время, болтая ни о чем. Утро перешло в день, наступил вечер, и только тут за Уильямом пришла медсестра. С каждой отсрочкой Сьюзен нервничала все сильнее. Как бы ни старалась она изобразить самозабвенный восторг, Стивен что-то почуял. Она вновь и вновь мысленно перебирала подробности прошлой ночи, и ее реплики звучали все более глупо, тело становилось все более мягким, жирным. На прощание Стивен сказал только: «Увидимся» – и не назвал точную дату, никаких планов. Сьюзен охватила паника: больше она его не увидит! Дома можно было бы дожидаться звонка – так нет же, сиди тут возле Уильяма…

Как ни странно, Сьюзен не прониклась к Уильяму нежностью, узнав, что он умирает. Родители после смерти сделались в ее глазах совершенством: забылось, как мало отец получал и как много пил, как мать постоянно ныла в письмах, попрекала Сьюзен, что та никак замуж не выходит, и никогда не хвалила успехи дочери, только выпрашивала деньги.

Уильям день ото дня раздражал ее все больше. Те стороны его личности, которые прежде очаровывали Сьюзен, теперь казались проявлением присущей им всем троим скудости чувств. Это он виноват, думала Сьюзен, что моя личная жизнь не сложилась. Требовательная дружба Уильяма лишила ее малейшего шанса встретить свою любовь. Раньше его нежелание общаться с близкими казалось бравадой, но теперь и это Сьюзен называла присущей Уильяму бесчеловечностью. Неужели отношения в его семье действительно были так холодны, как он утверждает? Что касается Сьюзен, ее жизнь катится под гору. Все, кого она любила – родители, Уильям, – использовали ее, а теперь покинули. Одинокая, никому не нужная, надвигается старость.

Она ненавидела Уильяма за то, что он не выздоравливает. Порой ей представлялось, что он мог бы одолеть свой недуг, как она в юности победила лейкемию. Он сам виноват, что умирает, – это слабость, какой-то изъян воли. Словно в кривом зеркале, Сьюзен видела теперь в друзьях только плохое. Даже преданность Генри, так радовавшая ее поначалу, казалась рабской, извращенной, еще одним симптомом поразившей их всех болезни. Наверное, и с ней что-то неладно, тот же яд проник и в ее организм. Единственная надежда спастись – начать все заново вместе со Стивеном.

Генри прекратил расхаживать взад-вперед, уселся на раскладушку и уткнулся в книгу, завернутую в коричневую бумажную обложку. Сьюзен не знала, что он читает. Время от времени Генри поднимал на нее взгляд и улыбался. Его верность оборачивалась упреком предательнице. Чем дольше она наблюдала, как Генри, не проявляя ни скуки, ни нетерпения, ухаживает за другом, тем отчетливее сознавала: а вот их с Уильямом близость – неправда, подделка. Стыдно вспомнить, как бездарно они проводили время вместе. Наверное, есть в ней что-то такое, что отпугивает людей. И Уильяма она представляла себе неверно – кто знает, какие свои секреты он поведал Генри, утаив от нее.

– О чем вы разговариваете наедине? – спросила она вдруг.

Генри даже вздрогнул.

– Не знаю, – протянул он. – О жизни и смерти. О врачах и лекарствах. О тебе, само собой. О тебе мы всегда вспоминаем.

Она было просияла, но тут же нахмурилась:

– Спасибо, обойдусь без подачек.

– Это правда, – сказал Генри и захлопнул книгу.

Сьюзен только головой покачала. Неужели Генри не лжет?

– На прошлой неделе он позвонил мне посреди ночи. Я решила, ему нужно поговорить о чем-то очень важном, и я спросила: «Что случилось, Уильям?» – задушевным голосом, чтобы он понял: мне можно сказать все… Он выдержал паузу, как будто вспоминал о чем-то, что с нами было в эти годы, с тех пор как мы познакомились, – я тоже перебирала воспоминания, – а потом этим своим полудохлым голосом спросил: «Не помнишь, как называется тот сыр, который ты покупала на Восьмой улице? С голубыми кусочками, похожими на ягоды?»

Сьюзен прямо-таки полыхала от гнева. Генри стушевался – так в бликах прожектора размывается изображение на экране.

– Он словно плюнул мне в лицо. Но я ответила: «Голубой сыр. Просто голубой сыр. Необработанный, он скисает сам по себе». Он мне еще и спасибо сказал, а потом: «Этот сыр мне снился. Я проснулся под вечер и даже языком в зубах поковырялся, словно слизывал крошки».

– Ты же знаешь, он сейчас бывает не вполне… – заступился Генри.

– Бывает вполне, бывает не вполне, как ему вздумается! – разъярилась Сьюзен. – Порой я удивляюсь – какого черта мы-то хлопочем?

– Ему не все равно, – ответил Генри. – Он не всегда умеет это выразить, но без нас он пропадет.

– Ему будет не так комфортно, – признала Сьюзен, – но он не пропадет. Это совсем другое дело.

Генри озадаченно таращился на нее.

– Что ты так придираешься, тем более сейчас?

Блаженный Генри, – мысленно фыркнула она, заливаясь сердитым румянцем. Уткнулась в журнал, заставила себя размеренно переворачивать страницы, а не рвать их. В тишине Генри как бы невзначай задал вопрос:

– Встречаешься с кем-нибудь?

Она смущенно заерзала:

– С чего ты взял?

Улегшись на пол, Генри потянулся, распрямляя позвоночник:

– Если человека всю ночь нет дома, это о чем-то говорит, – заметил он. – Ты же не прослушала сообщения, а то сразу бы приехала.

Она могла бы возразить, что слышала его сообщения на автоответчике, все до единого, и тем не менее предпочла не приезжать, но стыд помешал ей признаться.

– Не говори ему, – взмолилась она. – Может, ничего из этого не выйдет. Сама не знаю, что делать.

– А я знаю? – фыркнул он. – Ни черта я не понимаю. Но как только у меня пробки вылетают, я сразу стараюсь себе представить – ему-то каково. Это меня быстро урезонивает.

Уильям лежит обнаженный на операционном столе, словно труп в ожидании патологоанатома. Этот образ затмил все остальные.

Каково ему? – задумалась она, представляя, как Уильям вдыхает смесь для анестезии. Совсем один, вокруг чужие.

Каково ему? – повторила она, представляя себе, как скальпель делает свое дело.

Каково ему? – Каково ему будет, когда он очнется в реанимации, со швом на животе.

Каково ему? Каково? Каково? – твердит эхо, и страдания Уильяма входят в ее душу. Сьюзен понимает: понадобятся все запасы терпения, которые найдутся в сердце, потому что в ближайшие месяцы Уильям причинит ей еще немало горя.

Генри качает пресс, потом приподымает ноги и удерживает их в дюйме от пола. Футболка поползла вверх, отчасти обнажив торс. Сьюзен видит окрепшие мышцы его живота. Генри отрывает плечи от пола, подтягивает к коленям.

Здесь у него дыра, – говорит себе Сьюзен, проводя пальцем по своей мягкой плоти, думая о Уильяме. У него тут дыра.

20

В соседних палатах тоже лежали пациенты с отравленной кровью. Красные пластиковые пакеты для мусора перед каждой дверью сигнализировали об опасности заражения. Возле коек стояли красные пластиковые коробки для твердых отходов, санитары увозили их на тележках с такой осторожностью, словно везли плутоний. Еду подавали приятные дамы в перчатках до локтей – добровольцы, пять раз в неделю помогавшие в больнице. Кроме Генри и Сьюзен, никто не притрагивался к Уильяму обнаженной рукой. Даже его врач теперь, ощупывая железы, натягивал блестящие перчатки из латекса, хотя и телесного цвета, но холодные, жесткие, как кожа трупа. Генри эти предосторожности выводили из себя, Уильям же не обращал внимания. Ему стало нравиться это новое тело, в котором таилась угроза. Порой мерещилось: из него выходят лучи, нечто вроде особой ауры, которая заставляет всех держаться на безопасном расстоянии. Проводя пальцем по руке, он нащупывал вену с пульсирующей внутри кровью, как охотник нащупывает курок ружья. Из страха перед инфекцией медперсонал обращался с Уильямом преувеличенно почтительно, словно с мафиозо, который в любой момент может дать волю своему гневу.

Надавив на кнопку, Уильям приподнял дальний конец койки, чтобы ноги оказались на одном уровне с головой. С тихим стоном сунул подушку под стопы, пытаясь уменьшить давление на позвоночник. Распахнув халат, полюбовался множеством пересекающихся шрамов, которые выросли у него на животе, словно колючий кустарник. Саму операцию он, разумеется, не помнил: наркоз – все равно что временная смерть. Когда он очнулся, всплыли кое-какие моменты последнего дня перед операцией: ударился головой о кафельный пол в ванной; холодный ветер в лицо; оглушительные вопли и лица в масках; головокружение, как будто его приподняли высоко над асфальтом и куда-то волокут; а потом – пустота, проблески сознания накатывали вместе с дурнотой, все кружилось перед глазами.

Нежно ощупывая свои шрамы, Уильям представлял себе, как скальпель раздвигает внешние слои плоти. Он понятия не имел, как выглядит его тело изнутри, но где-то под кожей располагались мускулы, вены, другие ткани, которые хирургу пришлось разрезать, прежде чем он добрался до грозди опухолей, опутавших его внутренности, словно черви. Хирург извлек эту мерзость, но никто не обещал, что никаких осложнений не будет.

Запахнув халат, Уильям уцепился за поручень кровати. Боль разрывной пулей ударила из руки в шею, спустилась в легкие и упала в сердце. Другая боль, не та, которую излучали раздраженные нервы, – гуще, плотнее, как будто в крови сыпались мелкие камушки.

Долгая болезнь научила его различать малейшие симптомы, наблюдать за прогрессирующим недугом. Рентгеновские снимки, которые врач развешивал ему напоказ, Уильяма не интересовали. Ни к чему. Он и так чувствовал, как чуждые клетки размножаются в нем – сначала одна, потом несколько, – притягиваются друг к другу, словно магнитом. Задолго до того, как они созрели в опухоль, обнаруженную врачом, Уильям уже знал об их существовании. Ему казалось, что он мог перечислить все поселившиеся в нем микробы, каждую предательскую клетку, все сбои внутренних органов, которые еще не отразились на рентгене.

Ему почти удавалось сохранять отрешенность, наблюдая за своим постепенным распадом. После операции он даже обдумывал последовательность, в какой бы предпочел расставаться со своими органами. Нога, легкое, рука теперь были уже не столь дороги, как месяц тому назад, но Уильям по-прежнему пытался сохранить то, без чего жизнь немыслима. Мозг, уши, единственный здоровый глаз – он дрожал над ними, как над остатками семейного достояния. Что станется с ним, если он утратит зрение или слух?

В очередном приступе жалости к себе он составлял другой список – список обыденных дел, о которых ему пора забыть: секс, выпивка, работа, кино, ресторан, спортзал, экскурсия в музей; пробежка в парке, поездка в автомобиле, отпуск за границей, полет на самолете. Даже спуститься в холл и купить газету – это событие, всю значимость которого невозможно объяснить здоровому человеку – он-то сбегает за газетой, не задумываясь. Мир становился все теснее, но Уильям понимал: еще есть, что терять. Наступит день, когда он в последний раз покинет свою квартиру, и его мир сведется к больнице, потом к палате и наконец к больничной койке. Скоро он начнет прощаться с друзьями, вести счет тех, кого не увидит больше. Кто останется последним? Только бы не врач, не медсестра. Пусть не чужой человек закроет ему глаза, а любящий, скорбящий друг.

Значит – Генри.

Снова и снова Уильям твердил себе: это не жизнь, – но, несмотря на все мучения, еще не был уверен, что с него хватит. Он ждал какого-то знака, надеялся, что его разум угадает момент, когда придет пора капитулировать, и тогда сдастся мирно, без борьбы, и укажет ему выход. Однако этот момент так и не наступал.

Как только он узнал свой диагноз, Уильям поклялся, что не станет умирать медленной смертью. Ему доводилось читать о больных, которые предпочли самоубийство невыносимым страданиям. Несколько лет назад в газете промелькнула статья о смертельно больных любовниках: связав себя рука с рукой и нога с ногой, они бросились с крыши высотного здания. Другая женщина покончила с собой прямо в машине «скорой помощи», а муж держал ее за руку. Уильям подозревал, что его врач помогает обреченным пациентам избавиться от страданий, но не прежде, чем эти страдания превзойдут меру человеческого терпения.