Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Теперь появилась новая приманка: заболев, Уильям пообещал или почти пообещал оставить ему дом. Впервые за десять лет Генри задал себе вопрос: какими мотивами он руководствуется в отношениях с Уильямом? Например, почему не дает себе воли, когда сердится – от природы застенчив или боится, как бы Уильям не переписал завещание? Вслух он то и дело заявлял, что не претендует на такой подарок, но в глубине души надеялся, что Уильям не примет эти слова всерьез. Для Генри дом – единственная надежда на новую жизнь, другого чуда не будет. На полке у него в квартире стояла большая фотография дома в красивой рамке. Он смотрел на фотографию и грезил наяву, внутренне обмирая: Однажды он станет моим.

Собственная алчность смущала его. Генри мечтал о доме, как о выигрыше в лотерею или в карты, но еще важнее было сохранить бескорыстие и уважение к себе. Он не против получить награду, но не сразу, а в самом конце, как бы неожиданно. А так выходит, что Уильям то ли делает материальный взнос, чтобы не остаться в долгу, то ли вообще все между ними строилось на купле-продаже. Наверное, в любых отношениях есть перекос, который можно свести к тому или иному финансовому выражению, но до сих пор Генри не приходило в голову, что между ним и Уильямом существуют иные связи, кроме товарищества и любви.

Оглядываясь на прожитые годы, Генри изумлялся тому, что ключевые события, как правило, вытекали из случайных встреч. Как бы повернулась жизнь, если б в тот день, когда они познакомились с Уильямом, Генри предпочел не выходить из дому? Уильям остался бы для него одним из десятков чужаков, прислонившихся к дальней стене бара. Задумывался Генри и над тем, какие возможности он упустил, слишком быстро отдавшись на милость Уильяма. С тех пор у него уже не хватало времени для новых встреч. Не было своих друзей, кроме приятелей Уильяма. Самые ценные вещи в его квартире были подарены Уильямом, даже обстановка – дешевые, с блошиного рынка, копии антикварной мебели.

Пока Уильям не заболел, Генри не тревожило отсутствие честолюбия. Теперь же, пролистывая стоявшие дома на полках мемуары и биографии, Генри чувствовал себя ущемленным по сравнению с людьми, жившими полной жизнью. Как много всего – романы, банкротства, болезни, распавшиеся браки, неудачные дети, трагические смерти, годы самоотверженного труда или служения, открытия, религиозные прозрения, безумие, алкоголизм, наркомания… Генри ничего не испробовал. Годами он ютился в своей тесной квартирке, работал в одной, ничем не примечательной должности. Редко путешествовал. Романы его занимали не дольше двух недель, хоть он и притворялся, будто поддерживает длительные связи. Стыдно признаться, но для него болезнь Уильяма стала потрясающим приключением. Генри был востребован, почти счастлив. Проблемы Уильяма действовали на него, как наркотик. Он так радовался, помогая Уильяму, что забывал о его болезни и порой с трудом возвращался к реальности, напоминая себе, что друг обречен.

Первым делом Генри перечитал все книги о смерти, какие только попали ему в руки: философские трактаты, брошюры для тяжело больных пациентов, руководства по самоисцелению, историю религии и погребальных обрядов. Он изучал автобиографии людей, видевших смерть лицом к лицу. Таким образом Генри пытался понять, что испытывает человек, зная, как мало ему отпущено. Он прочел дневник больного, отмечавшего каждый этап разложения своего тела. Но сколько бы он ни читал, эти повести оставались столь же нереальными, как газетные статьи о людях, погибших на пожаре или зарезанных в собственной постели. Не то чтобы Генри не верил в подобные ужасы – примеров хватало, – но вопреки всему он не в состоянии был вообразить конец своего бытия.

Прикрыв глаза, Генри покачивался в такт вагону, крепко держась за поручень. Колеса скрипели на металлических рельсах, негромко переговаривались пассажиры, похлюпывала вода в пакете. Генри мог бы вообразить крушение поезда: во все стороны разлетаются куски металла, вдребезги бьется стекло, люди с воплями валятся друг на друга. Несчастный случай в замедленной съемке, жестокие, кровавые кадры. Но потом наступала тишина, и Генри оставался единственным уцелевшим свидетелем катастрофы. Может, он что-то себе сломал, взывает о помощи, корчится в муках, но не удавалось представить себе последний миг, когда он перестанет двигаться, думать, дышать. Он не мог ощутить реальности смерти, когда все вокруг полно жизни.

Студентом Генри подрабатывал секретарем в отделе безопасности университетской больницы. Его кабинет располагался в подвале, вдали от повседневных драм, разыгрывавшихся в больничных коридорах. Он знал, что наверху чуть ли не каждый день умирают больные, но ему никогда не попадались на глаза каталки с телами, даже с пациентами он не встречался. Точно так же он сидел бы на кабинетной работе в любом другом учреждении. Но однажды Генри подкупил охранника, чтобы тот пустил его ночью в морг. Тесное помещение, похожее на большой холодильник. На металлических койках, вделанных в стену как полки спального вагона, шесть трупов. Все упакованы в желтые пластиковые пакеты, кое-какие очертания проступают там, где мертвое тело натягивает пакет – узловатая пятка, согнутое колено, свод груди, сжатая в кулак рука. К голове пакеты прилегали так плотно, что черты лица смазывались, искажались, словно у воров, напяливших на голову тонкие колготки. Рот приоткрыт, губы округлены – можно подумать, люди пели в тот момент, когда их застигла смерть.

И по сей день эти шесть фигур из темного склепа навещали Генри во сне. Обычно они лежали, завернутые в пластиковые пакеты, но иногда сидели или даже расхаживали по комнате, волоча пакеты за собой. Другого образа смерти Генри не знал, но и этот, даже в кошмарных видениях, оставался настолько нереальным, словно покойники никогда и не жили. Сломанные, предназначенные на выброс манекены.

Хотя Генри насмотрелся на болезни и смерть за последние месяцы, все-таки не верилось, что и до него доберется в свой час костлявая. Новое тело казалось таким крепким, кровь быстро бежала по сосудам, мозг работал, дыхание было глубоким и ровным. Он где-то читал: за всю жизнь человеческое сердце успевает сократиться три миллиарда раз. Так много – это почти вечность, неприкосновенный запас.

Толпа вынесла Генри наверх по эскалатору. Он прижал пакет к груди, уберегая рыб от прохладного весеннего воздуха. Вышел на тротуар, в глаза ударил свет – в домах загорались окна, одно за другим, словно яркий огонь на фоне темнеющего неба, салют, приветствующий его на пути к Уильяму. В магазинах полно покупателей. Рестораны забиты до отказа. В кинотеатр за углом стоит очередь. Люди выходят из такси, машут друзьям, обнимаются, обмениваются новостями.

Генри ускорил шаги. Свернув на полукруглую подъездную дорожку возле дома Уильяма, он переложил пакет в левую руку и высоко поднял его, чтобы ощутить, как напрягается бицепс. В холле какой-то мужчина встретился с ним взглядом и не отводил глаз, рассчитывая, что Генри заглотит наживку. На миг он был готов поддаться – выйти с незнакомцем, позвонить Уильяму из таксофона на углу, сказать, что опаздывает. Он уже улыбнулся в ответ, но тут ему представилось видение: его друг лежит наверху, закутанный в одеяла, окна закрыты наглухо, чтобы не впускать уличный шум. Сколько бы Генри ни сожалел о своих промахах и упущенных возможностях, он знал, что будет время подбить баланс и начать сначала. Что такое болезнь Уильяма, он еще понимал не вполне, но сейчас, когда сквозь высокие сводчатые окна холла он выглянул наружу, на шумный проспект, суть смерти представилась яснее. Невыразимая печаль утраты, печаль расставания со всем, что составляет жизнь.

11

– У тебя болят ноги? – голос Сьюзен доносился нечетко и слабо, как будто она звонила издалека.

– Алло? – Уильям крепче прижал трубку к уху. Грохот океанского прибоя разносился по гостиной. Лучи заходящего солнца били сквозь окно прямо в аквариум, на противоположную стену ложились огромные тени рыб.

– Что там за шум? – переспросила Сьюзен.

– Все в порядке, – ответил Уильям и, пройдя по комнате, приглушил звук. Не мог же он признаться, что последний час сидел тут и слушал кассету – рокот океанских волн, разбивающихся о берег. Врач снабдил его целой фонотекой записей, помогающих избавиться от стресса. Он слушал любовные песни кузнечиков и сверчков, повизгивание резвящихся дельфинов, шелест крыльев, шорох ветра, снега и волн, а порой включал рокочущую реку, водопад или проливной дождь, и тогда казалось, будто его комнату сотрясает ураган.

Врач полагал, что одними лекарствами не обойтись, и посоветовал Уильяму медитировать под эти записи четыре раза в день, высвобождая целительные способности организма. Какие силы помогут ему в борьбе, Уильям не знал, но готов был попробовать. Последние две недели он с почти религиозной сосредоточенностью слушал кассеты, наполняя природными звуками все часы бодрствования, даже когда ехал в метро или шел по улице. Дома Уильям воображал, что кровать превратилась в лодку и плывет по согретому карибским солнцем морю. Вдох-выдох, токсины выходят из тела в атмосферу, растворяются в черных облаках выхлопных газов автобусов и заводов. Потоки воды размывают слипшиеся комки мертвых клеток – Уильяму они представлялись похожими на песок. Изо всех сил он старался погрузиться в гипнотический ритм, в изобилие звуков, вливавшихся в его слух, но лучше себя не чувствовал. С каждым днем Уильям все яснее понимал: что-то внутри дает сбой.

– Я же тебе в квартиру звоню, верно? – в растерянности переспросила Сьюзен. – Можно подумать, ты в доме на берегу.

– Нет, – ответил Уильям, – я здесь.

– Хорошо. Как день прошел? – Голос ее звучал возбужденно, нечетко. Неужели напилась?

– Отлично, – сказал он. – А у тебя?

– Я уж думала, ты так и не спросишь, – захихикала она. – Можешь смеяться, я сходила к медиуму, которого мне посоветовала подруга, и это было просто невероятно. Он сразу назвал твое имя, едва я вошла к нему. И Генри тоже назвал. Упомянул про ту мою болезнь, в детстве, и что родители умерли, что я живу одна. О моей работе тоже сказал. Но что меня прямо-таки напугало – он знает и такие вещи, о которых я никогда никому не говорила. Ни одному человеку, даже тебе.

– Какие вещи? – фыркнул Уильям, повторив ее выражение словно непристойность. Он старался подавить в себе ревность, но был возмущен открытием, что у Сьюзен имеются от него секреты. Что она натворила такого, о чем я не знаю? – гадал он. Подумать только, как легко ближайшие друзья продолжают свою жизнь без него…

– Ну, например… – пробормотала Сьюзен. Даже по телефону чувствовалось, что ее энтузиазм угас. После паузы она продолжала жестче, обороняясь: – Если б ты надо мной не смеялся, я бы назвала это аспектами души. Впрочем, забудь. Главное, он точно попал в цель. Представляешь, угадал, какого цвета стены у меня в гостиной.

И мое зеркало, пари держу, в самой середке, – мелькнуло в голове, но вслух Уильям сказал:

– Не буду я смеяться.

– Не стоит рисковать. Главное, не слова, а его способности. Не знаю, как это назвать. Дар, наверное. Он знал все, словно читал мои мысли. Передать не могу, просто потрясающе, мороз по коже. Ведь обычный человек так не может, верно? Прямо страшно, но теперь, дома, я ломаю себе голову: что же это такое?

Уильям прилег на диван. Музыкальный центр возле стены еще пульсировал красными и зелеными огоньками в такт звукам. Сьюзен говорила еще что-то, а Уильям представлял себе проливной дождь под конец записи, свист ветра, шорох мокрых листьев. Он так старался пробудить дремлющие где-то в подсознании магические способности, что рад был бы поверить и словам Сьюзен. Ведь это возможно, существуют доказательства: один пациент или два добились чудесного исцеления таким же точно методом. Удача очень ободрила врача, но Уильям не мог отогнать от себя мысль о том, как много в этом мире обманщиков и шарлатанов.

– Не фокус ли? – спросил он. Кассета щелкнула, выключаясь, огоньки погасли. Хотя звук был и раньше приглушен почти до нуля, сейчас Уильяму показалось, будто из комнаты мгновенно испарилась энергия.

– Нет, не может быть. Столько деталей! К тому же он не общался ни с кем из моих знакомых. У него дар.

– Я подумывал сходить к кому-нибудь в этом роде, но не знаю, как отличить мошенника от настоящего. Если настоящие бывают… – откликнулся Уильям. Бродя по городу, он видел множество вывесок гадателей на картах таро и предсказателей судьбы. Его так и тянуло купить пророчество – всего за десять долларов, сулил выставленный на тротуаре щит с рекламой – но Уильям боялся, что в этот момент по улице пройдет кто-то из знакомых.

– Само собой, раньше я с такими людьми не сталкивалась, но, присягнуть могу, он – настоящий, – ответила Сьюзен. – Весь мой опыт сводится к тому Рождеству, когда я раскинула карты таро перед тем, как ехать в отпуск. Я вытянула карту смерти. Отец запретил мне ехать, но я не послушалась. Через час после отъезда я угодила в снежный занос. Наверное, все дело в нервах, они меня подвели.

На миг в мозгу вспыхнула картина: машина скользит по заснеженному шоссе, врезается в сугроб, взлетает, переворачиваясь кверху брюхом, в воздух. Уильям пониже опустился в кресле, перекинул ноги через подлокотник.

– Что-нибудь плохое он тебе предсказал?

– Кое-что. – Сьюзен помедлила. – Сказал, меня со всех сторон окружает смерть. Горящие свечи, гробы, все такое прочее, ничего конкретного. Чего и ждать по нынешним временам?

Это обо мне, – с ужасом подумал Уильям. – Он говорил обо мне. Он вслушивался в голос Сьюзен, в ее интонации, ловя намек: медиум назвал его, пометил смертью, наверное, остались считаные недели… Но Сьюзен говорила спокойно, отрешенно, словно по писаному. Если она угадает, какой страх гложет Уильяма, она скажет неправду, чтобы его успокоить.

– Я бы задаром тебе предсказал все это, – сказал он, притворяясь, будто пророчество так же мало затрагивает его, как и Сьюзен. – Деньги бы сэкономила.

– Главное – как все это было, – возразила Сьюзен. Ее словно прорвало, слова потекли сплошным потоком. – Я только протянула руку поздороваться с ним, а он сразу спросил: «Кто такой Уильям?» Потом прикрыл глаза, словно в трансе, и начал сжато описывать каждого из вас. Сказал, что Генри милый, добрая душа, только слишком хлопочет. Ничего нового, но я что хочу сказать: как он мог угадать про Генри, если он с ним незнаком, или…

– А как он описал меня? – перебил Уильям.

– «С ним трудно иметь дело, но он того стоит», – без запинки ответила Сьюзен.

– Похоже на правду, – признал Уильям и потянулся за сигаретами. Он так и не научился сосредотачиваться без помощи курева, но ограничил себя одной сигаретой в час. Выставил таймер и не смел закурить, пока не прозвучит очередной сигнал.

Щелкнув зажигалкой, Уильям глубоко затянулся. Что-то Сьюзен утаивает. Разумеется, медиум поведал ей что-то еще, кроме его имени и общей характеристики. Он собирался с духом. Все мышцы напряглись, словно в ту минуту, когда врач раскрывал папку, чтобы зачитать результаты последних анализов.

В нем шла изнурительная борьба: Уильям хотел знать правду, даже самую страшную, и не хотел ее знать. До сих пор день изо дня он шел по канату, ухитряясь не свалиться в бездну отчаяния, но страх караулил рядом. Если она зайдет чересчур далеко, я просто повешу трубку, – подбадривал он себя. Прикрыл глаза, дрожа, и выдавил вопрос:

– Так он знает, что я болен?

– Он очень конкретно сказал: у тебя плохо с ногами, и ты думаешь, что дело в кровообращении, но это не так. Проблема неврологическая, нужно пройти обследование. Я никак не могла решить, надо ли говорить тебе об этом, но если я не скажу и случится беда, я себе не прощу. Извини, что я спрашиваю: с ногами и правда плохо?

Уильям резко втянул в себя воздух и закашлялся, чтобы скрыть от Сьюзен реакцию. Он сидел, подвернув под себя ноги, с подушкой на коленях. В последние дни пальцы немели даже в толстых шерстяных носках, словно он босиком ходил по снегу. Первый тревожный симптом за последнее время, но с врачом он еще не советовался. Пока что Уильям делал вид, что ноги просто мерзнут. Он подолгу держал их в горячей воде или мерил шагами комнату, считая, что ноги слабеют от бездействия.

Слушая кассеты, Уильям представлял себе, как кровь водопадом струится по его телу, от плеч до стоп, щедрыми красными лужицами собираясь у ног. Хотелось верить, что онемение в стопах пройдет само собой. Он не хотел ничего говорить Сьюзен, боясь, что признание подорвет его волю, которая мешала онемению распространиться по всему телу. Лучше все отрицать, пусть даже неискренне – это замедлит развитие болезни.

Загасив окурок, Уильям переставил таймер на следующий час.

– Мне об этом ничего не известно, – солгал он. Укрытые мягкой подушкой стопы пронзала острая боль. Как будто в ампутированных конечностях, подумал он.

– Вот и хорошо, – с облегчением вздохнула Сьюзен. – Он и еще кое в чем ошибся, по правде сказать. Кстати, он предупреждал, что у Генри мочевой пузырь не в порядке. Позвоню-ка я ему.

– Нашла себе занятие… Будешь сообщать людям приятные новости.

Сьюзен рассмеялась.

– Может, поужинаем вместе?

– Не сегодня. Как-нибудь на неделе.

– У тебя на вечер другие планы? – с надеждой спросила она.

– Устал немного, – зевнул Уильям и потянулся, закинув руки за голову, словно Сьюзен могла его видеть. – И еще рыбок кормить надо.

– Ага, я слышала про твоих рыбок.

– С ними много возни.

– Тебе повезло. Генри подумывал насчет собаки.

– В самом деле? – разочарованно переспросил Уильям. – Собак я люблю. У меня в детстве была отличная псина – большая, черная, глупая. Я любил ее больше всех родичей.

– Не то, чтобы их ты сильно любил, – намекнула Сьюзен.

– Верно, да я вообще никого из людей не любил так, как ту собаку. Я много лет горевал, когда она умерла. – Замелькали разрозненные кадры, словно он просматривал фотографии: настороженные уши, вываленный язык, немного изогнутый кончик хвоста, единственное белое пятнышко на шее, будто кисточкой нарисованное.

В трубке послышались легкие шаги по линолеуму, из крана потекла вода, зазвенела в стакане. Сьюзен бродит по кухне. Конечно, это несправедливо, но он рассердился на подругу: она пробила защитную броню, разволновала его. Хоть бы повесила наконец трубку… Однако Сьюзен давно привыкла к Уильяму, ее не смущали затянувшиеся паузы в разговоре. Бывало, по воскресеньям они решали кроссворд, сидя у телефона и подолгу не обмениваясь репликами, или вечером, улегшись каждый в свою постель, включали один и тот же канал и смотрели фильм, соединенные лишь телефонным проводом.

Нынче эта близость тяготила Уильяма. Скоро позвонит Генри, может, еще кто-нибудь из друзей справится о нем. Уильяму требовалось время, чтобы прийти в себя, иначе печальные воспоминания отравят сон.

– Мне пора! – сказал он.

На том конце провода Сьюзен поставила стакан, хлопнула дверцей холодильника.

– Заведи себе другую собаку, – посоветовала она, не считаясь с его чувствами.

– Нет.

– Я буду ее выгуливать. Мне нетрудно… – Она едва сдерживала слезы.

Уильям обернулся посмотреть на рыбок. Они плавали в аквариуме – вправо, влево, вверх, вниз, вправо, влево, вверх, вниз. Такие механические движения, словно они не живые. Как можно любить рыбок? Их можно только кормить, и больше ничего. Не дотронешься, не погладишь.

– Не в том дело, – резко оборвал он Сьюзен. Не хватало еще объяснять: каждый раз, когда он уходил из дому, черная собака смотрела на него с такой тоской, что сердце кровью обливалось. Нет другого способа совладать с недугом – лишь постепенно обрывать все связи, одну за другой. Собака лишит его душевного равновесия, которое далось с немалым трудом. Если он впустит в свою жизнь пса, прощание будет еще болезненнее.

– Давай я заведу собаку, и мы будем к тебе в гости ходить, – предложила Сьюзен. – Станешь ей дядей или вроде того.

– Ты же собак терпеть не можешь, – напомнил Уильям.

– Ничего подобного. Я говорила: не хочу, чтобы собака пачкала у меня в квартире, но что за беда? Кто мою квартиру видит, кроме уборщицы? Я с прошлого Хэллоуина ни с кем не встречалась.

– Неужели?

– Печально, но факт.

– Я бы женился на тебе, кабы не…

– Только и делаешь, что обещаешь, – рассмеялась она. – Пора ловить тебя на слове, пока я не вступила в средний возраст.

Уильям невольно ощетинился. Противно слушать, как она жалеет себя.

– Выходит, у меня средний возраст наступил в девятнадцать лет.

– Уильям! – вздохнула она с упреком.

– Это так.

– Может, и так, но ведь наверняка ты не знаешь.

– Знаю, – упорствовал он. Не хотелось проявлять излишнюю. жестокость, но никому из близких не позволено забывать, что в газетах название его недуга неизменно сопровождается эпитетами, подчеркивающими угрозу, трубящими о ней: неизлечимый, роковой, летальный, смертоносный, безнадежный – и так в каждой статье, изо дня в день. Даже повторяя эти слова про себя, Уильям относил их к кому-то другому. Или иначе: он раздвоился, разделился на живого, дышащего человека, каким был всегда, и на почти бессознательного, неоформленного, спешащего расти. Этому пока еще маленькому оборотню безраздельно принадлежало будущее.

– На сегодня хватит, – сказала Сьюзен. – У меня был тяжелый день.

Даже сквозь электрический шорох он различал в ее голосе раздражение и скуку.

– Завтра буду вести себя лучше, – извинился Уильям.

– Не разбрасывайся обещаниями, – сказала она уже мягче.

Распрямив ноги, Уильям коснулся стопами пола. Помассировал пятки в надежде, что прилив крови вернет подошвам чувствительность. Загадка все-таки: как медиум угадал то, что никому не было известно?

– Ты не говорила, как его зовут, – сказал он.

– Кого? С кем у меня было свидание?

– Нет, того парня. Медиума.

– А… Ты меня так затравил, я и забыла, какой сегодня чудесный день. Джим Бентон, вот как его зовут. Заурядное имя, но, по правде сказать, есть в нем что-то необыкновенное.

Уильям опустил трубку на рычаг, пристроил ноги на журнальный столик, пошевелил пальцами. Нервные окончания «искрили», и Уильям испугался: он боялся «короткого замыкания», паралича. Левый глаз уже видел хуже, должно быть, надвигается слепота. Иногда Уильям отмечал угрожающие перебои сердца, жжение в легких, боль в ухе – такую острую, словно тонкое лезвие пронзало барабанную перепонку.

То ли еще будет… Ужасные, невыносимые страдания, гораздо страшнее тех, что он испытал до сих пор. Некоторые умирали в одночасье, внезапная смерть похищала их среди ночи; у других болезнь тянулась бесконечно – тела, не желавшие умирать, разлагались заживо. Уильям не мог представить себе, какой род смерти ожидает его, и не знал, что предпочесть.

Остается только ждать и наблюдать, как тело предает его, изменяет один орган за другим. Пока еще ему удавалось хранить тайну, скрывать большинство симптомов под одеждой. Интересно, сумел бы медиум что-нибудь напророчить ему, предсказать дальнейшее течение жизни? Врач ничего не мог сказать. Этот человек с таинственным даром мог бы предупредить о надвигающейся опасности, составить карту неизвестной страны, в которую вступал Уильям. Подготовься он к путешествию, ему было бы не так страшно. И в каком-то уголке души он все еще надеялся услышать, что смертельный диагноз – ошибка, все это ему приснилось, приснилось…

Он заглянул в телефонный справочник. Обнаружив, что в многомиллионном городе проживает лишь один Джеймс Бентон, Уильям понял: это судьба. Набирая номер, он впервые за много недель ощутил дрожь нетерпения.

Ему так много нужно узнать.

12

– Входите! – Джим Бентон провел Уильяма в комнату. Всю дальнюю стену занимала черная карта звездного неба, усыпанная белыми сверкающими точками. К стене был придвинут стол – деревянная дверь на двух высоких черных тумбах. На маленькой полке возле стола Уильям разглядел горку разноцветных камней с белой коркой – необработанные драгоценности. По углам стояли четыре кристаллические пирамиды – голубая, белая, розовая и зеленая. Из каждой пирамиды торчала курящаяся палочка благовоний, ароматные свечи горели на подоконнике и на столе. Уильям начал задыхаться в спертом воздухе.

– Я смотрю, вы никого не упустили, – съязвил он, указывая на большое голографическое изображение Христа, из ладоней которого исходил сноп света. На столике перед иконой сидел Будда из отполированного жадеита, окруженный эвкалиптовым венком.

Медиум расхохотался и жестом указал Уильяму на низкий черный стул. Он оказался моложе, чем ожидал Уильям, лицо бледное, веснушчатое. На блеклом свитере висело ожерелье из прозрачных кристаллических бусин; и кожа просвечивала, как эти бусины. Руки гладкие, безволосые, чистая детская кожа. Время не оставило следа на этом человеке, а ведь ему, по крайней мере, за тридцать.

– Интересная картинка, – пробормотал медиум, вынимая из папки какие-то бумаги.

За неделю до встречи Уильям наговорил на автоответчик дату, место и точное время своего рождения: 3 марта 1956 года, 07.03 утра, Гринфилд, Калифорния. Разум отказывался верить, будто дате или месту присущи некие особенности, способные повлиять на ход человеческой жизни, однако на всякий случай Уильям добавил, что появился на свет за месяц до срока. Может, движение звезд, мощное притяжение знака Рыб вытянуло его из утробы, вынесло, словно приливной волной на сушу?

Мать рассказывала о палате со стеклянными стенами и множеством кроваток, в которых пищали новорожденные. Среди десятков младенцев были, конечно, родившиеся в один с ним час. Если б он встретил такого двойника, какие отличия обнаружились бы между ними? В старшей школе с ним училась девочка, Кэрол Свейч, она тоже родилась третьего марта. Ничего общего между ними не было, но теперь Уильям гадал – что сталось с Кэрол, неужели и на нее звезды наслали такие же муки?

Медиум разложил бумаги поближе к себе. Здоровым глазом Уильям разглядел две распечатанные на принтере страницы. С такого расстояния они походили на присланные из лаборатории результаты анализов. На первой странице было нарисовано два больших, идеально ровных круга, центр каждого заполняли какие-то слова. На второй странице выстроились колонками астрологические знаки и цифры. В каждой строке стояла пометка – «позитивный» или «негативный». Даже читая вверх ногами Уильям заметил, что «негативных» результатов вдвое больше, чем «позитивных».

Прикрыв глаза, Джим медленно поводил ладонями над бумагой, потом заморгал, просиял и заговорил:

– Рыбы с Луной в Водолее. Вы, должно быть, очень приятный человек.

– Вовсе нет! – фыркнул Уильям. Комплименты ему ни к чему. Он хотел убедиться, что на этих листах расписана вся его жизнь – большая жизнь впереди.

– Пора вам бросить курить, – строго глянул на него Джим. – Легкие в ужасном состоянии.

Уильям оцепенел. Перед выходом из дому он принял душ, хорошенько намылился, чтобы избавиться от запаха дыма, надел свежую, только что из прачечной, одежду.

– Я бросил, – солгал он.

Медиум покосился недоверчиво, точно под слоями одежды и кожи различал слипшиеся от табачных смол легкие.

– Будьте осторожнее.

– Хорошо, – вежливо кивнул Уильям. Язвы на спине горели, словно ожоги от раскаленных кружков металла.

– Фью! – присвистнул Джим, изучив гороскоп. – В вашей жизни происходят важные перемены. – Он провел пальцем по большей окружности. – Плутон в доме смерти. Особенно сильно здесь, – палец задержался, указывая место. – Вижу, вы разрываете старые дружеские связи. Последнее время вы из чувства самосохранения почти не выходите из дому. Это был решающий год, год больших перемен. – Голос его звучал, ровно и бодро, но во взгляде появилась озабоченность. – Я прав? Действительно произошли важные перемены?

– Много всякого навалилось, – признал Уильям, пододвигаясь ближе к столу.

Джим ткнул пальцем в квадратик на дальнем конце схемы. Уильям не запомнил название «дома», но усвоил, что именно положение этой звезды указывало на катастрофические перемены. Легкими движениями рук ясновидец переходил от одной луны к другой. Так много лун восходило и заходило на схеме, что Уильям быстро сбился: одни в ущербе, другие на максимуме. Если б он не был так озабочен своей болезнью, то мог бы черпать утешение в мысли, что его жизнь регулируется заранее расписанным движением небесных знаков. Однако надежды почти не оставалось, а потому восходящие и нисходящие узлы казались опасными, обрекающими.

– Что это? Что такое? – то и дело порывался он спросить, с тревогой вглядываясь в обведенные кружками символы, но боялся задать вопрос, боялся узнать.

– Вижу, вы находитесь в движении, – возвестил Джим. – Большие планы? Переезд на новую квартиру?

– Нет, – с тревогой возразил Уильям. – Что вы тут видите? – Он понимал, что никаких переездов ему не предстоит, если не считать возвращения в больницу.

– Много свободного, светлого пространства. Гораздо просторнее. Вы избавляетесь от лишнего. Похоже, у вас много вещей.

– Да, – шепотом выдавил из себя Уильям. Резко отодвинувшись от стола с бумагами, он огляделся и впервые заметил – с неудовольствием, – что цветочные горшки, тут и там расставленные по комнате, раскрашены сусальным золотом, точно ребенок на уроке труда постарался.

– Вижу, вас окружают новые люди, – продолжал медиум. – В прошлом вы сами много заботились о друзьях, теперь настало их время ухаживать за вами. Это так?

– В каком-то смысле, – подтвердил Уильям, подумав о множестве врачей и медсестер, с которыми несколько месяцев назад он даже не был знаком. Представилось: вот он лежит в больнице, совсем один, друзья бросили, вокруг только чужие. С ужасом Уильям подумал, что медиум угадал правду о его нынешней жизни. Но, быть может, те же слова оказались бы истиной и применительно к другому клиенту, к Сьюзен, например, или Генри? Генри общался со всеми врачами и медсестрами, лечившими Уильяма. И если уж кому предстоит переезд, то в первую очередь Генри. В последнее время жизнь его друга могла существенно перемениться. Что известно об этом Уильяму?

– Еще я вижу новую любовь, – улыбнулся Джим.

– Нет, – возразил Уильям и вздохнул с облегчением. – Тут вы ошиблись.

– Но вы уже повстречались с ним. Майки, Мик… что-то в этом роде. Имя вполне отчетливо.

– Поверьте мне, вы ошибаетесь.

Пожав плечами, медиум указал на разрыв в графике:

– Несколько месяцев лихорадочной активности достигают пика в январе. С тех пор ваша жизнь относительно стабилизировалась. Верно?

Уильям заерзал на стуле. Как раз в январе он попал в больницу. В рассеянности он взял со стола розовый кристалл кварца, повертел его.