Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Первый раз?

Генри кивнул, судорожно прижимая к груди журнал.

– А я – третий, – сообщил ему собеседник, раздвинув пальцы в знаке V – «победа». Однако он хрипел и задыхался, как будто в легкие не поступал воздух.

– Мы уж было отчаялись, но тут услышали о методе доктора Бека, – добавил его спутник с придыханием, словно паломник, пришедший к водам Лурда. Второй пациент кивнул, соглашаясь, но и его движения были замедленными, неуклюжими.

– И я тоже, – прошептал он, мучительно вытаращив глаза.

Не может быть, – подумал Генри, в испуге откинувшись на спинку кресла. Он-то ждал чуда. Ему представлялось, что в приемной кудесника они застанут толпы выздоравливающих, румяных, полных надежд пациентов, а не этих фанатиков, чей оптимизм граничит с глупостью. Конечно, нельзя точно сказать, как они выглядели до начала лечения. Может, их доставили сюда на носилках, в бессознательном состоянии? Правда, и нынче они выглядят безнадежными – полумертвецы, больше смахивающие на трупы, а не на живых людей. Что же делать, если и это не поможет? – лихорадочно соображал Генри. Он обернулся к Уильяму за ободрением, но тот уткнулся лицом в модный журнал и сосредоточился так, словно к экзамену готовился.

Голос в громкоговорителе вызвал Генри. Он пожал руку Уильяму и вслед за секретаршей зашел в просторный кабинет. Все помещение было от пола до потолка уставлено полками с медицинской литературой. Новехонькие, нераскрытые тома в мягкой красной коже с золотым тиснением. Едва Генри пробежал глазами названия книг в первом ряду, из боковой двери вылетел крупный, энергичный человек.

– Алан Бек, – представился он, по-боксерски выбрасывая руку вперед. Генри, отступив на шаг, перехватил и пожал эту руку. Ногти на ней были белые, ухоженные, лоснящиеся; дорогой костюм тоже лоснился. С виду этот врач больше смахивал на удачливого телепроповедника.

– Располагайтесь поудобнее, – предложил врач. – Сначала я опишу вам процедуру, чтобы вы знали, чего ожидать.

– Сама процедура кажется довольно простой, – откликнулся Генри, опускаясь в красное, точно под цвет книг, кресло. – Вопрос в том, поможет ли… – И он улыбнулся, как улыбался родителям самых противных учеников.

Доктор вытащил из медного стаканчика карандаш, зажал его большими пальцами, словно собирался сломать пополам, а потом вдруг ткнул заточенным кончиком чуть ли не в лицо Генри.

– Данных пока маловато, чтобы убедить скептиков, но я уверен: мы что-то нащупали. И вы бы признали это, если б посмотрели, каких успехов мы достигли всего за полгода. В следующем году я опубликую статью, которая изменит принципы терапии.

Как совместить этот энтузиазм и неживые лица пациентов, ожидающих в приемной?

– Но те люди… – пробормотал Генри, указывая на дверь кабинета. Теперь ему уже не верилось, что они и впрямь выглядели так скверно. Врач, не смущаясь, пожал плечами:

– Некоторые слишком поздно приступили к лечению. У меня сейчас свыше ста пациентов, более чем у половины наступила полная ремиссия. Никто в мире не превзошел этот результат. Главная проблема – найти подходящих доноров. И средства.

Взгляд врача пригвоздил Генри к креслу. В луче падавшего из окна света зрачки Алана отливали золотом. Генри чуть было не вызвался приезжать сюда два раза в месяц и делиться кровью с другими реципиентами, помимо Уильяма. Но нельзя жертвовать собой, втягиваясь в чужую жизнь.

– Когда наступят заметные перемены? – выдавил он из себя, глядя под ноги, чтобы уклониться от гипнотизирующего взгляда врача.

Алан подкинул карандаш в воздух. Громко щелкнув, деревянная палочка упала точно в середину медного стаканчика и совершила два полных оборота, касаясь стенок. Доктор откинулся, весело улыбаясь, как будто доказал не только свою меткость.

– Уже завтра, самое позднее – послезавтра. В моем аппарате плазма для предотвращения аллергии соединяется с антигистаминами, так что ближайшую ночь он проспит. Но к среде или четвергу у него прибавится сил. Недели через две он начнет возвращаться к прежнему состоянию… Однако… – Для пущей выразительности врач выдержал паузу, подался вперед, ложась грудью на стол. – При успешном лечении в следующем месяце хороших дней будет уже больше, и так далее. Что будет через год – я сейчас даже предсказать не берусь. Я верю – это начало нового мира. Для всех нас.

– И я надеюсь, – подхватил Генри. Он и в самом деле ощутил прилив оптимизма, заразившись оптимизмом доктора. Полез в карман, достал письмо, в котором подтверждалось, что кровь у него в норме. Скорей бы начать лечение…

– Я должен передать это вам. – Он протянул врачу конверт. Алан, сверкая глазами, пробежал письмо и засунул его в папку с анализами Уильяма.

– Если б у вас нашлось несколько свободных часов, мы бы вас использовали на всю катушку. У меня столько пациентов, отчаянно нуждающихся в доноре – они в очередь выстроятся!

Генри представил себе толпу мужчин, женщин, детей – все цепляются за его одежду, тычут в него палками и тростями. Но как же отделаться от мысли, что порядочный человек всегда найдет время помочь?

– Не просите меня! – взмолился Генри. – Только не сейчас, доктор. Я едва успеваю ухаживать за другом.

– Что ж, пошли к нему, – резко оборвал его врач и поднялся, выпрямился во весь рост. Генри, все еще сидевший в кресле, на его фоне самому себе показался карликом, ребенком.

Уильям тем временем задремал в приемной, журнал выпал из его рук. Доктор наклонился и легонько, с удивившей Генри нежностью, потряс больного за руку. Затем провел их в пещеру с цементными стенами и линолеумом на полу. Справа и слева от сверкающего бежевыми боками аппарата стояли кресла-качалки. Если бы не свисавшие из аппарата длинные прозрачные трубочки, его можно было принять скорее за сушилку для белья, нежели за чудо медицинской техники, но Генри подавил сомнения.

– Вот наш монстр, – произнес доктор голосом персонажа из фильма ужасов. С широкой улыбкой он повел рукой влево, и как раз в этот момент в комнату вошла женщина лет сорока. Не вполне поняв, о ком идет речь, Генри перевел взгляд с этой худощавой блондинки на металлическую рамку с маленьким стеклянным окошечком в самой середине аппарата. Врач добавил: – А вот и Эльза. Она вас подключит.

Доктор вышел. Эльза надела латексные перчатки, протерла Генри руку спиртом. Он сжал кисть в кулак, демонстрируя вены у локтя – широкие, синие, богатые кровью.

– Вот и славно, – проворковала Эльза, втыкая иглу. Когда медсестра занялась Уильямом, улыбка ее увяла. Вены больного ссохлись, покрылись рубцами от многочисленных переливаний. Исколотые, как у наркомана. Между шрамами – темно-красные фурункулы, под ними ничего не разглядишь. Однако медсестра привычным движением пощипывала кожу, пока не нащупала короткий искривленный участок вены. Кусочком пластыря зафиксировала иглу, встряхнула руками, довольная, и нажала на кнопку.

– Через тридцать минут приду, – предупредила она, постучав пальцем по циферблату наручных часов, и скрылась за дверью. Машина загудела, как набирающий обороты вентилятор. Генри почувствовал легкое напряжение в сосудах руки и покрепче ухватился за подлокотники кресла – сейчас ему не хотелось, чтобы качалка колыхалась.

– Как ты думаешь, Эльза по совместительству подрабатывает в тюрьме? – неуклюже пошутил он. Уильям ничего не ответил, он смотрел прямо перед собой, бледный, окаменевший, словно пассажир самолета, до смерти боящийся высоты.

К потолку у них над головами крепился телеэкран, мелькали кадры видеоклипа, но звук был слишком тихим, его заглушала вибрация машины. Певцы раскачивались под «так-так-так» мотора. Генри попытался сосредоточить внимание на их па, но косился на прозрачную, заполнявшуюся кровью трубку, молясь, чтобы его плазма оказала целительное действие.

Мотор набирал обороты. Через несколько минут с другого конца трубки закапала прозрачная, похожая на кленовый сироп жидкость. Она начала поступать через иглу в вену Уильяма.

– Готов? – окликнул его Генри. Голос эхом отразился от холодных цементных стен. Готов-готов-готов.

Уильям, приподняв свободную руку, скрестил два пальца. Качнулся в кресле раз, другой, будто собираясь с силами, затем уронил руку и полез в сумку за кассетой.

– Сайонара! – сказал он, надевая наушники.

Генри невольно приподнимался на цыпочки, ноги уже дрожали, а Уильям сидел совершенно спокойно. Можно подумать, он дремлет на веранде, на свежем воздухе. О чем он мечтает? – гадал Генри, дивясь выдержке друга. По его телу пробегали волны возбуждения, страха, надежды. Если б не игла, он бы, наверное, выпрыгнул из кресла.

Прикрыв глаза, Генри представил себе, что они с Уильямом лежат рядом на широкой и мягкой перине, тела соприкасаются, резиновые трубочки обвивают их, словно руки. Кровь, лишенная естественного цвета, казалась Генри похожей на чистый, расплавленный солнечный свет. Рокот наполнял тело, ему мнилось, что вместо мотора трудится его сердце. Работай, только работай, – молил он, поглаживая набухшую вену, словно из нее к ним обоим должно было прийти спасение.

– Море, пляж, песок, – дважды пробормотал вслух Уильям, тускло, на одной ноте, словно повторяя вслед за хором рефрен. Он уже позабыл о присутствии друга.

Что это за песня? – успел подумать Генри, соскальзывая в сон. За полчаса ему приснилось больше, чем за девять тревожных месяцев.

Он резко очнулся – Эльза коснулась его руки. Она молча прошла между ними, вынула иголки из вен, забинтовала ранки, заклеила пластырем. Налила в два лабораторных стаканчика апельсиновый сок, склонилась над Уильямом, придерживая дрожащую руку больного.

– Не вставайте сразу, – посоветовала она, вытирая стойку полотенцем. Бросила в корзину какие-то бумаги, обмотала вокруг руки несколько ярдов резиновых трубок. – Желаю удачи, – добавила медсестра, протягивая каждому по маленькой шоколадке, словно угощала детей на Хэллоуин.

– Уильям! – позвал Генри. Как только медсестра вышла, комната сделалась странно тихой, словно их заперли ночью, совершенно одних, в пустом небоскребе.

– Здесь я, – откликнулся Уильям, расправляя повязку на руке.

– Ты как себя чувствуешь?

– Не знаю. В сон клонит, а так без разницы.

– Врач сказал, нужно подождать несколько дней, – предупредил Генри, посасывая шоколадку. Теперь, когда мотор молчал, аппарат выглядел нелепо, словно любительская поделка или изобретение сумасшедшего.

– Он говорит, у него целая сотня пациентов, – добавил Генри, позабыв, какие еще аргументы в свою пользу приводил Алан.

– Все они так говорят, – проворчал Уильям. – Их этому в медицинской школе учат.

– Поехали домой. – Генри поднялся на ноги, помог встать другу и пошатнулся, когда Уильям тяжело навалился на него. Сто пятьдесят фунтов мертвого веса. Он усадил Уильяма на стул в приемной и подошел к секретарше, чтобы записаться на следующую процедуру ровно через месяц. Жаль, что раньше нельзя. Он не мог просто сидеть и ждать, подействует ли новое лечение.

По пути обратно в Город Уильям заснул, теперь уж без притворства. Он громко храпел, не замечая набившихся в вагон пассажиров. Из уголка рта текла струйка слюны, прозрачная, как плазма.

Уверившись, что Уильям проснется не скоро, Генри вытащил из рюкзака книгу. Дома он снял с толстого тома пыльную суперобложку и, разорвав бумажный пакет, обернул книгу, словно прятал порнографию. На самом деле это было исследование смерти, то есть отношение к смерти, в различных культурах.

Он погрузился в описание погребальных церемоний и необычных способов захоронения, в подробные и сложные наставления, которые дошли из глубокого прошлого и ограждали мир живых от умерших. Иногда, читал он, дом покойника сжигали, чтобы дух не сумел вернуться, или обвешивали сетями, чтобы поймать ускользающую душу. Он читал о животных и человеческих жертвоприношениях, о мертвецах, снабженных монетами, чтобы оплатить переправу через реку мертвых, о крематориях и печах, о мумиях, набальзамированных составами из ароматических трав. Он читал о высоких погребальных кострах, о кладбищах, окруженных рвами с вечно полыхающим огнем, дабы удержать покойников в могилах, и о том, как некоторые племена хоронили умерших не в земле, а подвешивая их тела на деревьях.

Стучали колеса, голоса других пассажиров сливались в бормотание. Генри, убаюканный размеренным храпом Уильяма и ровным покачиванием вагона, не замечал ничего, кроме своей книги. Поразительно, в иные времена к покойникам относились, словно к живым существам, – они считались не призрачным воспоминанием, а опасными, мстительными духами. Чем дольше он читал, тем острее осознавал, что в смерти его пугает отнюдь не возвращение духа, напротив: смерть Уильяма уничтожит все, что составляет его друга, не останется никаких знаков его существования, кроме кучки разрозненных, никому не нужных вещей.

Мертвые исчезают так быстро. В больнице Генри нашептывали о свежих покойниках, которых второпях вывозят из палаты в особом ящике на дне тележки с оборудованием – чтобы посетители ничего не заметили. Генри захотелось, чтобы прощание с Уильямом – если тому суждено умереть – превратилось в торжественную церемонию, подобную тем, о которых написано в книге: процессия плакальщиц, вздымающиеся к небу языки пламени, даже бой гладиаторов, чтобы увенчать такое событие. По правде сказать, он не сумеет сделать и самые простые распоряжения. К каким гробовщикам обратиться, как зарезервировать участок на кладбище, согласовать время церковной службы, список ораторов, где добыть камень для памятника? Нельзя же консультироваться с Уильямом! Тот поймет, что Генри уже готов сдаться. Смерть затрагивает не только умирающего, но и всех, кто ему близок. Генри понимал, что сам не справится.

Поезд со свистом ворвался в тоннель и выскочил с другой стороны. Свет, тьма, снова свет чередовались с такой быстротой, что в глазах зарябило, словно он долго смотрел на солнце. Генри дважды сморгнул, отгоняя заползшую в вагон серую пелену. Постепенно он снова стал отчетливо различать рядом с собой фигуру Уильяма, будто выплывший из тумана корабль. Во сне тревожные складки в уголках губ и морщины на лбу разгладились, сейчас Уильям выглядел моложе, но вместе с тем – не таким живым. Голова откинулась набок, железы на шее сильно выдавались – почти вторые щеки. Лицо сейчас, с закрытыми глазами, было немым, опустошенным, похожим на гипсовую маску. Хотя грудь Уильяма ритмично вздымалась и опадала, на миг Генри почудилось: вот таким он увидит друга, когда тот умрет.

Наступит ли момент, когда Уильям и сам отречется от последней надежды, и они вместе начнут планировать его смерть? Или они будут притворяться до самого конца, даже если Уильям пластом будет лежать в постели? Откуда такой пессимизм, ведь новое лечение должно бы ободрить его, вдохнуть новую, упорную веру? Или облик тех двух больных в приемной Алана окончательно уничтожил надежду? Или книга, которую он читал, приблизила смерть и сделала ее куда более реальной, чем жизнь?

– Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – произнес вдруг Уильям, широко раскрывая глаза. Он полез в рюкзак, выискивая остатки прихваченного в дорогу завтрака.

Генри, вздрогнув, уронил книгу, как будто сам только что проснулся. Перед тем как раствориться в этом сне наяву, он прочел, что печи крематория нагреваются до 1800 градусов. Сколько он ни напрягал мозги, пытаясь припомнить что-нибудь любопытное из журналов или газет, перед глазами одно: горящие, корчащиеся в огне тела.

– На днях мама говорила мне по телефону, что на всю страну осталось только тридцать семь станций, передающих классическую музыку, – припомнил он наконец.

Уильям зевнул.

– Ты бредишь! – бодро объявил он, вгрызаясь в черствую горбушку.

– Ага, – подтвердил Генри и на том остановился – больше ничего придумать не смог. Повернулся посмотреть на берег реки, окаймленный широкими зелеными лугами и полями, тут и там – рощицы дубов, берез и сосен. В другой ситуации пейзаж пробудил бы в нем тоску по простой сельской жизни, но сейчас Генри видел лишь акры и акры кладбища, площадку для игр, где резвились мертвецы. Кружившие в вечернем воздухе птицы казались стервятниками, густые тени – саванами. Полыхающая листва, красная, оранжевая, желтая, ждет лишь зимы, чтобы облететь и освободить место для трупов, которые будут свисать с ветвей вместо рождественской гирлянды.

15

В тени холма, на границе ранчо, было устроено кладбище, где семья Уильяма из поколения в поколение хоронила своих мертвецов. Могилы предков: Публий Вергилий Адамс, Эбер Хендрикс, Мэри Брюстер, Элайджа Хаббард – ряд имен, родственные связи, более ста лет на одном клочке земли. Малейшие свидетельства о предках и родственниках аккуратно хранились на чердаке в деревянных ящиках, расписанных по годам. От патриарха к патриарху переходили альбомы с выцветшими фотографиями, дневники, письма, метрики, лицензии на брак, паспорта, бухгалтерские книги, кое-как отпечатанные автобиографии. Купчая на ферму в рамочке под двойным стеклом висела в гостиной над камином, словно рыцарский герб.

На западном краю кладбища, на самой границе ранчо, оставался большой нетронутый участок травы – для родителей Уильяма, для его сестер и для него самого, для их потомков. Отец все волновался, хватит ли места следующим поколениям. Ему виделось, как в грядущие века ряды могил заполняют весь склон холма – ни просвета.

В детстве Уильям играл внутри ржавой витой ограды, окружавшей наиболее древние могилы. Полуразвалившиеся надгробья превращались в руины павшей крепости. Старые памятники будто застыли в миг яростного сражения, завалились набок, иные почти касаясь земли – так, в разных позах, падают тяжело раненные и убитые воины. Многие памятники давно лежали на земле, обросли сорняками, раскололись на куски. Лишь один камень оставался совершенно прямым посреди всеобщей разрухи. Он стоял в стороне, твердый, неколебимый, словно его пощадила катастрофа, уничтожившая собратьев. Буквы на лицевой стороне памятника давно стерлись, он сделался белым, гладким, как кость.

Этот пейзаж Уильям сравнивал с фотографией, запечатлевшей давнее стихийное бедствие – застывшее мгновение вибрирует, грозя ожить. Мальчик часами всматривался в каждый камень, обтирал поверхность памятников, выскребывал грязь из щелей, пытаясь прочесть даты. Ему уже тогда важно было знать, кто из предков умер молодым. Ползая на четвереньках и читая надписи, он боялся, что однажды прекратится действие двойной силы тяжести, приковавшей угрюмые камни к земле, и монументы рухнут, погребут его под собой.

Сразу за воротами кладбища – особо выделенный участок, высохшая трава, четыре надгробья: два больших в центре, меньшие по бокам: отец, Эйвери; мать, Шарлотта; дочери, Элизабет и Сара. Все умерли за один месяц в 1872 году. По датам на памятниках Уильям вычислил, что первой скончалась мать, неделей позже – отец, потом старшая дочь, а младшая томилась еще пять долгих дней, прежде чем присоединиться к родным. Согласно семейному преданию, всех четверых убила эпидемия оспы, которая за год выкосила почти все население округа.

Поскольку эта семья не оставила прямых потомков, ранчо перешло к наследникам по боковой линии, из которой и происходил отец Уильяма. Его прадед, перебиравшийся с места на место фермер, нигде не мог свести концы с концами. Он приехал из Огайо с женой и дочерью (позднее к нему присоединился брат) и построил дом, в котором предстояло родиться Уильяму. Задолго до его рождения чума изменила ход семейной истории.

Ночью перед побегом из дома Уильям в последний раз посетил кладбище; час просидел среди четырех могил, залитых лунным светом. Луна сияла так ярко, что он мог издали прочесть надписи – мрамор светился, словно внутри памятников включились лампочки. Из надгробья с именем отца семейства вырос длинный корень, дотянулся до надгробья матери, как окаменевшая рука. Возле памятника младшей дочери суетились муравьи, всем скопом наваливались на крошки хлеба, а затем разбегались по одному с добычей, зарываясь в подземный муравейник, – должно быть, муравейник у них там, в самой могиле. Уильям разгреб копошащихся муравьев носком башмака и собрал немного грязной земли в баночку, которую спрятал в рюкзак вместе со своими пожитками и бабушкиным обручальным кольцом. Банку с землей он долго хранил в городе, перевозил с квартиры на квартиру, пока не купил дом на берегу.

В последний выходной, который они с Генри проводили на берегу, Уильям, крадучись, выскользнул из дома, когда его друг заснул. Постоял на заднем дворе, качаясь под ударами ветра. Разум был изнурен страхом, бояться уже не было сил, наступило странное спокойствие. Мерцающие огоньки соседних домов – голубые, желтые, красные, зеленые на фоне белого ночного неба – ввергли Уильяма в транс. Прежде чем вернуться в тепло, он низко наклонился и высыпал засохшую грязь у подножия ивы. Он плохо видел в темноте, только чувствовал, как частицы земли прилипают к коже, пока их не унес ревущий ветер. Так с морского утеса высыпают в море пепел любимых.

Дедушка Уильяма проследил историю рода до англосаксонских королей. Он верил в свою знатность: лишь принадлежность к младшей ветви рода и переезд в Америку лишили его короны. В разговорах с соседями он именовал британскую королеву «кузиной».

На досуге дед перебирал большие пожелтевшие листы, где перечислялись все члены рода, начиная с прибывших на «Мэйфлауэр». Он надеялся при жизни посетить место последнего упокоения каждого из родичей, кто не был похоронен на ранчо. Десятилетиями он ездил из штата в штат, записывая адреса всех обнаруженных им кладбищ, составляя карты, на которых точно обозначалось расположение могил. Эти чертежи дед хранил в кожаной папке, чтобы потомки без труда могли повторить его путь.

Прежде чем инфаркты и инсульты уложили его в постель, старик успел разыскать могилы всех родичей, живших в последние три столетия, за одним исключением: не хватало Рут Бэбкок, четвероюродной сестры по линии прапрабабки. О ней было известно только, что она умерла в 1787 году. До исчезновения Уильяма Рут Бэбкок считалась единственным недостающим звеном в цепи, протянувшейся от Карла Великого к Уильяму и его сестрам. Дед перерыл все архивы, побывал в мэриях многих городов, в каждом штате, где жили когда-либо представители клана. Он возвращался в те места, которые уже посетил раньше; не доверяя картам, сворачивал на боковые дороги, заглядывал на давно забытые, состоящие из двух-трех могил семейные кладбища. Он так и не выяснил, имелся ли у Рут муж, не знал даже, в каком году она родилась. Рут Бэбкок бесследно исчезла с лица земли.

Прикованный к кровати, не имея больше возможности путешествовать, старик предложил награду тому, кто разыщет Рут Бэбкок. Недостающее звено сводило на нет весь его труд; в отсутствие Рут семейная история лишалась смысла. Дед писал письма дальним родственникам, излагая различные теории насчет того, что могло случиться с Рут. «Прошу вас, ищите ее», – добавлял он тонким паучьим почерком вместо постскриптума, словно не мог уже написать свое имя, не вспомнив про Рут.

На смертном одре дед в бреду разговаривал с Рут, все время твердил: Рут, Рут, Рут, с восторгом и изумлением, будто в последний миг, после стольких лет бесплодных поисков, она ему наконец явилась.

16

Сьюзен курила за кухонным столом и разбирала толстую папку писем, прибывших с утренней почтой. Разрезав ножом для масла конверт, она прочла: «Меня зовут Питер, семь лет назад я развелся. Бывшая жена…»

Отложив письмо в сторону, Сьюзен потянулась за очередным конвертом, нахмурилась при виде округлых, идеально ровных букв, выведенных бирюзовыми чернилами. Навязчивый и унылый, решила она и отложила конверт в сторону нераспечатанным. Зазвонил телефон, но Сьюзен не взяла трубку. Сначала нужно разобрать почту.

Месяц тому назад Сьюзен дала частное объявление в самый престижный из местных глянцевых журналов. Не в ее натуре было хранить секрет, но эту тайну она скрыла даже от Уильяма: ему бы захотелось читать все письма, он высмеивал бы их, поиздевался бы всласть. Сьюзен и так сожалела о внезапном приливе наглости. Рискованно встречаться с незнакомыми людьми в большом городе, а искать любовь по объявлению – к тому же и унизительно. Эти колонки в последнем разделе номера всегда казались ей кладбищем надежд, где место лишь толстухам и убогим.

Но и я такая же, – сказала она себе, отослав объявление. Наплевать. Женщине ее возраста полагается терпеливо ждать, пока не подвернется подходящий человек, а откуда ему взяться? Холостяки, собиравшиеся по вечерам в соседних барах, были как минимум на десять лет моложе Сьюзен. Она чувствовала себя уродливой, поношенной, старше своих сорока, если осмеливалась заглянуть в такое место. За пределами своей конторы она почти ни с кем не была знакома, а коллеги ее были либо геями, либо женатиками. Юноши давно перестали заигрывать со Сьюзен; если она отваживалась задать вопрос в магазине или в кино, молодые люди отвечали вежливо и обращались к ней «мэм».

Изучив несколько журналов, Сьюзен усвоила различные стили частных объявлений, от легкомысленного до крика души. Много времени понадобилось, чтобы составить достаточно лестное самоописание. Простые факты – одинокая белая женщина, рост 5 футов 7 дюймов, вес 135 фунтов, прямые темные волосы, глаза зеленые, сорок лет – но как выразить в этом сжатом перечне свою неповторимую индивидуальность?

Почти все женщины искали друзей для совместных выходов в ресторан или прогулок по пляжу. Многие считали себя сексуальными. Сьюзен так давно не ходила на свидание, что у нее даже не было уверенности, покажется ли она привлекательной «среднему» мужчине. Здесь так много зависит от тончайших флюидов, нет смысла расписывать свою «сексуальность». Бывало и так, что подруги с ума сходили по мужчинам, которые не вызывали у Сьюзен даже легкого волнения. И вообще, о своей сексуальности упоминают в объявлениях женщины, у которых одно на уме, а Сьюзен вовсе не собиралась уподобиться Уильяму и Генри и трахаться с первым встречным. Она мечтала о том, чего не могла добиться самостоятельно: ей нужна была семья, дети, любовь, друзья, которые жили бы вечно. Не было возможности передать внутреннюю пустоту – это прозвучало бы как вопль отчаяния. Сьюзен ограничилась одной сдержанной фразой: «Хочу изменить свою жизнь».

Прежде чем отослать письмо, она решила скинуть пять лет. День на день не приходится, но обычно она выглядела моложе большинства своих сверстниц, в особенности обремененных семьей. Чтобы повысить свои шансы, она заодно убавила десять фунтов веса. Лишний стимул сесть на диету в ожидании первой встречи. Но в целом Сьюзен постаралась быть честной: призналась, что курит.

Количество писем ее изумило: она получила уже сорок ответов. Некоторые послания были ксерокопированы, похоже, их адресовали всем, чьи объявления печатались в журнале, мужчинам или женщинам – безразлично. Пробежав глазами все письма, Сьюзен разделила их на две пачки: на эти она не станет отвечать, о тех – подумает. И оставила место для третьей стопки – для писем, над которыми можно мечтать.

К ее удивлению, большинство мужчин самоуверенно вкладывали в конверт фотографию, хотя их никто об этом не просил. Сама она ни за что этого бы делать не стала – представить противно, как чужие люди рассматривают ее лицо. Многие корреспонденты выглядели неплохо, вовсе не придурки и неудачники, каких она опасалась. И жирных немного. За исключением двоих, сплошь разведенные. Дети в старших классах или в колледже. Один недавно стал дедом.

Почему все такие старые? – возмущалась Сьюзен, забывая собственный возраст. Эти люди имеют состоявшуюся, достаточно полную жизнь, а у нее после колледжа не было ни одного прочного романа, если не считать романом их отношения с Уильямом.

Из-за болезни Уильяма ее жизнь сделалась скучнее и страшнее. В первые месяцы болезни Сьюзен отказалась от всяких долгосрочных планов. Она понимала, что Уильям обидится, если ближайшая подруга поедет отдыхать как ни в чем не бывало. А вскоре она вообще отвыкла организовывать свою жизнь. Почти не бывала в кино и ресторанах. Не занималась спортом. Пару раз в месяц, по воскресеньям, если не валялась в постели, посещала церковь. Со многими друзьями отношения разладились. Теперь окружающий мир сводился к конторе, продуктовому магазину, химчистке и квартире Уильяма. Она так редко выходила в центр, что могла бы с тем же успехом переселиться в спальный район. Когда Сьюзен сворачивала с привычного маршрута, все – магазины, дома – казалось ей таким необычным, словно ее занесло в чужую страну.

Разумеется, не только Уильям виноват в том, что нарушился привычный ритм, но, так или иначе, ее жизнь утратила движение как раз в тот момент, когда Уильям лишился здоровья. Даже в конторе или дома Сьюзен чувствовала себя «подвешенной» – ничего больше не произойдет, пока не умрет Уильям. Она с такой силой жаждала перемен, что порой, сняв телефонную трубку, мечтала услышать весть о его смерти.

Сьюзен не была готова к одиночеству и вовсе не стремилась к нему. Замужество представлялось ей столь же неизбежным, как и удачная карьера. Обычная жизнь, у всех такая. Не думала, что любовь надо усиленно искать, как ищут работу – она грянет, словно гром с ясного неба. Случай, откровение. Она ждала и ждала, потихоньку создавая тем временем свой мир. У нее были деньги, друзья. Она отнюдь не считала себя несчастной.

Даже оглядываясь назад, Сьюзен не могла бы указать момент, когда жизнь вышла из-под контроля. Привычка, благополучие, спокойный ритм жизни превратились в рутину, в ловушку. Невостребованная привязанность изливалась на родных и друзей, словно они были ее детьми или возлюбленными. Сьюзен миновало двадцать пять, тридцать, наступал средний возраст. Она все усерднее работала, продавала больше недвижимости, чем любой другой риэлтор в конторе. Напряженный график не оставлял времени для свиданий. Ну и не надо, – говорила она себе.

Стало трудно общаться с новыми людьми. Теперь Сьюзен утверждала, что по глубине чувств никакой роман не сравнится с подлинной дружбой. Дружба доставляла ей радость, граничившую с восторгами секса. Друзья делились рецептами блюд и секретами, вместе отмечали праздники и годовщины. Вместе ездили в отпуск, строили планы. Иногда они ссорились, надоедали друг другу, но временное отчуждение не нарушало ровного течения жизни. Еще несколько лет – и, покидая тесный круг, чтобы отправиться на свидание, Сьюзен терялась и нервничала, будто заблудившийся ребенок.

Помимо прочего, отношения с Уильямом были тем хороши, что Уильям редко увлекался по-настоящему. Ничто не мешало их общению. Даже когда они друг от друга несколько отдалились, Сьюзен так и не смогла влюбиться, она просто пыталась заменить Уильяма более надежными друзьями. Идеальными отношениями между мужчиной и женщиной ей всегда представлялись отношения брата и сестры. Только теперь Сьюзен задумалась, не скрывалось ли за ее великой преданностью Уильяму психологическое отклонение, страх перед прочной связью? Может, ее сердце холодно и пусто, неспособно к настоящей любви?