Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Это я могу вынести, – говорил он себе, прикидывая, что у него осталось, отмечая галочкой возможности, которыми он еще располагал, а более несчастные – уже нет: он мог передвигаться, самостоятельно мыться, одеваться и есть, даже читать. Свербящая сыпь, затрудненное дыхание, давящая усталость, помутившееся зрение, блуждающие спазмы – со всем этим можно смириться. Он уже не брался судить, посильно ли нормальному человеку вынести то, что он выносил в «хорошие» свои дни – а может, поминутно, сам того не замечая, он шел на уступки, на компромисс с болезнью. Несколько лет назад любой из его симптомов показался бы ему нестерпимым, но теперь боль сделалась неотъемлемой частью организма – как это происходит, здоровым не понять. Чтобы вытерпеть эти мучения, не требовалось стойкости или отваги – он просто знал, что выбора нет, избавиться от боли невозможно. Но долго ли он выдержит?

Сколько ужасов таится в его теле, чудовищ, о которых он и не подозревал. Больше всего Уильяма пугало, с какой скоростью проявляются новые симптомы. Вначале угасание было медленным, постепенным. Теперь за ночь появлялись новые болячки, открывались глубокие, кровоточащие раны, словно тело резали ножом. Он видел пациентов, лишавшихся дара речи после мозгового спазма, который поражал внезапно, словно молния. Сколько ни пытайся караулить сам себя, ни одной минуты не будешь в безопасности. С каждым мгновением катастрофа становилась все более осязаемой, неотвратимой.

– Нужно надеяться, – твердил ему врач, как будто надежда несла чудесное исцеление. День за днем в соседних палатах умирали, разваливаясь на куски, пациенты. Уильям наблюдал, как они долгими месяцами подвергаются бессмысленным процедурам, в них втыкают иголки, вводят сильнодействующие препараты, – и все безрезультатно. В процедурном кабинете Уильям часто встречался с пациентом по имени Хуан. За несколько недель глаза Хуана, казалось, невероятно выросли и почернели, заняв все лицо. В последний раз, когда он его видел, у Хуана к подбородку присохла желтая и густая, как желток, слюна. Он беззвучно прошептал «привет», лицо застыло в ужасе, покорное, тупое выражение – так скот идет на бойню. Уильям прекрасно понимал, что сам скоро уподобится Хуану, но как только он готов был сдаться, надежда возвращалась, овладевая им, словно еще одна инфекция.

С другой стороны, он боялся ждать чересчур долго, боялся ослабеть, лишиться воли – тогда он не сумеет положить конец своей жизни. И сейчас порой до такой степени утрачивал контакт с реальностью, что забывал, где находится; под вечер он не различал, бодрствует или спит. А страшнее всего – если подключат к дыхательному аппарату: трубки, спускающиеся в горло, рвотные позывы, равномерное ш-ш-ш, насильственный вдох и выдох, он будет лежать безмолвный, бессильный, в объятиях трубок, более жестоких, чем пальцы душителя.

Несколько месяцев назад Уильям сверялся с книгой, выбирая способы самоубийства. Нож или пистолет – не для него, как и прыжок под поезд. Как бы плохо ему ни было, он чересчур любил комфорт, чтобы предпочесть такую болезненную смерть. Если верить пособию, самый приятный способ – проглотить побольше снотворного и обмотать голову пластиковым пакетом, так, чтобы он не прилегал к лицу, но зато плотно обхватывал шею (рекомендовалось закрепить горлышко двойной резинкой). Инструкция указывала даже правильную дозу лекарства – более, чем достаточно, чтобы не проснуться, но не чересчур, а то начнется рвота и очнешься с поврежденным мозгом, но живой. До сих пор Уильям терпеливо сносил страдания, зная, что в тумбочке у кровати припрятано в десять раз больше таблеток, чем требуется – его тайный запас. Он заставил Генри контрабандой пронести таблетки в больницу. Пусть будут под рукой – медсестры часто скупятся на обезболивающее и наркотики, не желая подарить ему блаженный, без кошмаров сон.

Наклонившись, Уильям вытащил из мусорной корзины пластиковый пакет. Налил стакан воды, нащупал в тумбочке пузырек со снотворным. Настенные часы показывают полночь, еще много времени пройдет до утра, когда медсестра приходит брать кровь на анализ, а тем более – до того часа, когда по дороге в школу к нему заглядывает Генри. Сделать над собой усилие – проглотить пригоршню таблеток, – и никто не спасет его. Таблетки Уильям привык глотать без труда, он много лет горстями принимал витамины. Прежде, чем его сморит сон, нужно обмотать лицо пакетом и лечь поудобнее. Нахлынет волна привычной, убаюкивающей тьмы, легкое головокружение, потом сознание померкнет. И где-то на границе ночи и утра сон перейдет в смерть.

Скинув ноги с постели, он поднялся, хватаясь за стойку капельницы. Желудок стиснуло сильным спазмом, но Уильям все же добрался до окна и присел на подлокотник кресла. Вблизи он видел лучше, а дальние башни больницы расплывались, словно горные вершины в тумане. Он смотрел с высоты, и в его мозаичном зрении уличные огни мерцали и дробились.

Пилюли поблескивали на ладони, словно мраморные шарики в детстве. Он начал забрасывать их в рот – одну, две, три, четыре, подталкивая языком. Поднес стакан с водой к губам и отхлебнул.

Ну же! – приказал он себе, но мускулы, отказываясь повиноваться, сдавили гортань, не пропуская глоток вовнутрь. Он попытался протолкнуть воду усилием воли, вообразив, что к виску приставлен пистолет, что он уже шагнул с небоскреба и падает вниз – обратного пути нет, – и все-таки зашелся в приступе кашля и рвоты. С улицы порой доносился какой-то звук, рев разгоняющегося автомобиля, громкий крик, но преимущественно слух наполнялся присущим городу постоянным шумом, электрическим гулом, похожим на гудение высоковольтных проводов. Уильям прикрыл глаза, очарованный, и понял: он все отдаст, лишь бы еще раз выйти на эти улицы, а если не сможет выйти, согласится лежать неподвижно в кровати и воображать, как внизу движется толпа, к которой некогда и он принадлежал – на все пойдет, лишь бы, пусть и в мечтах, продлить свою жизнь.

Он выплюнул таблетки. Голубую оболочку кое-где разъела слюна. Напрасно я это делаю, напрасно, – твердил он в отчаянии, смывая водой горький вкус снотворного. Обдумывая самоубийство, он припомнил давний вечер и шепот родителей: речь шла о кузине, бросившейся с моста под грузовик. Все это время, пока он тщательно планировал свой уход, Уильям не уставал дивиться отваге своей дальней родственницы – как она бежала навстречу смерти и не позволила себе остановиться. А может, то была не отвага, а просто равнодушие? Ему такое безразличие не свойственно. Вопреки всему, Уильям все еще дорожил своей жизнью. Кто знает, вдруг скоро врачи подберут лекарство и спасут его! Ведь большинство открытий совершается случайно. Или однажды утром наступит ремиссия, он получит небольшую отсрочку. С другими же такое случалось.

В тот день, когда Хуана увезли из приемной на каталке, какой-то человек, дожидавшийся своей очереди, шепнул спутнику: «Обещай прикончить меня, прежде чем станет совсем скверно». Тогда Уильям внутренне согласился с ним. Он всегда верил – лучше умереть, чем сделаться калекой после аварии или взрыва. Рассматривая фотографии людей, обгоревших на пожаре, эти расплавленные, уже не человеческие лица, Уильям недоумевал, почему врачи не позволяют несчастным умереть. Читая историю о семье, погибшей в горящем доме, – четверо детей и отец мертвы, а мать выжила – он думал: какой смысл ей оставаться в живых, если она так несчастна? Пока его разум и тело были здоровы, выбор казался элементарным, но только теперь он понял, почему человек в любых обстоятельствах продолжает цепляться за жизнь.

Отвернувшись от окна, он побрел к постели, убрал пузырек с таблетками в тумбочку, скомкал пластиковый пакет. Завтра или послезавтра можно будет попробовать снова, утешал он себя, укладываясь под одеяло. Завтра или послезавтра или в любой другой день, когда иссякнет надежда, кончатся силы. Не хотелось бы умирать в больнице – лучше дома, где все родное.

Он провел рукой по рубцам, чтобы унять зуд. Медсестры говорили, раз свежие шрамы чешутся, значит, заживают, поэтому зуд доставлял Уильяму наслаждение. Он прошелся по животу, вверх-вниз. Кожу закололо горячими иголками. Хотелось верить, что его тело еще можно починить.

Несколько недель назад в новостях передавали: начали рыть яму для фундамента посреди делового квартала и наткнулись на кладбище рабов. Нищие, безымянные, сваленные в общую могилу там, где когда-то была окраина города. Археологи выяснили, что покойники (при них – никаких украшений, только пуговицы и засохшие букеты) лежат лицом к востоку, чтобы в день Страшного Суда подняться и сразу увидеть восходящее в последний раз солнце. Даже в их беспросветной жизни и смерти оставалась надежда. Кто знает, среди прочих скелетов, и он, может быть, воскреснет в День Суда, когда в пустые глазницы хлынет Господний свет.

Часть третья

У входа – длинный узкий коридор, словно печная труба, низкий, темный и тесный. Почва пропитана водой, стала грязью, мерзостной и вонючей, ее покрывает отвратительный лишайник и пахнет от нее чумой и разложением. В конце – углубление в стене, вроде ниши, и там я увидела пленницей саму себя… Ужасные с виду стены зажали меня со всех сторон, невозможно вздохнуть. Света не было, сплошная, густая тьма. Не знаю, как это было: хотя света не было, все предметы, вид которых причинял боль, были отчетливо различимы.

Видение ада из «Жития святой Терезы Авильской»

21

Сколько ни мойся, от него пахнет тухлятиной. Изо рта, из всех пор и отверстий тел, из свежих ранок и послеоперационных шрамов – отовсюду воняет. Он не может отмыться.

Во рту, как цветы в оранжерее, растут грибки. Язык, гортань, десны, пищевод – все покрыто слоями грязно-белого «мха». Он с трудом втягивает в себя воздух, дышит с присвистом. С помощью фонарика и маленького зеркальца он изучает эту мрачную картину и чувствует себя совершенно беспомощным. Даже одним глазом видно, что рот похож на заваленную снегом пещеру.

Зубы болтаются, как палки, воткнутые в тающий снег. Достаточно притронуться к десне, и она начинает кровоточить; под кожей расползаются синяки, тело утрачивает нормальный цвет – становится красным, синим, лиловым, желтым – все оттенки болезни. От самой мягкой пищи, от питья, даже от слюны гортань саднит, словно свежую рану присыпали солью. Сглатывать так неприятно, что он копит слюну, не пропускает ее в горло, пока не захлебывается, словно утопленник.

Но внешние проявления болезни – пустяки по сравнению с тем кошмаром, который таится внутри. Рентгеновские лучи не высвечивают полностью царящую в глубине разруху, но он-то чувствует, как вены, артерии, клапаны сердца рушатся, словно размытые дождями дамбы. Если сейчас произвести вскрытие, думает он, обнаружится, что все органы обмякли, потеряли изначальный вид и структуру. Он ворочается в постели, и внутренности переворачиваются со шлепком, распирая кое-где кожу. Он превратился в мешок с отходами.

Тело умирает очень долго, а разум тем временем становится все активнее – от страха. Он обучился неведомому прежде языку, на котором можно передать все, что его ожидает. По ночам он повторяет, заучивая новые термины:

Синюшность

Ригор мортис

Разложение

Он читал, что после смерти в первую очередь начнет гнить кишечник, наполнится газами, которые разъедают плотные части тела. Кровь и другие жидкости, все внутренние моря, сбраживаются и превращаются в алкоголь. Словно колдовство: уровень алкоголя в крови все повышается и повышается, а в итоге от него останется только пьяный труп. И тогда кожа, ныне – главный источник страдания, станет тоньше, начнет отставать от тела, пока жир не забулькает под ней, словно в свинине, которую обжаривают на вертеле. Мясо стает с костей, слой за слоем, исчезнут глаза, мозг, сердце, легкие, уцелеют только зубы, ногти и пряди волос, прилипшие к ороговевшему скальпу. Для неспециалиста не будет никакой разницы между этими останками и остовом животного – сложенная из палочек фигура, осыпающийся костяк.

Его терзает подозрение, – а если смерть еще ужаснее, чем представлялось, а если разум ждет посмертная жизнь, то есть – ад. Если все надежды спастись, избавиться – ложь? Сознание остается в этой клетке – ослепшее, оглохшее – и переживает каждый миг разложения тела. Он боится, что почувствует скальпель патологоанатома, жжение бальзамирующих растворов, пламя крематория. Больше всего он страшится очнуться в темноте, мертвым, но все еще «здесь» – в шести футах под землей, погребенным навеки. Тогда ему откроется ужасная истина, скрытая от живых: смерть – смирительная рубашка, повязка на глазах, деревянный ящик без отверстий для воздуха.

22

Чтобы выглянуть в окно, Уильяму нужно подняться с кровати. Шторы закрывают обзор, видно только узкую полосу, черную или синюю в зависимости от времени суток. Генри повесил над ночником фотографию Дома – незачем больному все время смотреть на голые цементные стены палаты. На противоположной стене он прикрепил разноцветную карту Солнечной системы, которую принес из школы: многочисленные луны вращаются вокруг Юпитера; зеленоватый шар Сатурна окружен кольцами, и так далее, вплоть до Плутона на самом краю, полускрытого от глаз россыпью звезд.

Генри хотел как лучше, но эти картинки лишь напоминают Уильяму о том, что его мир теперь сводится к палате. В больнице много этажей, но для Уильяма это не имеет никакого значения: в лучшем случае он отваживается пройти мимо поста медсестер до конца коридора и обратно. Этот путь теперь так же знаком и привычен, как некогда – путь от квартиры до бара на берегу реки.

Хотя Сьюзен и Генри исправно снабжают его новостями, основной связью с миром стал телевизор. Заняться ему нечем – разве что дожидаться обхода врачей, и если не смотреть телевизор, остается только копаться в себе. Из всех перемен, вызванных болезнью, более всего Уильям сожалел о необходимости бросить работу. Раньше он вкалывал по двенадцать, порой по шестнадцать часов в день. Каждая новая идея и каждый завершенный проект доставляли ему такое удовлетворение, какого он не мог добиться в других областях жизни.

По телевизору он всегда смотрел только новости, все прочее считал пустой тратой драгоценного времени. А нынче, на досуге, часами смотрит телешоу. Когда победитель очередной игры получает приз или деньги, Уильям чуть не плачет вместе с ним. Впервые в жизни он следит за спортивными состязаниями, у него появились любимые команды. Он разобрался в сюжетах мыльных опер, и эти ежедневные драмы – предательства, внезапные смерти, супружеские измены – захватывают с не меньшей силой, чем в свое время – страсти и переживания друзей.

Поздно ночью злые демоны тревожат его сон, и он хватается за пульт, как за волшебную палочку, разгоняющую страхи. Звук работающего телевизора – словно голос заботливого друга. С наступлением темноты приятнее смотреть передачи в прямом эфире, а не заранее отснятые или из запасников: электрический ток словно переносит из телестудии к нему в «ящик» живых людей. Иной раз после полуночи он забредает на религиозный канал с неким евангелическим проповедником. У этого проповедника в общем приятная, не слишком бросающаяся в глаза внешность, только с лица не сходит маниакальный оскал, даже когда он погружается в молитву. Сперва Уильям смотрел это шоу, потому что его забавлял энтузиазм священника, но потом его покорила аудитория: эти плохо одетые, немолодые люди казались бы заурядными, если б не их пылкая вера.

Пока Уильям не заболел, он бы скорее признал существование инопланетян, нежели Бога. Когда будущее сделалось более чем туманным, в нем впервые зашевелилась надежда на иную жизнь за пределами земного существования. Страх ли так переменил его мысли? Или острая тоска безнадежности смягчила упорное сердце?

Уильям неоднократно слышал истории, заставляющие усомниться в атеистическом мировоззрении. Сьюзен постоянно твердила про какого-то Скотта, целителя. Этот человек был священником, но подсел на наркотики и утратил все, кроме веры. Когда Сьюзен познакомилась с ним, Скотт работал в страховой компании и жил с женщиной, которая тоже проходила программу реабилитации. Сьюзен сама недоумевала, отчего так верит в Скотта, но неоднократно обращалась к нему за помощью для себя и своих друзей. Даже скептически настроенный Уильям не отрицал, что в этом человеке есть нечто таинственное, фокусником его не назовешь.

Уильяму случалось видеть разоблачения шарлатанов, с глазами-«лазерами» и руками-«скальпелями», а потому и в чудодейственных возможностях Скотта он сперва сомневался. Но одна вполне достоверная история его убедила. У подруги Сьюзен, Фрэнсис, началось покалывание в кончиках пальцев, эти симптомы быстро усугублялись, и через месяц все мускулы в теле начали дрожать. Проведя обследование, врач объявил, что Фрэнсис больна неизлечимым, вызывающим полную деградацию недугом. В отчаянии молодая женщина позвонила Сьюзен, а та – целителю. Скотт расспросил о симптомах, о внешности больной, о ее привычках. Его интересовала даже обстановка квартиры, чтобы представить Фрэнсис в привычном для нее окружении.

Уж какие там ритуалы или молитвы совершал Скотт, ни Сьюзен, ни Уильям не знали, но ровно через неделю онемение в конечностях прошло. Фрэнсис явилась к врачу на повторное обследование, и тут выяснилось, что все грозные симптомы рассосались. С тех пор прошло пять лет, Фрэнсис была здорова. Как это объяснить? Ремиссия? Неверный диагноз? Сила внушения? Уильям столько раз пытался изгнать из себя болезнь усилием воли… Он уповал на чудесное исцеление так же истово, как и Фрэнсис. Кстати, и в Бога она не верила. Фрэнсис тоже кичилась своим скептицизмом и ко «всякому такому» относилась без малейшего почтения. Но когда Сьюзен обратилась к целителю, Фрэнсис не задавала лишних вопросов. Обеими руками ухватилась за предоставленный шанс.

Как только Сьюзен стало известно о болезни Уильяма, она вновь попыталась разыскать Скотта, но тот переехал, не оставив адреса. Порой Уильям молился, чтобы Скотт вернулся и успел его спасти. А если тот исчез бесследно, может, найдется другой волшебник, который сумеет заклясть недуг.

По религиозному каналу что ни вечер показывали чудеса исцеления. Мужчины снимали гипсовые воротники и принимались прыгать и скакать; женщины обретали слух, дети – зрение. Священник зачитывал письменные показания очевидцев, клятвенно подтверждавших истинность чудес, которые они видели или испытали на себе. Эти люди высказывались с такой искренностью, с таким глубоким убеждением – неужели все они обманщики? Возможно ли симулировать подобный энтузиазм? Трудно поверить, чтобы миллионы телезрителей ежедневно принимали участие в мошенничестве, но и в сверхъестественное поверить непросто. В детстве Уильям слышал, как ближайшая подруга матери, миссис Эллерби – самая добрая и разумная женщина, какую он знал, – утверждала, что человек не мог высадиться на Луне. Она полагала, что «снимки из космоса» на самом деле сделаны в каком-нибудь аризонском кратере. В те годы Уильяму эта версия казалась вполне правдоподобной. Кто знает, чему верить?

Но чудеса случаются. Он читал о явлениях ангелов, о плачущих иконах, о статуях, чьи раны источали кровь. Нельзя же все эти явления списать на счет ловкости рук священников или массового психоза прихожан. В школе монахини с боязливым почтением повествовали о том, как тело святой Терезы похоронили в деревянном гробу, под толщей камня и известняка, а вокруг могилы распространился запах жасмина и фиалок. Когда через тридцать лет ее тело извлекли из могилы, оказалось, что оно сохранилось нетленным.

Неужели тела святых отличаются от тел обычных людей? Уильям не мог этого понять, как не понимал, каким образом прорицатель заглядывает в будущее, а целитель силой молитвы меняет жизнь человека. Он начал задумываться, не обладает ли разум скрытыми ресурсами – способностью предсказывать будущее, поднимать тело в воздух, лечить болезнь? Те, кто верует, умеют мобилизовать эту энергию, а в таких, как Уильям, неверующих, эта энергия иссякла.

По ночам в религиозных передачах звучали свидетельства людей, обретших Бога в пору несчастий и отчаяния. Многим из них не пришлось Его даже искать. Они увидели ослепительный свет, ощутили физическое присутствие, в воздухе появился бородатый лик – и все, душа преисполнилась верой. Уильям так страстно желал поверить, и не только в Бога, но главное – в рай, врата которого в момент смерти ангелы распахнут специально для него. Только вера могла смягчить его страх.

Он нажал кнопку пульта, и на фоне занимавшей всю стену фотографии оливковой рощи в Святой Земле всплыло лицо проповедника. По склону горы за рощей вились тропинки, высоко на самом перевале Уильям разглядел маленькие каменные строения, а дальше – уголок чистого синего неба. Проповедник широко раскинул руки, приглашая всех в студию, потом свел руки на груди и начал молитву.

– Я ощущаю где-то там голод, я ощущаю жар, – бормотал он так тихо, что Уильям, схватившись за пульт, прибавлял и прибавлял звук, пока проповедник не закричал на всю комнату: – Я ощущаю голод, я ощущаю жар, я ощущаю голод, я ощущаю жар, – тянул он нараспев, ритмом гипнотизируя Уильяма. Внезапно проповедник широко раскрыл глаза и посмотрел прямо в камеру: – Я чувствую – там мучается человек, он давно уже болен. – Сочувственная улыбка, готовность утешить страждущего. – Поднимись, друг мой, – священник ласково поманил рукой. – Твоим бедам конец.

Уильям поглядел направо и налево, проверяя – за дверью его палаты никто не маячил. Опустив матрас, он сполз на пол и, волоча за собой капельницу, пошел закрыть дверь. Мимо как раз проходила сестра с охапкой простыней и полотенец. Уильям помахал ей:

– Спокойной ночи! – И спрятался за дверью.

– Приди! – звал проповедник.

Глядя на экран, Уильям старался убедить себя, что призыв обращен и к нему тоже. Он представил себе сотни, может быть, тысячи больных, которые подползают каждый к своему телевизору, молясь о том, чтобы слово спасения подействовало.

Лицо проповедника ходило ходуном. Уильям неотрывно наблюдал за ним.

– Я вижу человека с опухолью. Боже, ты вложил это слово в мои уста. Да, опухоль! – Он дважды кивнул головой, как бы указывая на зрителя, невидимого всем, кроме него самого. – Возлюби Господа, и Он положит конец твоим бедам. Господь верен!

Уильям провел пальцем по фурункулам, расползшимся на руке. Представил себе такие же бугры на спине. Посмотрел на красные пятна, окольцевавшие каждый палец. Глубоко вздохнул и услышал свист – воздух с трудом пролагал себе путь сквозь препятствия в трахеях и легких. Чего-чего, а опухолей у него в избытке.

– Иди сюда, молись со мной, – манил священник, склоняя голову.

Даже если все это ложь, неверие не исцеляет. Уильям опустился на колени перед телевизором. Тощим коленным чашечкам цементный пол причинял боль, но Уильям заставил себя терпеть, – если не капитулировать, колдовство не подействует.

– Возьми меня за руку, – продолжал священник, протягивая в камеру открытую ладонь. Ладонь заняла весь экран, заслонив лицо. Уильям различал все линии и складки кожи, словно рассматривая их под микроскопом. Он приложил руку к экрану со своей стороны и услышал потрескивание статического электричества. – Моему другу там, стремящемуся к исцелению, говорю: дай обет и исполни его, и в дни треволнений Бог услышит твою молитву. Вступи в завет с Ним, и Он исцелит тебя, чтобы утвердить Свое Царство на земле.

Уильям сосредоточился, представляя себе образы Иисуса, какие он только видел – статуи, иконы, картины; в церквях, на распятиях, на витражах – измученное, отчаявшееся лицо, кровавые раны. Он все сильнее давил пальцами на экран, пока не стало больно, он испугался, как бы не сломались хрупкие кости. Силой воли он пытался сделать этот образ реальным, принудить разум, а вслед за ним и душу к религиозному обращению. Из детства вспомнились только обрывки молитв, поэтому Уильям подхватил слова священника, бормоча что-то вместе с ним, представляя себе каждую красную опухоль, они так и пульсировали перед его глазами – но вот, виделось ему, божественный свет струится по его телу, уничтожает все следы болезни, выжигает, как лазером.

– Вы чувствуете, как болезнь уходит, – настаивал священник. – Мир снизойдет на вас, когда вы отречетесь от своей жизни – вот что такое обет. Пока не принесете обета, недуг будет вас подтачивать. Признайте Бога в сердце своем – и Он спасет.

Уильям обещал исправиться. Он будет ходить в церковь. Давать милостыню. Раздаст все имущество, чтобы искупить пустоту своего бытия. Не слишком ли поздно для чуда? Неужели ему представится шанс начать все сначала?

– Закрой глаза, представь на себе руку Божию, – проповедник почти мурлыкал, спокойный, властный. – Рука Его повсюду. Спасение – не пустая мечта. Прислушайтесь к Господу! Вверьте Ему свою жизнь, и Он поведет вас в Страну Обетованную. Посмотрите Его очами!

Камера резко сместилась, наплыла фотография на стене: горы, придавленные безоблачным небом, пики сияли в лучах расплавленного солнца.

– Я хочу показать, сколь велик Господь, – пояснил священник. – Он не слишком велик для тебя?

Уильям, моргая, смотрел на экран. Сияющий образ сменила реклама. Он оставался на коленях, чувствуя себя нелепо теперь, когда священник исчез. Убрал руку с телевизора. Пальцы онемели – так сильно он прижимал их к стеклу, – но больше ничего не изменилось. Красные пятна вокруг запястья потемнели, казались еще страшнее. Уильям присел на корточки, не решаясь встать, бросить эту затею. Может быть, молиться надо усерднее? Может, в каком-то уголке сознания он противится исцелению? Постепенно он избавится от сомнений и научится верить так, как верят приверженцы этого проповедника. Ведь такое возможно? Все, что угодно, лишь бы в конце не поджидала черная дыра… Но разум препятствовал вере. С какой стати он ждет от смерти большего, чем от жизни? Наказание дурным, награда добрым, воссоединение со всеми, кого потерял… Красивая сказка.

Он перевел взгляд слева направо. Включил свет. Золотом отливала рамка на фотографии с домом. На карте звездного неба пульсировали мерцающие точки. Можно ли обрести утешение, представляя себе истинные размеры звезд, а не те крошечные искорки, которые мы наблюдаем с Земли? Неосвоенные планеты, пустынные луны. Бесконечность, о которой он читал в книгах, простирающаяся во все стороны без предела, подобно тому, как – думал он некогда – без предела продолжается его жизнь. Ему говорили, а он принимал на веру, что там, во тьме внешней, существуют горы, грязь, газовые облака, но воображение отказывалось нарисовать эту картину.

Как-то раз Генри излагал новую теорию, согласно которой Вселенная удаляется, ночная тьма отмеряет расстояние, на которое Вселенная продвигается за сутки, оставляя Землю позади. Что такое жизненная сила, за которую цепляется Уильям, по сравнению с этим? Мечтай не мечтай, после смерти просто растворишься в бесконечности. Ни субстанции, ни веса, ни колебания воздуха; он улетит легче шепота в нагромождение миллиардов галактик, по триллиону звезд в каждой. Черное, холодное, пустое пространство. Любые слова, которыми оно описывается – бесконечное, вечное, не имеющее конца – лишь усиливают инстинктивное ощущение: душе там не место.

Он понимал, конечно, что уже ничто не спасет. Пока Уильям не заболел, он и не задумывался о будущей жизни. Молитва? В детстве, очнувшись посреди ночи от кошмара, он молился, чтобы родители пришли к нему в комнату. Раньше ему казалось, человеку вполне достаточно этого мира. А теперь выходит, что, не имея ничего впереди, он перестает различать смысл и в прошлом. Сорок лет прожито гостем в чужом доме, а зачем отправлялся в путь? Смысл жизни утрачен вместе со всеми планами, которые он так и не осуществил.

Поднявшись с пола, он вернулся в постель. Выключил звук телевизора. С улицы доносились гудки, голоса, неумолчное завывание сирен.

Легкое головокружение, словно очнулся, падая с кровати. Натянул на себя одеяло, поплотнее закутал ноги. В серо-голубом мерцании телеэкрана простыни светились призрачно белым светом, на их фоне руки, бедра, выступающие колени казались обожженными. Изо всех предметов в палате его тело выглядело наименее живым.

И что же теперь? – подумал он, предчувствуя бессонницу. Позвать кого-нибудь? Взяться за книгу? Написать письмо?

Боже, как страшно!

23

Уильям исступленно чесался лопатками о матрас. Приспустил ночную рубашку и драл ногтями засохшие волдыри, белую корку на плечах. Он подцеплял ее ногтями, и чешуйки хлопьями сыпались на постель. От зуда на несколько минут в день избавляла только ванна. Какие мази, какие кремы ни втирай, кожу словно жалят тысячи ядовитых насекомых.

К черту, – думал он, следя за Сьюзен, которая рассеянно листала глянцевый журнал интерьеров. Переворачивая страницу, она каждый раз исподтишка поглядывала на часы. Уильям вздохнул погромче и застонал.

Сьюзен подкрасила губы, языком провела по зубам, проверяя, не осталась ли где помада. Не ускользнуло от Уильяма и то, что Сьюзен расцвела на глазах – в обратной пропорции к его физическому увяданию. За зиму она сильно похудела. Он было растрогался, подумал – тревога за друга так ее иссушила. Но потом заметил, что Сьюзен начала краситься, сделала новую прическу (очень к лицу). Она забегала в больницу нарядная, словно на вечеринку спешила. Вот и нынче: белое платье, подчеркивающее все изгибы тела, и туфли на таких высоченных каблуках, что приходилось ступать на цыпочках. И Генри накачал мускулы, кожа розовая, даже в джинсах и свободной водолазке видно, как он раздался.

Приятно, что я вдохновил их на перемены к лучшему, – мысленно съехидничал Уильям, скребя грудь. Под кожей назревали круглые, твердые уплотнения. Он еще не говорил врачу об этих зародышах новых опухолей.

Перехватив его взгляд, Сьюзен положила раскрытый журнал на колени.

– Помочь?

– Нет! – Он сам удивился звуку своего голоса, былым грозным раскатам.

– Ты бы поел, тебе станет лучше. – Она указала на нетронутый обед у кровати на тумбочке. – Тебе нужны силы.

Вязкий рис, в нем кусочки розового мяса, точь-в-точь отрезанные языки. Лучше с голоду подохнуть, чем есть такое.

– Нет!

– Еще воды?

– Нет, спасибо.

– Хочешь прогуляться по коридору?

– Нет, – повторил он. Была охота бродить среди пациентов в инвалидных креслах! Они – лишнее подтверждение того, что болезнь неизлечима.

– Хочешь, позвоню твоим родителям?

– Нет, – автоматически повторил он, прежде чем ее слова достигли сознания. Тогда Уильям резко вскинул голову.