Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Ничего особенного вроде не было. Что вы видите?

Джим отобрал у него кристалл и вернул на стол, подальше от беспокойных рук.

– Конкретно сказать не могу, но, похоже, год выдался необычный. В ближайшие месяцы вас ждут еще подъемы и падения. – Ясновидец провел пальцем по нижнему изгибу второго круга. – А вот здесь, примерно через год, я вижу огромные перемены. Не могу пока сказать, какие именно, но всплеск энергии просто невероятный. Не хотелось бы пугать, но будьте осторожнее: как бы вас не разнесло в клочья. – Произнося последние слова, медиум, словно из деликатности, отвел взгляд в сторону.

В открытое окно ворвался ветерок, струя благовоний ударила Уильяму прямо в нос. Разозлившись не на шутку, он отогнал дым рукой.

– Нельзя ли погасить? – рявкнул он, показав на подсвечник-пирамиду с тремя курящимися палочками.

Смочив пальцы слюной, Джим отщипнул раскаленно-красные кончики палочек, один за другим. Спокойствие не изменило ему.

– Пожалуйста, – благожелательно сказал он.

– Извините, мне от этого нехорошо, – пояснил Уильям. По его лбу струился пот. Казалось, губы тонкой пересохшей пленкой расползлись по зубам. Выходит, ему осталось жить всего лишь год?

Если поверю, мне конец, – подумал Уильям. Может, гадатель выудил какую-то информацию у Сьюзен, а теперь скармливает ему эти фактики, прикидываясь, будто проник в его тайну?

Все, кого Уильям знал, подвергались той или иной опасности. Жизнь в городе – каждодневный риск. К тому же предсказания порой сбываются именно потому, что они прозвучали: скажет Джим, что клиенту предстоит найти новую работу или новую любовь, заронит ему в душу идею, или человек сам начнет копаться в себе и вспомнит, о чем давно мечтал. В результате перемены действительно наступят, и получится, что пророчество сбылось.

– С вами все в порядке? – Джим с тревогой коснулся его руки.

– Да-да, – ответил Уильям, стараясь не поддаваться дурноте. Лицо медиума расплывалось перед его глазами, комната вращалась вокруг своей оси.

– Хорошо, тогда будьте добры, напишите имена людей, играющих наиболее важную роль в вашей жизни, – попросил Джим, протягивая ему блокнот.

Уильям разорвал страничку на несколько полос и быстро написал: «Генри», «Сьюзен». Чтобы список выглядел убедительнее, добавил имя консьержа и бывшего босса. Поколебавшись, написал «Эдмунд» и «Рейчел» – так звали его родителей. В нем нарастало волнение, словно он писал любовную записку.

Джим поводил ладонями над клочками бумаги, потом поднял руки выше, словно от бумаги шел сильный жар.

– Пусто, – пробормотал он, задержавшись над листком с именем бывшего начальника. Миновал и консьержа, покачав головой: – Коллега? – Нахмурился, когда ладонь остановилась над полосками с именами родителей. Двумя пальцами Джим приподнял бумажки, прикрыл глаза:

– Я чувствую здесь разрыв, давнее отчуждение или что-то похуже. Возможно, предательство?

Испугавшись, Уильям отшатнулся. Если он способен так далеко заглянуть в прошлое, настоящее и подавно – как на ладони, – подумал он, страшась новых откровений. Гораздо яснее, чем когда-либо прежде, Уильям представил белый каменный дом и ферму, а затем и родителей – поседевших, морщинистых. Обоим уже за семьдесят. Даже в моменты глубочайшего отчаяния Уильям не помышлял вернуться к ним, но с языка невольно сорвался вопрос:

– Они умерли?

– Нет, – ответил Джим. – Живы-здоровы. – Он резко вздрогнул, и бумажные обрывки полетели на пол. – Мне очень жаль. Все могло обернуться иначе.

– Уже поздно, – пожал плечами Уильям, но медиум смотрел сквозь него, в другое место или в другой момент времени.

– Вижу Брендана, – заявил он вдруг. – Кто это?

Уильям тщетно напрягал память и с облегчением пришел к выводу, что у него нет знакомых с таким именем. Даже одноклассника не было. Он просиял: если медиум полностью ошибся в одном случае, то все дурные вести тоже можно сбросить со счетов.

– Не знаю никакого Брендана, – отрезал он. – Никогда не знал.

– Блондин. Примерно вашего возраста, – настаивал Джим. С такой интонацией психотерапевт выспрашивала информацию, которую Уильям, по ее мнению, «подавлял».

– Нет, вы ошибаетесь.

– Странно, что я так сильно ощущаю это имя, оно ведь не слишком обычное, – сказал Джим. – Что ж, может, потом вспомните. – Взяв очередной клочок, он прочел вслух: «Генри». Чересчур напрягается, но это настоящий друг. Будьте к нему добрее. Он любит вас. – Уильям не успел ничего сказать, а Джим взял бумажку с именем Сьюзен, помял ее в кулаке и заговорил отрывисто: – Она вам как сестра. Вы были прежде более близки, но разошлись. Она хочет поговорить с вами, но боится. Помогите ей открыться.

Уильям с удивлением понял, что губы его затряслись. Он боялся расплакаться и признаться, что привело его сюда. Собравшись с духом, он напомнил медиуму:

– Вы встречались со Сьюзен две недели назад.

– Да?

– Вы не забыли?

– Нет.

– Она передала мне кое-что из вашего с ней разговора, я начал беспокоиться, ну и… отчасти поэтому я пришел к вам.

– Это она зря, – сказал Джим. – Невозможно воспроизвести сеанс для того, кто на нем не присутствовал. Акценты смещаются. – Он захрустел суставами пальцев – так громко, словно сучья ломал.

Уильям вернулся к гороскопу, наклонился и потрогал страницу, будто нащупывая шрифт Брайля.

– Вы всегда говорите откровенно о том, что видите?

– В смысле, сообщаю плохие вести? Разумеется. Если я вижу впереди опасность, я предостерегаю клиента, как предостерег вас. Но учтите: если мы верим в существование другого, скрытого уровня бытия, – а я в него верю, – вправе ли мы утверждать, что все духи добры? Они – как люди, среди них есть лжецы, негодяи, кто угодно. Вот почему не стоит считать пророчество чем-то окончательным. Тогда не останется места для случая, а тем более – для чуда.

– Я не верю в чудеса, – возразил Уильям. – И в случайности тоже не слишком верю.

– Чудо – часть жизни, – сказал Джим со столь искренней верой, что губы Уильяма, дрогнув, так и не сложились в усмешку. В эту секунду он и сам был бы рад обрести веру. – Так или иначе, – продолжал Джим, – моя работа сводится к истолкованию чего-то невнятного, едва ощутимого. Можете назвать это развитым инстинктом или даром. Читать заранее написанный сценарий – совсем другое.

– Но если бы вас ожидало вскоре нечто ужасное или даже смерть – неужели вы бы не разглядели этого в своем гороскопе?

Медиум, поколебавшись, отвечал все с той же дружеской откровенностью:

– Не знаю, я не составляю свой гороскоп – это все равно, что самому себе делать стрижку. Я могу разглядеть общую схему ближайших месяцев, максимум года, без подробностей. Но ведь может случиться и так, что вас застрелят на улице, как только вы покинете мой кабинет. Или придете домой и выброситесь из окна. Почем знать? Даже если вы погибнете, едва выйдя отсюда, ваш гороскоп необязательно оборвется. Я вижу движение огня в темноте, и это – движение вашей души. Гороскоп не прослеживает движение тела. Тело – это предмет, мясо.

Уильяму представилось, как душа его метеором пронзает галактику, в то время как безжизненное тело лежит на кровати. Стоит ли продолжать допрос? Джим – человек деликатный, о чем бы Уильям ни спросил, медиум никому не расскажет. Но если признаться, что привело его сюда, Джим снова займется гороскопом и скажет, что в некий конкретный момент – через считаные месяцы – его жизнь оборвется. Уильям не был готов услышать это. Быть может, он никогда не будет готов.

Уходи скорее, – шептал ему внутренний голос. Уильям извлек из кармана пачку купюр, отсчитал пять двадцаток и засунул их под гороскоп.

– Спасибо за помощь, – пробормотал он, вставая.

Джим подмигнул и пожал Уильяму руку.

– Всегда рад. Заходите.

Ладонь Уильяма ненадолго задержалась в руке медиума.

– Когда имеет смысл прийти снова? – спросил он смущенно. Вопреки всем сомнениям, с Джимом он чувствовал себя так хорошо, что ему хотелось вернуться и завтра, и послезавтра. Он мог бы «наблюдаться» у Джима, как у врача. В былые дни он бы попытался его соблазнить.

– В любой момент, но лучше месяцев через девять, через год. Не хотелось бы, чтобы кто-то из моих клиентов вообразил, будто дня не может прожить, не сверяясь с гороскопом.

– Через год? – Про себя Уильям посмеивался. К тому времени его наверняка и на свете не будет. Впрочем, медиум не стал бы откладывать встречу надолго, если бы предвидел его скорую кончину.

– В хрустальные шары я не верю, – солгал он.

– Вот и хорошо. От них никакого проку.

– Если бы я думал, что можно разглядеть каждый предстоящий момент моей жизни, я бы не на шутку испугался, – продолжал Уильям, – но в глубине души мне хотелось бы этого. Хотелось бы знать.

– Вы и так знаете, – ответил Джим. – Поверьте мне. В глубине души вы все знаете.

В холле Уильям споткнулся, зацепился ногой за небольшой коврик у порога. Взмахнул рукой, пытаясь удержаться на ногах, задел квадратное зеркало в раме. Осторожно поправляя зеркало, Уильям заглянул в него и испугался: как он бледен, даже сейчас, когда к щекам от возбуждения приливает кровь. Совсем старик.

Джим проводил его до лестничной площадки. Уильям с тревогой поглядел вниз – выдержат ли усталые ноги три лестничных пролета? Он почти час просидел неподвижно, стопы онемели, словно умерли. Уже не из скрытности, а из гордыни он поспешил попрощаться, чтобы медиум не видел, как он еле-еле бредет вниз.

– Всего доброго, – сказал он. – Встретимся через год. Наверное.

– Буду ждать, – откликнулся Джим. – Берегите себя.

Как только медиум повернулся к нему спиной, Уильям сделал первый шаг по ступенькам, затем второй, всем телом обвисая на перилах. Чей-то взгляд – сзади, сверху – сверлил ему затылок. Уильям остановился, поднял глаза и встретился взглядом с Джимом.

– Непременно скажите врачу, что ноги болят, – негромко, настойчиво посоветовал медиум, отступая в тень, и скрылся.

Уильям вышел наружу, в сгустившиеся сумерки. Повернул налево, к югу, заковылял сквозь толпу. Прохожие толкались, их злила его медлительность. Сойдя с тротуара, он начал пробираться вдоль обочины, мимо припаркованных машин. Он смотрел себе под ноги, боясь споткнуться о бугры и рытвины в асфальте. Ненавижу это место, – яростно бормотал он про себя, хотя и в другом месте не нашел бы спасения.

Медиум доконал его. Дело не в словах, а в чем-то более тонком, неуловимом: Уильям теперь сам не понимал, чего хочет. Уже не так важно было узнать, сколько ему осталось. Болезнь разорвала магический круг, он утратил неуязвимость. Как-то раз в больнице Генри рассказал Уильяму миф – прочел из выписок, заготовленных для вечернего семинара: когда Прометей похитил с Олимпа огонь, боги в отместку лишили людей дара пророчества. Раньше, мол, каждый точно знал дату своей смерти. Кража за кражу. Отобрав у людей это знание, боги посмеялись над ними, внушив им иллюзию бессмертия, ложную надежду уподобиться богам и жить вечно. Но разве это кара?

Каждый раз, влюбившись, Уильям убеждал себя, что, в отличие от прежних романов, эта связь – навсегда. Сама мысль о вечности пробуждала в нем надежду. И хотя очередная любовь длилась неделю, самое большее – две, когда вновь вспыхивало желание, вместе с ним возвращалась и надежда. Иллюзия вечности была необходима. Он жил так, словно будет жить всегда, и эта иллюзия – пусть ложная – придавала его жизни смысл. Если б ему с рождения был известен день и час смерти, он мог бы лишь беспомощно наблюдать за ходом времени, вычеркивая в календаре день за днем, как он и делал сейчас. Пока он был здоров, время двигалось, а теперь остановилось. Более всего Уильяма огорчало в болезни именно это – она лишила его наивности, из которой проистекают надежды. Пора неведения осталась позади, и к ней уже невозможно вернуться.

Грузовик злобно просигналил, напугав Уильяма, – он отскочил, наткнувшись на стоящую машину. Мимо пролетел автобус, порывом ветра подняло волосы на голове Уильяма. Он махнул рукой, подзывая такси, – скорей бы выбраться из этих мест. Тут же со скрежетом остановился желтый автомобиль, Уильям сел, назвал водителю адрес и обмяк на сиденье, оцепенел, лишь легкая дрожь пробегала по спине. Он старался не замечать знакомые места, пролетавшие мимо: опера, музей, приемная врача, любимый магазинчик, а дальше парк и узкий тоннель, выводящий в другую часть города.

В прежние времена Уильям предпочел бы вернуться домой пешком. Свежий воздух прочищает мозги. Но сейчас у него болела голова; ноги, спина, глаза горели и ныли от усталости. Он пытался стряхнуть с себя панику, но из радиоприемника доносились громкие ритмы сальсы, с ревом мчались мимо автомобили – не вырваться, не встать с промятого сиденья такси. С фотографий на приборной доске щерятся трое толстощеких подростков. С зеркальца свисает на цепочке громоздкое, отделанное серебром распятие. Уильям кипел расистской злобой на водителя-инородца, с издевкой повторяя про себя написанное на карточке имя. Чуть было не разразился обличительной речью, – мол, такие, как этот, загадили город, сделали жизнь в нем невыносимой.

Я хочу выйти! – рвался из груди вопль, но впереди простиралось шоссе, еще несколько миль идеально ровной и пустынной дороги. Безнадежность, какой он не знал прежде, сводила тело судорогой. Он смотрит на Землю с края необъятной Вселенной, потерпевший кораблекрушение, выброшенный на необитаемый остров… Дом недосягаемо далеко.

Часть вторая

Единственное, что я узнал о скорби, – она пуста, выхолощена. Как и весь прочий опыт, она затрагивает лишь поверхность, не давая соприкоснуться с реальностью, ради познания которой мы пожертвовали бы и сыновьями, и возлюбленными… Между нами и всем, к чему мы стремимся, с чем находимся в общении, лежит неодолимый океан, плещут немые волны. Скорбь превращает нас в идеалистов. Похоронив сына, я словно потерял некое драгоценное имущество – не более того. Я не могу достичь большей близости. Если б завтра мои должники обанкротились и я бы утратил свое состояние, это причинило бы мне большое неудобство, возможно – на долгие годы, однако эта потеря ничего не изменила бы во мне ни к лучшему, ни к худшему. Так и несчастье не затронуло меня по-настоящему. Вот нечто, часть меня самого: невозможно умалить ее, не убавив и меня, невозможно увеличить ее, не обогатив и меня. Эта часть меня исчезла, и даже шрама не осталось. Так опадают листья. И я скорблю о том, что скорбь ничему не учит, ни на шаг не приближает меня к реальности.

Ральф Уолдо Эмерсон. «Опыт»

13

Ему все время ужасно плохо.

Когда наступает ремиссия, друзья полагают, он чувствует себя не хуже прочих, словно его болезнь – лишь временное явление, простуда или грипп, а не бесконечная битва на истощение сил. По ночам, когда мозг не дает телу уснуть, он изобретает способы, как объяснить друзьям, что такое умирание, как тело с каждым днем убывает изнутри. Час за часом он прокручивает в голове складные фразы, но правильных слов так и не может подобрать. Друзья теперь далеки: болезнь обучила его новому языку, который им неведом. Но и остановиться он не может. Даже во сне его мучит недостаток сочувствия, недостаток понимания.

Наиболее точное из всех придуманных им сравнений: вообразите самочувствие после самого зверского гриппа, каким вы болели в жизни, первый день после двух недель рвоты и лихорадки. Вам даже не верится, что вы поправитесь. Тело ослаблено, истреблено – ватный рот, трясущиеся руки, боль в суставах, постоянная глухая мигрень, кишки шуршат, как бумага, совершенно пустые, дурнота в каждом органе, в каждом сосуде, мускуле, сухожилии, словно все тело изнутри паутиной облепил яд.

Так вот, для него это – прекрасное самочувствие.

Гражданская война выплеснулась на поверхность: кожа превратилась в карту, отражающую внутренние сражения. По ней длинными щупальцами расползается сыпь или цепочки фурункулов. С плеч на руки, а затем на кисти спускаются язвы, оставляющие глубокие шрамы. На лопатках, на спине – лишаи, белые корки, напоминающие о совсем других вещах, не о человеческом теле – то ли свежевыпавший снег, то ли заплесневевшая горчица, то ли фотографии лунного грунта. Но это не другое, далекое – это его тело.

И это для него – прекрасное самочувствие.

Как он устал. Каждый шаг дается с трудом, сколько ни притворяйся. Отважишься на вылазку из дому – будет еще хуже, активность только усугубит недуг. Отойдя далеко от дома, он вдруг впадает в панику, словно заблудился в песках Сахары или зимой в горах, сбился с курса посреди океана. Обедая с друзьями, он не забывает жевать, улыбаться, болтать, но слушать не слушает. О, если бы опустить голову на грудь, заснуть прямо за столом… Он хочет вернуться в постель. Он готов сдаться.

И это для него – прекрасное самочувствие.

Чем ближе подступает смерть, тем меньше он понимает, что его ждет, потому что понять это труднее, чем сориентироваться в новой галактике. Он не может составить карту этого мира, нет сил даже гадать – вся энергия вычерпана самим процессом умирания. Не думал он, что страх будет нарастать с каждым днем. Страх – союзник болезни. Он хотел бы сказать друзьям: представьте, вы очнетесь от сна и услышите, как в доме выбивают окно, сыплются осколки стекла, шаги на лестнице, щелчок курка. Вы садитесь на кровати, оглядываясь, дрожа. Шаги все ближе. Нужно что-то делать, как-то спасаться, но спасения нет: нельзя вызвать полицию, телефон в другой комнате, нет смысла взывать о помощи к ночной улице, нет под рукой ничего похожего на оружие… Потому что все эти жуткие звуки – грохот вашего сердца. Ночной гость уже внутри, часть вас самих. Убийца пробрался внутрь.

И это для него – прекрасное самочувствие.

Просыпаясь по утрам, он приоткрывает глаза. Во сне он успевает забыться, и в краткий миг на грани пробуждения готов поверить в чудо. Он зевает. Осторожно, проверяя, приподнимает голову. Вроде бы не так уж скверно. Но едва он встает, яд приходит в движение, расползается по всему телу, как смог над городом, густыми тучами, и, не успев отойти от кровати, больной валится снова. И все возвращается: недуг, которому нет конца, каждое утро – мысль о том, что эта часть жизни кончится только вместе с самой жизнью.

И это для него – только он никому не скажет – прекрасное самочувствие.

14

Каким-то образом кровь Генри поможет Уильяму. Так говорит врач. Он прочел статью о новейшем изобретении коллеги из соседнего штата: аппарат вытягивает плазму донора и напрямую перекачивает ее в вену больного. Вливание здоровой крови укрепляет иммунную систему и останавливает развитие болезни. Один аппарат на всю страну. Экспериментальная фаза, пока еще рано судить об эффекте, но пациенты уже толпами нахлынули к чудо-доктору. Несколько телефонных звонков от нужных людей и наличные позволили Уильяму обойти очередь. Ему нужен здоровый донор. Раз в месяц придется ездить на переливание.

Генри сразу же согласился принять участие в эксперименте. Для него это было счастье – наконец-то он поможет другу чем-то существенным, а не разговорами и сочувствием. Отдаст кровь, которая перейдет в тело Уильяма. Генри сам превратится в чудодейственное лекарство.

Утром они встретились на станции. Уильям был сдержан, чуть ли не застенчив. Генри радостно обнял друга, будто давно не видел. В заднем кармане брюк у него лежало письмо от врача – его кровь оказалась чистой, никаких вредных примесей, никаких инфекций. В рюкзаке пакет с пирожными, два стаканчика кофе, утренняя газета, книга, заботливо обернутая в коричневую бумагу, и несколько журналов. Можно подумать, им ехать целый день, а не час всего, до другого берега.

Уильям опустился на первое же свободное сиденье и прикрыл глаза. Генри сложил газеты и журналы у себя на коленях. Звонок. Проводник дает сигнал. Поезд въехал в темный лабиринт подземных тоннелей, проложенных под городскими улицами. Генри включил свет над головой, сорвал крышку с пластикового стаканчика и выпил кофе.

– Проголодался? – спросил он, для пущего соблазна похрустев пакетом с пирожными, но Уильям даже не шелохнулся, хотя зрачки двигались под сомкнутыми веками. Притворялся, будто спит?

Электричка остановилась в самом центре гетто, а потом устремилась на север вдоль берега реки. Остановка за остановкой, крошечные городишки, вместо станции – навес, автоматы с кофе и будки платных телефонов вдоль рельсов. Генри только сейчас разглядел огненного цвета листву на деревьях. Это поразило его: лето наступило и прошло, а он даже не заметил смену времен года.

Зацепился взглядом за дату на газете и начал обратный отсчет: девять месяцев с тех пор, как Уильям впервые лег в больницу. Кажется, это было только вчера, нет – вечность тому назад, с тех пор и жизнь Уильяма, и жизнь Генри изменились до неузнаваемости. Скоро уже год. Уильяму ни к чему знать, о чем врач нашептывал Генри в больнице: на тех лекарствах, которыми сейчас располагает медицина, он протянет не более полутора лет. Генри хранил информацию в тайне от всех, кроме Сьюзен. Не хотел добивать друга окончательным приговором.

Полпути проехали.

Новое лечение казалось панацеей. Лишь бы не слишком поздно. Вопреки протестам Сьюзен и Генри, Уильям оставил работу, оформил инвалидность. Почти все время проводил взаперти в своей квартире. Даже дальние знакомые стали подмечать в нем перемены. Он стал менее вспыльчив, порой бывал даже благожелателен, но рассеян. Посреди общего разговора вдруг разражался монологом – неуместным, бессвязным, как бред. Без предупреждения отказало одно легкое. Его подлатали. Несколько месяцев Уильям жаловался, что зрение слабеет, потом ослеп на левый глаз. Впервые в жизни он надел очки – в черепаховой оправе. Они придавали его лицу интеллигентный отрешенный вид. Дымчатые стекла скрывали глаза. Но Генри все же различал замедленное движение левого века: оно дергалось один раз, пока веко здорового глаза смаргивало дважды.

Наедине с собой Генри зажмуривал один глаз и пытался понять, как теперь видит Уильям. Приходилось поворачивать голову, чтобы посмотреть вбок, и вплотную подходить к уличным указателям или рекламным щитам, иначе слова расплывались. И все же этого было недостаточно: в отличие от Уильяма, он не терзался страхом потерять второй глаз, ослепнуть, сделаться инвалидом.

За окном поезда на другом берегу реки виднелись деревни: обшитые белыми досками дома, аккуратные лужайки, шпили, поднимавшиеся к голубому безоблачному небу над покатыми шиферными крышами церквей. Глубоко вздохнув, Генри закрыл глаза. Даже здесь, внутри вагона, его ноздрей словно касался прозрачный, чистый воздух.

До болезни Уильяма Генри не осознавал, что поездки в загородный дом стали для него единственным источником мира и спокойствия. Теперь по выходным, где бы он ни был, он до рассвета не мог уснуть под завывание автомобильной сигнализации и полицейских сирен. Чем дольше Генри безвылазно сидел в городе, тем больше город превращался в планету будущего, где воздух состоял из отчетливо различимых частиц пыли и выхлопных газов. Преступность, постоянная бдительность, вечные неудобства, непосильные расходы, хрустящие под ногами панцири тараканов, крысы, проносящиеся по тротуару, порой у самых его ног – как надоело все это!

Он тосковал не только по отдыху за городом вместе с Уильямом, но и по четкому, словно ритуал, расписанию: каждую пятницу, ровно в четыре, отъезд; необъятный простор пашни, моря, неба; знакомые продавцы – в городе он не был знаком с продавцами; особые звуки, ночного дома – шорохи, скрип ставни на ветру. Чувствуешь себя, как в чреве огромного животного. В последние восемь лет работа и квартира стали для него лишь скучными паузами между уикэндами, двумя днями блаженства в загородном доме, которыми завершалась каждая неделя. Он мечтал, чтобы эта радость длилась всю жизнь.

Но почему-то, предложив перед выпиской из больницы съездить туда, Уильям больше не возвращался к этому разговору. Сначала Генри предполагал, что Уильям просто собирается с силами, а потом они вновь проведут выходные за городом, однако теперь Уильям поговаривал об отпуске, даже о поездке в Европу, но ни разу не позвал в дом на берегу. Генри скучал по дому, но в то же время ему стало как-то легче: с тех пор как Уильям пообещал включить его в завещание, первоначальное блаженство было непоправимо нарушено. Теперь он не мог представить себе, как они вернутся, как он расставит книги и фотографии на привычных местах в «своей» комнате, а после того, как Уильям ляжет и уснет, спустится по лестнице и до рассвета просидит в кресле у окна гостиной – будет сидеть и думать, что все это когда-нибудь перейдет в его руки. Под внимательным взглядом Уильяма он каждую минуту будет ежиться от смущения.

Последний раз они побывали в доме перед Новым годом, за две недели до того, как Уильям лег в больницу. Рождественские каникулы Генри провел у родителей и только что вернулся, голова его слегка кружилась от клаустрофобии: женатым братьям выделили по комнате, а ему предоставили узенький диванчик в гостиной. Прямо в аэропорту он сел на автобус и, даже не заглянув к себе домой, поехал в дом на берегу, нетерпеливо отсчитывая остановки.

Чем дальше тот последний уикэнд отодвигался в прошлое, тем более совершенным становился он в воспоминаниях Генри: пять дюймов свежевыпавшего снега, холодная зимняя ночь, луна и мерцающие новогодние огни, разноцветные блики на соседских газонах. Уильям думал, что у него начинается грипп, он тяжело опирался на руку Генри, когда они вышли на послеобеденную прогулку. Под ногами – мягкая перина, перед лицом пар от дыхания смешивался с сигаретным дымком – Уильям курил – они оба словно плыли в облаках.

Возвратившись в дом, они развели огонь в камине и прилегли прямо на полу, подложив под спины подушки. Их лица, и ковер, и темные полированные стены – все отливало оранжево-красным. Телевизор они оставили включенным, чтобы не пропустить момент, когда на Таймс-сквер скатится хрустальный шар, и чокнулись за Новый год, выпили за здоровье Сьюзен, которая на неделю сбежала от холода к солнцу.

Уильям провалился в сон. Генри на цыпочках обошел комнату, еще разок поглядел на развернутые подарки под елкой, помешал угли в камине, пока огонь не разгорелся вновь, а потом сквозь заиндевевшее окно любовался снежным смерчем. Даже теперь Генри отчетливо помнил, как радовался возвращению. Он любил родителей, но бесконечное застолье впервые показалось утомительным. Толпы родственников болтают без умолку, и никто не догадается спросить, как живется ему. Шампанское – он допил бутылку в одиночку – избавило Генри от обычной сдержанности. Ощутив жаркий прилив любви к Уильяму, он наклонился над другом, растолкал его и торжественно заявил, что никогда больше не поедет домой на праздники. Следующее Рождество они проведут вместе. Он начал уже вслух набрасывать список гостей, но тут Уильям приподнял руку и остановил его:

– Ты полегче. Не забыл, я терпеть не могу Рождество? Вполне достаточно нас с тобой.

Генри принял эти слова как замечание и как награду, но позже упрекал себя за черствость: Уильям, должно быть, уже тогда понимал, что болезнь берет верх. Через две недели он оказался в больнице, и привычный мир рухнул.

В воспоминаниях дом, выбеленный свежим снегом, становился еще более идиллическим. Порой Генри гадал, увидит ли он еще это место, или для Уильяма тоже, хотя по другой причине, отношения с домом испорчены, и он стал частью прошлого, в которое они не смогут вернуться. Теперь Генри – особенно когда Уильям обрушивал на него новые требования – подумывал сбежать куда-нибудь в малонаселенную местность, обзавестись собственным жильем. Но если он бросит друга умирать в одиночестве, совесть замучит.

Словно прочитав мысли своего спутника, Уильям зашевелился, взял рюкзак и подложил его себе вместо подушки.

– Спасибо, что делаешь это для меня, – сказал он – впервые открыто, без угрюмости и злобных интонаций.

– На здоровье, – откликнулся Генри.

Сердце у него упало: только теперь он осознал, что до самого конца болезнь будет со всех сторон ограничивать их жизнь.

На их станции мало кто выходил, но Уильям боялся оказаться даже в негустом потоке пассажиров. Генри помог ему спуститься по двум металлическим ступеням, вывел на улицу. Здесь стояли такси – не желтые, с привычными надписями, как в Городе, а черные обтекаемые лимузины. Они сели в первую же свободную машину, Генри назвал адрес врача. Водитель быстро глянул через плечо и снова уставился на дорогу, обеими руками вцепившись в руль и не шевелясь. Только злобные зеленые глаза горели, отражаясь в зеркальце.

В прежние времена Уильям ответил бы на этот взгляд, полный отвращения и ненависти, таким же немигающим взглядом, а может, и сказал бы водителю пару слов, но теперь он поспешно опустил голову.

– На чаевые можешь не рассчитывать, задница, – пробурчал Генри, наклоняясь вперед, чтобы перехватить в зеркале взгляд водителя. Он смотрел ему в глаза бесстрашно, пристально – только внутри все дрожало, – пока шофер не сморгнул. Тогда они, наконец, тронулись с места.

Генри готов был убить водителя, хотя и понимал, что у того есть свои резоны. На улицах Города больные сделались столь привычным зрелищем, что Генри позабыл: в провинции их еще не видели, даже по телевизору, не читали о них в газетах. И, надо признать, в ясном чистом свете предместья Уильям больше прежнего смахивал на привидение – кожа его слегка отливала зеленью.

Молчание прерывал лишь судорожный кашель больного. Уильям прижал руку к губам, заглушая кашель, как делают это зрители в театре, капельки слюны заблестели на пальцах. Водитель курил сигарету за сигаретой, скрываясь в густых облаках дыма. Проехав несколько миль, он свернул на парковку. Генри напрягся, подозревая, что шофер задумал бросить их на промышленных задворках, но тут же заметил небольшой деревянный знак, воткнутый посреди коротко подстриженной и раскисшей от дождей лужайки: адрес был правильный.

– Приехали! – объявил он, удивленно разглядывая низкое прямоугольное строение с темными зеркальными окнами – ничего похожего на изящный каменный особняк посреди тенистой аллеи, где вел прием лечащий врач Уильяма.

Генри расплатился за проезд, отсчитав медяки с точностью до цента. Они прошли через автоматические двери, мимо охраны, по коридору, по узкому серому ковру в приемную. Дверь отворилась бесшумно – петли смазаны. Они вошли на цыпочках.

Четыре ряда зачехленных стульев почти свободны, сидят только две пары. Генри назвал секретарше свое имя и устроился на двойном сиденье рядом с Уильямом. Вытащив из рюкзака журнал, Генри притворился, будто читает, а сам исподтишка разглядывал других посетителей. Не составляло труда отличить доноров от реципиентов: больные, точно мешки с костями, осели на стульях. По сравнению с ними Уильям держался молодцом. Один из мужчин был в мятой пижамной рубашке и заношенных джинсах. Нижняя челюсть у него отвисла, наружу торчал толстый язык цвета майонеза. Похоже, этот уже лишился дара речи – но нет, улыбнувшись Генри, он пробормотал, с трудом ворочая обложенным языком: