Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Р.С.Джоунз
Шаг в пустоту
Роман

Эта книга посвящается ЛЬЮИСУ БРИНДЛУ

и памяти моей бабушки МЭРИ СЛЭТТЕРИ КАЛЛАХЭН МАЭР

Я хотел бы выразить благодарность Фонду миссис Уайтинг за щедрую поддержку при написании книги, а также сказать «спасибо» Доун Сеферьян и Элис Мартелл.

Ужас входит в порядок вещей: это horror vacui, страх пустоты. Мысль облекается плотью и вдруг обнаруживает, что думать больше не о чем. И тогда мысль падает наземь, как канатоходец из комикса, который заметил наконец, что шагнул в пустоту.

Петер Хандке. «Скорбь превыше сил»

Предисловие

Дивный заголовок этого дивного романа позаимствован из «Скорби превыше сил» – мемуаров Петера Хандке о трудной жизни и мучительной смерти матери. Как и маленький шедевр скорби и памяти, написанный Хандке, «Шаг в пустоту» – некролог, подведение итогов. Это рассказ выжившего о том, кто не выжил, и предостережение всем нам: даже если на этот раз мы выкарабкались, живым отсюда не выберется никто. И это рассказ о тяжком бремени, которое умирающий возлагает на тех, кто его любит.

Здесь роман Джоунза расходится с воспоминаниями Хандке и превращается в нечто большее, ибо хотя в непростом характере главного героя, Уильяма Аддамса, есть чудовищные изъяны (особенно это проявляется в том, как он терзает своим затянувшимся мучительным умиранием Генри и Сьюзен, двух наиболее близких ему людей), в повести этой нет жалоб и осуждения. Своей книгой автор задает столь высокий уровень требований, что и персонажи, Генри и Сьюзен, и читатели, то есть мы с вами, лишь с большим трудом могут его достичь. Медленно умирая, Уильям подвергает проверке своих друзей и возлюбленных, а также наши моральные понятия. Этот харизматический, притягивающий к себе, но в то же время расчетливый и склонный к хитроумным манипуляциям человек вынуждает всех, кому он небезразличен, пройти через унижения, бесконечные разочарования и жестокую боль, так что они почти готовы желать его смерти. Не почти. Генри хочет, чтобы Уильям умер поскорее, и о том же мечтает Сьюзен, да и мы с вами. Очнувшись с ужасом от этих тайных желаний, мы обнаруживаем, что сами сделали шаг в пустоту. И едва осознав, где мы очутились, падаем, словно персонажи комикса, на землю, где все становится реальным и окончательным.

Это история опекуна и опекаемого, семейный роман, ибо каждый из нас в какой-то момент оказывается либо в положении Генри, либо в положении Уильяма, а то и в обоих. И не так важно, что причина смерти – СПИД. Книга не об этом, как не о чуме – «Чума» Камю. Кажется, само слово СПИД ни разу не прозвучало в романе. Это скорее притча, универсальный сюжет, реалистичный и постмодернистский лишь постольку, поскольку помещен локально в пространстве и во времени – конец восьмидесятых, Нью-Йорк. Люди здесь пытаются не замечать окружающие их со всех сторон болезнь и смерть, а потому не могут по-настоящему помочь друг другу. В этом смысле роман становится мощным, метафизическим призывом очнуться. Хотя к жизни Роберт Джоунз относился с глубокой иронией, в его книге это не ощущается. Она проникнута глубоким сочувствием ко всем персонажам. Роберт Джоунз не судит их – не судит и нас.

Биографическая заметка на обороте издания 1995 года скупо сообщает: «Р. С. Джоунз – автор „Силы притяжения“, лауреат Уайтинговской премии, живет в Нью-Йорке». На самом деле Джоунз значил гораздо больше не только для нас, близко знавших его и любивших. Каждому, кто возьмет в руки «Шаг в пустоту» или первый, столь же прекрасный роман «Сила притяжения» (эти названия перекликаются друг с другом, как и сами романы), сразу же становится ясно, что Роберт мог сделаться, как мы любим выражаться, «влиятельным» писателем. Вместо этого в середине 1990-х годов он стал влиятельным редактором – как для меня, так и для всех остальных авторов, с кем он сотрудничал в «ХарперКоллинз». Мы чувствовали себя членами одной семьи, которую возглавлял Роберт. Для большинства из нас – Дениса Джонсона, Оскара Ихуэлоса, Ричарда Бауша, Франсин Проуз, Марка Доти и полудюжины других, для всей этой высокопрофессиональной и очень непростой семейки он был старшим, более умным, дисциплинированным и духовно зрелым братом.

В эту пору он почти перестал писать и хотя чаще всего Джоунз уклонялся от разговора о своей прозе, предпочитая обсуждать свежие рукописи любимых авторов, я припоминаю пару случаев, когда, завершив нелегкий труд редактирования чужой книги, он вдруг между прочим упоминал о том, как, уединившись на выходные в доме на Лонг-Айленде, пытается продолжить работу над собственной прозой. Поэтому я не думаю, чтобы Джоунз вовсе отказался от творчества, но он ясно сознавал, что до тех пор, пока он работает редактором (на полную ставку и более того), у него не будет возможности написать еще один роман. Ему хватило бы и вдохновения, и желания, и энергии, но Роберт совершенно сознательно принес такую жертву, словно надеясь, что когда-то потом у него будет достаточно времени и он еще напишет свои книги.

Рассел Бэнкс

Часть первая

Я постоянно пребывал в болезни. Болезнь – «место», побывав в этой стране, узнаешь больше, чем после длительной поездки в Европу; и это – страна одиночества, куда отправляешься без спутников.

Фланнери О'Коннор

1

Тело внушает ему страх.

Их двое: разум, который он научился контролировать, и еще – тело. Разум, ночной собеседник, всегда рядом в часы бессонницы; переводчик, толкующий все, что доступно глазам во внешнем мире. Тело лежит в кровати, неподвижное, беспомощное; разум парит над ним, скользит из угла в угол комнаты, и дальше, в другие комнаты, другие дома, по странам памяти, а то и на другие планеты, к иным звездам. Само по себе тело – ничто. Придаток, протез мозга.

Разум обучил тело исполнять команды, точно комнатную собачонку: сидеть, стоять, лежать. Мускулы растягиваются, руки машут, ноги подпрыгивают, тело сгибается так и эдак. Иногда он испытывал возможности тела: скреб его, царапал, заламывал пальцы до хруста, до боли. Но и тогда не удавалось проникнуть глубже. Ничего ему не известно о собственном теле, можно лишь кожу рассматривать, волоски, шрамы, синеву вен. Там, внутри – лабиринт сосудов, мускулов и костей, целая галактика органов, столь же таинственных, как дальние звезды и туманности, скопления смертоносного газа. Ему показывают рентгеновские снимки, но на них лишь тень тела, лишь слабый намек на скрытую в нем угрозу.

Тело и разум – сиамские близнецы. У тела свой умысел: отделиться, зажить самостоятельной жизнью. Он болен, в теле поселился «чужой», словно из бесчисленных фильмов. Теперь их трое: разум, тело, болезнь. Болезнь растет, растет, она и тело – союзники. Вместе они больше, сильнее, чем разум. Он не может дать им отпор. Врачи подбирают лекарства, но этот резервный батальон обречен на поражение. Стреляют в темноте.

Тело превратилось в бомбу.

Тело пугает его.

Разум ему знаком.

2

Дом из шершавого белого камня, где вырос Уильям, окружали 1400 акров потрескавшейся земли и засохшей травы; от пустоши ферму отделяла бревенчатая ограда и каменные стены, уходившие во все стороны за линию горизонта. Одна ферма так далеко отстояла от другой, что в ночи единственным источником света оставались Луна и звезды, и лишь изредка – фары грузовика, вспыхивавшие в 570 акрах от дома. Даже после того как засуха истощила почву и отец был вынужден искать работу в соседнем городке, о продаже родового гнезда и речи не заходило. Родители выросли в этой вере – владеть таким количеством земли, что хватило бы на целый округ, собственный штат внутри штата, где якобы обеспечена полная независимость.

Летом колодец пересыхал, воду возили из города в пластиковых канистрах. Каждый член семьи мог раз в неделю помыться дождевой водой, которая стекала с крыши в ведра, подвешенные на карнизе. Вода в старых бочках покрывалась ржавчиной, на теле от нее оставалась шершавая, цвета крови, пленка. Электричество давал старый генератор, лампочки в доме горели так же тускло, как фонари «молния», с которыми дети отправлялись по вечерам укладываться спать. Страх перед пожаром был у мальчика в крови, а потому он быстро научился пробираться в комнату наверх, не зажигая свечу. В раннем детстве Уильям спал беспокойно и боялся проснуться посреди ночи: он и во сне помнил, что в комнате будет совсем темно.

Его семья и еще пять таких же семейств на обоих склонах горы сообща пользовались одной телефонной линией. За письмами отец ездил двадцать две мили до ближайшего почтового отделения – расстояние измерялось только по шоссе, сначала надо было одолеть двухмильную дорожку и миновать по пути трое ворот, надежно запиравшихся от чужих. В сезон дождей грязь на подъездной дороге разбухала, словно тесто, даже на джипе не проехать. Тогда Уильям с отцом таскали продукты на спине, по щиколотку в скользкой, как лед, грязи. Ухватиться было не за что, они то и дело оступались и падали, а порой сдавались и ползли в гору на четвереньках, волоча покупки за собой. С ноября по февраль мать и младшие сестры выбирались им навстречу лишь до вершины холма, где почва оставалась надежной и твердой, приносили горячий кофе, посыпанный шоколадом, а в доме вкусно пахло жареным.

Ночью – тишина; только вздохи и храп животных, комариное пение, обрывки музыки и щелчки в мамином радиоприемнике. Днем, играя в холмах за домом, в лабиринте каменистых тропинок, мальчик порой ознобно замирал: где-то рядом слышался треск гремучей змеи, спешившей укрыться в тенечке от жары.

Не было на свете звука страшнее этого змеиного предупреждения – и не гремучки вовсе, а электрический шорох, от которого даже растения замирали, стихал ветер, комары застывали в воздухе. Но как бы близко ни была угроза, Уильям так и не успевал разглядеть бледно-коричневую кожу и черную татуировку ромбами, пока змея скользила мимо по грязной, усыпанной листьями дорожке. Шипение доносилось отовсюду, снизу, сверху, из-за спины. Отец – тот сразу замечал змею, словно она ярко светилась на фоне почвы. Он хватал толстый сук – вдоль дорожки лежали мертвые, поваленные ветром деревья – и, ловко повернув запястье, одним ударом обезглавливал пресмыкающееся.

Мать Уильяма хранила гремучки в банках на полке у кухонного окна, от солнечного света они становились бледнее и тверже. Потом она приклеивала их к серебряным овалам и делала серьги, или накладывала, чередуя с бирюзой, на пряжки для поясов – их брала на продажу местная сувенирная лавка. Тела гадин отец подвешивал на верхние балки амбара, там они высыхали и осыпались наземь, словно кардинальские шляпы из-под острой крыши собора.

Они разводили кур-несушек и свиней, в хлевах позади амбара одно поколение животных сменялось другим. Каждое воскресенье перед рассветом отец стаскивал Уильяма с постели – помогать с забоем.

В четыре часа утра было зябко даже летом, предрассветная дымка отливала голубым и лиловым, точно огромный синяк. Прежде чем потревожить свиней, отец и сын разводили огонь под ванной с дождевой водой – ванна стояла перед свинарником. И двадцать лет спустя Уильям столь же отчетливо, как если бы это было вчера, помнил вонь свинарника и пар, поднимавшийся от воды. Тихо, так тихо, что когда помешиваешь угли, огонь вспыхивает с треском, похожим на выстрел, искры взлетают и пляшут перед глазами, яркие, как фейерверк. Чтобы уберечь мальчика от ожога, отец предупредил: каждая искорка несет чью-то душу на небеса, схватишь ее – помешаешь душе попасть в рай.

Вода в ванне начинала кипеть, и тогда отец поднимался на ноги, шептал: «Пора!» – и, нащупывая в кармане пальто нож, открывал калитку загона. Едва заслышав скрип петель, свиньи пугались – они знали… Стучали копытца: свиньи, пыхтя и хрюкая, дружно бросались к противоположной стене. Даже в темноте они отводили взгляд – словно, пряча от людей глаза, оставались невидимыми, невредимыми. Свиньи не знали, что накануне отец Уильяма пометил обреченное животное. Его пятачок уже намазан зеленой блестящей краской, ни вода, не грязь не размоют светящийся треугольник. Укрываясь в темноте, отец водил фонариком из стороны в сторону, пока луч не находил животное, у которого пятачок светился ярче, чем глаза собратьев.

Уильяма тревожила мысль: если бы животные объединились, они бы с легкостью одолели людей. Свиное стадо в совокупности весило многие тысячи фунтов. Но свиньи, ослепленные светом фонаря и собственным страхом, не ведали о своей силе. Они в ужасе жались друг к другу, напирали на внешнюю ограду, так что прогибались перила. Отец и Уильям набрасывались на клейменого кабанчика, остальные с визгом разбегались, зарываясь рылами в землю. В сезон дождей поросята порой тонули в лужах возле кормушки. В луче фонаря серые брюшки светились в грязи маленькими лунами.

Когда отец и сын хватали облюбованного кабанчика, остальные убегали в глубь загона. Животные не отводили глаз от страшного зрелища, но больше не двигались с места. Меченый тащился к воротам с пронзительным, невыносимо протяжным визгом на одной ноте. Обнимая свинью за шею, Уильям чувствовал, как глубоко внутри вибрируют связки, аж кожа ходит ходуном.

Мальчик отворачивался, отец вскрывал жилу на шее – так легко, словно обрезал хвостик у морковки. Все мускулы резко дергались под рукой Уильяма. В кромешной тьме он видел только флюоресцирующую метку, попадавшую порой в полукруг света. Визг животного переходил в кашель, мутная пленка опускалась на глаза. Свинья обмякала, и тут же – Уильям это слышал – успокаивались оставшиеся в живых. Они разбредались в поисках пищи или заигрывали друг с другом, тыкались пятачками, будто ничего не случилось. Потом отец гасил свет, и зеленый треугольник сливался с жесткой щетиной на рыле мертвой свиньи, становился невидимым.

Как только животное испускало дух, они вдвоем тащили тушу в ванну замачивать. Обязанность Уильяма – натянув до локтей резиновые перчатки, стаскивать кожу, которая слезала в кипятке. Самое главное – дождаться, когда кожа начнет отставать от мяса, но не пропустить момент, чтобы свинина не подварилась. Уильям не уставал изумляться тому, с какой легкостью, почти без рывков, ложилась ему в руки кожа с жесткой щетиной, целенькая, словно одежка. Вместе с отцом они вешали раздетую свинью на крюк, закрепленный в балке над воротами загона. Уильям держал фонарь, отец разрезал тушу от глотки до низа живота. Органы выползали наружу, шлепались наземь, будто резиновые, никак не связанные друг с другом предметы, а внутри на розовой плоти оставались лишь следы засохшей крови, как от ударов бича. Закончив эту работу, Уильям с отцом относили тушу в огромный сарай-холодильник и клали поверх груды замороженных туш, громоздившихся у стены, как поленница. У двери Уильям оглядывался, прежде чем выключить свет, и из клубящегося холода на него рядами таращились зеленые светящиеся треугольники.

При сноровке и умении вся работа, от того момента, когда они разводили костер, до той минуты, когда запирали дверь холодильника, занимала всего два часа. Сделав дело, отец и сын присаживались на землю у стены загона, где уцелевшие свиньи давно уже мирно и удовлетворенно похрюкивали. В ожидании рассвета мальчик в очередной раз слушал отцовские рассказы про детство на ранчо. Отец почти не упоминал о людях, с которыми вырос, – ни о своем отце, ни о братьях, ни о тетках, живших по соседству. Стихийные бедствия – вот основной сюжет его историй. Он повествовал не об инфарктах, а о катастрофических последствиях заморозков, не о жизни детей, а о преждевременном опоросе и гибели молодняка, о мертворожденных жеребятах, о цыплятах-альбиносах с розовыми глазами, о скорпионе, притаившемся в ботинке, о тарантулах, допрыгивающих ребенку до колена, о крысах, которые скачут еще выше, когда прицелишься в них из ружья; он повествовал о месяцах без воды, о годах без электричества, о неурожае, о засухе, о редком благодатном дожде, идеальном лете; о буранах, – они случались так редко, что запоминались почти как рождение детей.

Уильям догадывался, почему отец выбирал для своих рассказов именно этот момент: в волшебном предутреннем свете, застигнутая врасплох между заходом луны и восходом солнца, их ферма выглядела прекрасной, желанной. Он понимал: отец хочет научить его всему, что сам знал от рождения, – забивать скот чисто и без суеты; с расстояния в пятьдесят футов на глаз определять вес выставленного на продажу животного; за несколько часов чуять перемену погоды; разбираться, когда почва становится достаточно влажной для сева и как орошать поле с помощью целой системы шлангов, по сложности не уступающей ходам в муравейнике; с точностью до минуты определять время по едва уловимым переменам в положении солнца или луны. Даже в доме, при закрытых ставнях, отец всегда угадывал, который час, словно и сквозь прочные каменные стены своего жилья видел ложившиеся на землю тени.

Мальчик знал, для чего отец пытается всему его научить: отец хотел, чтобы ранчо переходило из рук в руки, от одного поколения семьи к следующему и так далее. Но с раннего детства Уильям не испытывал ничего, кроме ненависти, ко всем подробностям фермерской жизни: к сквознякам в комнатах, где летом было душно, а зимой зябко; к ядовитой растительности, от которой на коже вздувались волдыри; к болезненным и свербящим укусам насекомых; к постоянному напряжению и усталости – такой усталости, что простейшая работа превращалась в непосильную задачу; к изоляции от всего мира, кроме ближайшей родни, – одиночество он переносил, как тяжкую болезнь.

Бежать было некуда, но он мечтал о бегстве с такой же исступленностью, с какой теперь мечтал о здоровье – недоступной для него стране. В восемнадцать лет он отправился на восток, в города, о которых до тех пор лишь читал в книгах. Эти города были для него, что горы Китая для открывателя новых земель, что сокровища, зарытые на далеких островах бирюзовых морей для безбилетного пассажира, прячущегося в трюме.

Уильям исчез.

Он порвал с прошлым, насколько возможно порвать с ним, не утратив память и не сменив личность.

Прибыв в Нью-Йорк, Уильям первым делом добавил к своей фамилии второе «д». Отныне и навеки он писался «Аддамс». И двадцать лет спустя он кипел от негодования, если продавец или регистратор в гостинице автоматически записывали его имя с одним «д», словно эти люди пытались привязать его к той жизни, частью которой он никогда не был, отказывался быть. Новым знакомцам Уильям лгал о себе, местом своего рождения называл города, где никогда не бывал, а порой – и чужие страны. Родителей он наделял заурядной конторской работой или вовсе избавлялся от них, оставляя себе только престарелую тетушку, на склоне лет усыновившую сироту.

Начало своей жизни Уильям отсчитывал с того момента, когда стопы его коснулись городского асфальта. Шум транспорта радовал его и днем и ночью, неоновая реклама переливалась лиловыми и алыми лунами, рассеивая тьму. Нет, он не тосковал по холодным ночам, когда звезды светят так ярко, что виден каждый изгиб безлюдных холмов и острые выступы скал. Уильям засыпал под звук работающего телевизора, оставив в коридоре лампу, чтобы в любом часу ночи очнуться среди света и шума. Дважды в день он принимал горячую ванну, зелень ему доставляли на дом с ближайшего рынка. В сильный дождь он предпочитал оставаться дома.

Со времени его переселения в город минуло двадцать лет. Уильям понятия не имел, живы ли еще родители, и не справлялся о них. Он всего в жизни добился сам, хотя и не отрицал, что многими своими качествами обязан детству на ранчо: научился полагаться на себя, стал физически вынослив и крепок, умел обращаться с животными и возделывать землю, водил машину по самым опасным дорогам. Но самым сильным впечатлением оставался шок, который он испытывал всякий раз, когда отец потрошил свинью: не столько мертвое животное вызывало у мальчика ужас, сколько та легкость, с какой примитивный инструмент, кухонный нож, перерезал горло живому существу и лишал его жизни. Ощупывая собственную кожу, Уильям прикидывал, как быстро она сошла бы в горячей воде. Прислушиваясь к биению сердца, думал, как просто было бы его вырезать и бросить в бочку с потрохами.

Впервые выйдя из больницы после получения смертного приговора, Уильям остановился у ворот – всего в пяти кварталах от дома – и опустил чемодан на тротуар. Приметы вокруг не изменились, но ему померещилось, что он перенесся в незнакомый, опасный мир. Тут все состоят в заговоре, блюдут какую-то тайну, ему никто ничего не скажет. Уильям замахал рукой, спеша поймать такси, поскорее убраться отсюда. Машины проносились мимо одна за другой, чураясь его, словно у него на лбу проступил зеленый светящийся треугольник.

3

Началось с упорной лихорадки и постоянной, непонятной слабости, которую можно было приписать усталости, начинающейся простуде, перемене погоды, но сезоны сменяли друг друга, а в жизни Уильяма не менялось одно: ему было скверно. Порой становилось лучше, порой – хуже, но ни единого дня, когда он бы чувствовал себя вполне хорошо. Целый год Уильям не мог найти причину, определенный недуг с конкретно выраженными симптомами. Только повышенная температура и красная сыпь, что призрачной тенью скользила по телу, смещалась от подмышек к ногам, потом на ягодицы, потом на грудь, нигде не задерживаясь надолго, но и не желая уходить. Ныли суставы, легкие пронзала мгновенная, острая боль, внезапными спазмами сводило мышцы, неделю за неделей он страдал от кратких приступов тошноты, похожих, по его понятиям, на утреннее недомогание беременных.

Уильям ни с кем не делился своими тревогами, но порой, извиняясь за апатию и невнимание, говорил друзьям: «Кажется, гриппом заболеваю» – и с облегчением слышал в ответ, что никто нынче не может похвастаться хорошим здоровьем. Все его знакомые либо тоже подхватили какую-то незначительную инфекцию, либо страдали от давней усталости. Вероятно, и у них под одеждой расползалась такая же сыпь, такие же боли вспыхивали и гасли под покровом кожи. На вопрос «Как дела?» никто не отвечал: «Замечательно!» Поэтому даже в те дни, когда не хватало сил подняться с постели, Уильям не поддавался панике и находил всему объяснение: стресс, плохие сны, неподходящий режим. Он убеждал себя, что просто забыл, каким бывает «нормальное» самочувствие.

Ты уже немолод, твердил он себе (ему шло к сорока). Это приметы возраста. Но один симптом тревожил не на шутку, его-то уж никак нельзя было счесть «нормой»: каждое утро, измеряя температуру, Уильям видел на градуснике не менее 99.8, и это в лучшие дни. Чаще столбик ртути толчками поднимался до 101, 102, 103 градусов, а то и выше. Холодные обливания, таблетки, сок, дополнительные часы сна – ничего не помогало, лихорадка неотступно следовала за ним по пятам. Тело не могло вернуться к отметке «здоров».

Его бросало в озноб и жар, страх становился все острее, но Уильям откладывал визит к врачу. Напрасная трата денег, отговаривался он, хотя в прежние годы при малейшем недомогании спешил к доктору. В тот момент, когда воля сдавала и он уже собирался позвонить и записаться на прием, температура падала, лихорадка стихала, унималась тошнота и силы возвращались – достаточно, чтобы протянуть еще один день.

Каждый вечер в новостях передавали сообщения о заразных болезнях, отравленных морях и водосборниках, об инсектицидах в продуктах питания, о радиоактивной почве и кислотных дождях, о выхлопных газах, накрывших город. Такую цену мы платим за жизнь в современном мире, приговаривал Уильям, когда на пороге дома его сгибал пополам приступ кашля. Не убережешься.

Он всматривался в прохожих, отмечая знакомую бледность, сутулость, вялую походку; он постоянно заключал сам с собой пари, бился об заклад, ставил на карту: Если такси трижды подряд проедет на зеленый свет, я поправлюсь. Если завтра не будет дождя, я поправлюсь, – и так далее, и тому подобное. Удивительно, сколько пари ему удалось выиграть. Везения хватило бы на долгую жизнь. Но он по-прежнему чувствовал себя плохо.

С ранних лет, едва научившись читать, Уильям держал у кровати на столике книгу, где описывались симптомы всех известных науке болезней. Почувствовав какое-то недомогание, он тут же обращался к списку симптомов и сам себе ставил диагноз, всегда подозревая худшее: головная боль – злокачественная опухоль мозга; глаза устали – надвигается слепота, зрение помрачится навеки. Если при гриппе начиналось головокружение, Уильям был уверен, что болезнь повредила его нервную систему.

Любая болезнь была проклятием. Отправляясь к врачу, он замирал в ожидании роковой вести, внутренне молился об избавлении. Каждый раз врач рассеивал его страх, и Уильям испытывал небывалый подъем духа, словно отпущенный на волю узник. Блаженство длилось месяцами, но потом его настораживал какой-нибудь спазм, и тревога вновь поселялась в душе.

А ведь в детстве болеть так приятно, это можно назвать счастьем. День и ночь родители рядом, заботятся о сыне. Он радовался прикосновению ласковой ладони к влажному от пота лбу, всматривался в их силуэты в тусклом свете из коридора – склонившиеся друг к другу головы что-то шептали. Ему нравилось внимание врача: тот брал анализы, назначал лекарства, – нравилось, когда холодный металл стетоскопа скользил по груди – прикосновение столь же волнующее, как потом – прикосновение любовника. Нет, даже прикосновению любовника не заглушить то, давнее.

Осознав слабость и уязвимость своего тела, Уильям был потрясен так, как иные люди бывают потрясены и преображаются, узрев Христа. Как можно считать себя дееспособным, если невесть откуда нападает лихорадка, изнуряет тело, осаждает ум? А эти приливы дурноты, от которых он в бессилии валился на пол? Самый примитивный, быстро проходящий недуг разрушает любые наши планы. Уильям научился относиться к болезни с настороженностью и уважением, словно к опасному противнику. Он не утрачивал бдительности даже в те дни, когда тело двигалось легко, дыхание становилось глубоким и полным, энергии с избытком хватало на дюжину людей и ничья радость не могла сравниться с его физической радостью бытия, – даже тогда он не расслаблялся.

Зато теперь, когда Уильям едва стоял на ногах, он не желал сдаваться. Нужно готовить себя к последней, главной, болезни, полагал он. Он был болен, но тащился на работу, выполнял свои обязанности, встречался с друзьями, чтобы знать, как вести себя, когда наступит урочный час. Делая все это, он повторял себе: Вот так оно будет, вот так будет, – чтобы привыкнуть, чтобы потом не было никаких сюрпризов.

И все же смертный приговор застиг его врасплох. Когда дежурный врач сообщала результаты обследования, диагноз она произнесла так поспешно, что слова скользнули мимо сознания. Я? Я? Кто?! Уильям напряженно пытался сообразить. Окинул взглядом тапочки у кровати, вазу с цветами, окно, пейзаж за окном, желая сосредоточиться на чем-либо знакомом. Потом снова тупо уставился на врача, у нее из-под слоя розовой помады, нарушившей, обезобразившей контуры рта, выпирала толстая верхняя губа. Врач, похоже, почувствовала облегчение: обошлось без истерики. Она торопливо покинула палату, пообещав вернуться утром, на ходу оправляя поля мятой бархатной шляпки, должно быть, на вечеринку спешила. Тихий зимний день, шесть часов вечера.

Врач вышла. Накатил приступ паники – Уильям и не думал, что испытает подобный ужас. Попытался стряхнуть с себя страх, словно наваждение. Обзвонил друзей, притворяясь, будто ничего не произошло, в надежде, что обыденные события чужой жизни отгородят его от случившегося, возвратят в тот магический круг жизни, из которого он изгнан навеки. Однако, слушая голоса в трубке, Уильям думал об одном: Это не со мной, это не со мной, – пока ему не почудилось, что он уже умирает – от безнадежности.

Он устроился на ночь, по многолетней привычке прижав к животу подушку, свернувшись вокруг нее в позе эмбриона. Едва закрыв глаза, Уильям сорвался в свободное падение и все теснее прижимал к себе подушку, тщетно цепляясь за свистевший мимо воздух.

Ничто не препятствовало падению, ничто не держало его.

В юности, отдаваясь на милость недуга, Уильям много размышлял о смерти, но, как бы скверно ему ни приходилось, не мог вообразить конец. Он бывал опасно болен, дважды чуть не погиб от несчастного случая. Однажды на скользком после дождя шоссе впереди возник мчавшийся лоб в лоб автомобиль. В другой раз, нырнув, на глубине ста футов Уильям внезапно почувствовал, что в легких иссяк воздух. В обоих случаях время останавливалось, реальность исчезала, вопль ужаса сотрясал тело и заглушал все вокруг. Он успевал подумать: Не могу поверить, это не со мной, – твердил эти слова про себя, как заклинание. Но прежний опыт не прибавлял осмысленности нынешнему и не защищал от него.

Пока было можно, Уильям притворялся, что ничего не произошло, догадываясь: впереди много, слишком много времени, когда от реальности негде будет укрыться. Он ходил к врачу, сдавал анализы, скрывая эти визиты, словно внебрачную связь. Он еще не знал, какие изменения повлечет за собой болезнь, хоть и понимал, что предыдущие события по сравнению с ней – пустяки: встречный автомобиль остановился, он выплыл на поверхность, и жизнь-после продолжалась в точности как жизнь-до. Теперь же, прикидывая, как в один прекрасный день поведает друзьям о своем недуге, Уильям мысленно говорил им: Представьте себе, что вы очутились на глубине и воздух кончился, или вы несетесь по шоссе и вдруг видите встречные огни. А теперь представьте, что этот момент длится вечно, вообразите, что вы обречены провести вечность в судороге страха.

Но когда день пришел, у него уже не было сил пускаться в объяснения. Ему требовалась помощь, и только. Однажды утром Уильям проснулся и обнаружил, что легкие сдавила такая тяжесть, будто слон сел на грудь.

– Я умираю, – сообщал он всем и каждому, кому позвонил. Даже в его ушах эти слова звучали нереально, однако Уильям признал: он стоит на краю.

4

Генри бежал к дверям больницы, размахивая на ходу кейсом и сумкой, в которой лежала почта Уильяма, перемена белья, утренние выпуски трех городских газет и кекс, купленный на углу в любимой булочной Уильяма. Больничные башни отбрасывали густую прохладную тень; выйдя из тени, Генри попал в лабиринт кафельных стен. Вокруг приглушенный гул голосов, торопливые шаги, поскрипывают резиновые подошвы, от резкого, острого запаха к горлу подступает тошнота. Генри ускорил шаг. Всего полчаса, потом нужно спешить в колледж.

Каждое утро перед занятиями, каждый вечер, когда больница уже закрывалась для посетителей, Генри дежурил в палате Уильяма. Так давно длилась эта служба, что он привык определять время суток по расписанию медсестер: даже вернувшись к себе домой, в нескольких милях от больницы, он видел, как они меряют Уильяму температуру, ставят капельницу, считают пульс, и пытался не думать о том, что станется с ним теперь – ведь Уильям умирает.