Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Наконец-то ты меня услышал, – рассмеялась Сьюзен. Заплясали искорки в бриллиантовых серьгах.

– Выйди в холл и заори: «Пожар!» – посоветовал Уильям. – Полюбуешься на панику, развлечешься.

Он свирепо уставился в потолок.

– Извини. – Сьюзен наклонилась, сжала его руку.

Мягкие пальцы, свежий маникюр, идеально накрашенные ногти. Уильям вскинул руку, трубочки капельниц браслетом обвили запястье.

– Оставь меня в покое! – потребовал он. – Мне очень дерьмово, нечего развлекать меня разговорами. – И он отпихнул от себя розовые коготки.

– Тогда я пошла. – Сьюзен сумела произнести эти слова без резкости, но лицо ее напряглось, глаза жесткие, неулыбчивые.

– Погоди! – вскрикнул он, готовый на худой конец даже извиниться. Он дразнил, изводил друзей, но когда посетители уходили, чувствовал себя еще более одиноким. Тишина в комнате – не мир и покой, а подступающая паника, словно под кайфом заперся в кладовке. Он все время размышлял о последней операции. Это рубеж. До тех пор разложение шло медленно, и, как бы скверно он себя ни чувствовал, конец казался далеким, нереальным. А теперь его тело вскрыли, непоправимо нарушили его целостность. И страх стал иным – более гнетущим, тяжелым. Прежде страх, бывало, нахлынет и уйдет, словно приступ дурного настроения, но теперь он не оставлял Уильяма, прилип к нему, как вторая кожа, как латексные перчатки, плотно облегающие руку врача.

Ничто не разгоняло страх, и менее всего – болтовня. Любые слова казались нелепыми. Он лежал на кровати, страх сотрясал тело, как лихорадка, на матрасе разливались лужицы пота, и какие же слова оставались? Детский лепет:

Мне совсем плохо.

Пожалуйста, помоги!

Я не хочу умирать.

Как часто за последние месяцы ему приходилось раздеваться донага перед чужими людьми, которые осматривали его тело, но Уильям все еще избегал последнего унижения – обнажить душу. Впрочем, и так любой дурак догадается, что творится в его сердце. Единственная, кого ему приятно было видеть, – толстая светловолосая медсестра-ирландка. По вечерам она обтирала его спиртом, прохладная влага проникала во все укромные местечки, ее пальцы интимно ощупывали Уильяма, как некогда – пальцы любовников.

А Сьюзен – упряма, она не уступит. Уильям наблюдал, как с каждым визитом в ней нарастает нетерпение. Придется пойти на компромисс, иначе ее последние воспоминания о друге будут отравлены. Не хотелось бы, ведь она и Генри – его душеприказчики.

Она сделала вид, что затягивается, провела пальцем вдоль края белой трубочки, и бумага порвалась. Табак посыпался ей на колени; Сьюзен вскочила, отряхивая с платья коричневые опилки, словно мелких насекомых. Я ее допек, – подумал Уильям, но и эта мысль не доставила ему удовольствия.

– Прости, – выдавил он из себя. – Посиди еще.

Сьюзен нервозно щелкала золотой застежкой на кошельке.

– Я не могу больше притворяться, будто ничего не происходит. Ты мне слишком дорог.

– Я и не притворяюсь, – возразил Уильям.

– Не забывай, я-то знаю, что такое – тяжелая болезнь. Я тоже прошла через это.

Ничего подобного. Уильям страшно злился, когда кто-нибудь утверждал, будто понимает его, поскольку-де и сам в прошлом болел. Живому не понять всю глубину его страданий. Чем располагает Сьюзен? Детскими воспоминаниями? Она не прошла через агонию.

– Ты выздоровела, – попрекнул он ее.

– Может, выздоровеешь и ты.

– Теперь уже нет. Я знаю свое тело. – Не было желания расписывать подробности: ежедневные дозы лекарств превращают внутренности в выгребную яму; дважды в месяц сеансы химиотерапии повергают его во тьму отчаяния. После этих сеансов он несколько дней с ума сходит от злобы и ужаса, не в состоянии отличить грозные симптомы от физиологической реакции. Ясно одно: он погибает.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – сказала Сьюзен. Она снова подошла к больному, погладила по голове, задержала руку на затылке, потом переместила ближе к лицу, попыталась расправить морщины на лбу. Он откинулся на спину и прикрыл глаза. Над кроватью горел свет, и сквозь сомкнутые ресницы пробивался оранжевый круг с черной каймой – словно отблеск заходящего солнца.

Ему было приятно, однако он угадывал за ласковыми прикосновениями скрытую напряженность. Умасливает, прежде чем сообщить дурные вести.

– Что такое? – прошептал он. – Выкладывай.

Сьюзен оставила голову больного в покое, провела пальцем по трубочке, тянувшейся из вены, приблизила губы к его уху.

– Ты бы меня убил, если б я связалась с твоими родителями?

Фу, от нее несет табаком. Уильям вырвал трубочку из ее пальцев – пусть свободно свисает со стойки капельницы.

– Время посещения закончилось, – сказал он, отворачиваясь лицом к стене.

– Но разве это не помогло бы тебе примириться с жизнью?

– Они не имеют никакого отношения к моей жизни! – яростно возразил он. Рванул ворот рубашки, зашелся в кашле, содрогаясь всем телом.

Сьюзен не пыталась помочь ему. Снова села в кресло, плотно сжав колени, скрестив руки, словно защищаясь.

– Что ж, значит, ты здорово обозлишься. Я узнала телефон и на днях позвонила им домой. Ответил женский голос, а я положила трубку. – Сьюзен с трудом перевела дыхание. – Извини. Не следовало говорить.

Дом из камня, потемневшие от засухи холмы, лица родителей – все смерчем закружилось перед глазами Уильяма.

– С чего ты взяла, что это моя мать? – спросил он, цепляясь, за что попало, лишь бы смерч не унес его.

– Наверное, не знаю, – сказала Сьюзен, – но все совпадает: имя, адрес. Я узнавала в справочном бюро.

Уильям вычеркнул родителей из памяти. А они все еще где-то есть, их имена указаны в телефонной книге, им можно позвонить. Он и не думал возвращаться, но вопрос сорвался с его губ:

– Какой у нее голос?

– Как у старухи, пожалуй. Впрочем, она всего-то и сказала «алло». – Сьюзен выудила из кармана сложенный вдвое листок бумаги, показала Уильяму. – Вот телефон. Позвони и сам все выясни.

– Хватит! – оборвал ее Уильям. – Слишком много себе позволяешь.

Свернув бумажку, она уронила комочек на пол.

– Ладно, извини.

– С какой стати все разводят сантименты по поводу своих родителей? – продолжал он, не в силах прекратить разговор.

– Не знаю, у меня были хорошие родители.

– Не все же они одинаковы!

– Да, этого я не учла, – признала Сьюзен. – Правда, извини. – Вернувшись к кровати, она нежно поцеловала его в лоб. – Завтра начнем с чистого листа, честное слово. Придумаю что-нибудь, чтобы позабавить тебя, а не рассердить.

– Есть еще новости? – удивился он. – Расскажи сейчас.

– Потерпи до завтра, – улыбнулась она, стоя уже в дверях. – Любопытство – лишний стимул к жизни.

Он посмотрел ей вслед, потом вызвал санитара и велел унести обед. В коридоре раздавались негромкие звуки, торопливые шаги – посетители покидали больницу. О, если б уйти вслед за ними, всю ночь бродить по улице, как прежде, – только так можно принять новости Сьюзен, смириться с ними. Она хотела как лучше, но Уильям чувствовал себя пленником, прошлое осаждало разум. Черт бы побрал друзей, пытающихся контролировать его умирание! Только он сам вправе решать, что приводить в порядок, а что так и оставить незавершенным. Можете не верить, но он не скучал по родителям, не вспоминал о них даже в пору отчаяния. Давно вычеркнул их из ума и сердца. А может быть, тоска по прошлому была так глубоко схоронена в его душе, что он просто не чувствовал ее? Тени родителей не вторгались даже в его сны.

На немногих сохранившихся фотографиях сходство между Уильямом и членами его семьи почти незаметно. Ничего общего. И в детстве он был крупнее, смуглее, с резкими чертами лица. Родители относились к нему прохладно, словно к сироте, о котором заботятся из чувства долга, а не по любви. Хотя в разлуке впечатления детства оскудели, он помнил: родители по-настоящему любили сестер, а он, исключенный из ближнего круга, оставался чужаком, парией.

А ведь ему по праву принадлежало первое место в семье. Единственный наследник – им продолжится род. 1400 акров земли, которыми семья владела более ста лет, предназначались ему в награду за отцовство. Как будто клочок земли сулит бессмертие… Стоило родителям догадаться, что он – гей, и с тех пор они смотрели отчужденно, словно задаваясь вопросом: откуда он взялся? и когда, наконец, уйдет?

Чем дольше он оставался в родном доме, тем сильнее этот дом давил на него. Все силы уходили на то, чтобы не путаться у родных под ногами. Только во время болезни они обращали на него внимание, ухаживали за ним, а потому болезнь стала желанной. Любовь и болезнь соединились в одно. Любовь и болезнь – не был ли он мечен этим клеймом еще до того, как покинул ферму? Тогда-то он мечтал удрать. Ничего хорошего не выйдет, если искусственно затягивать исчерпавшие себя отношения. Он сбежал прежде, чем родители внушили ему свое представление о сыне – образ, который мог уничтожить его жизнь. И двадцать лет не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений совести.

Уильям дотянулся до стены и снял фотографию дома на берегу. Вот это и есть – родной дом, попытался он убедить себя. Болезнь до такой степени изнурила тело, что из прошлого вспоминалось только, где он бывал, а не каким он был. Фон превратился в главные вехи жизни. Когда-то Уильям возмущался фанатичной приверженностью своих родичей земле, но теперь понимал, как важно ощущение пространства, тем более – пространства, принадлежащего тебе. Помещения, в которых он прежде обитал, проступали с большей отчетливостью, чем любые тела. Только домом он владел по-настоящему, обладал им, обретая в нем убежище.

Как давно он там не был… Комнаты, должно быть, покрыты слоем пыли, сад зарос. В лучшую свою пору, приехав в отпуск, он первым делом нанимал садовника, парня из местных. Заболев, Уильям и это запустил. По выходным он все еще планировал съездить на берег – так и год прошел. Пора разобрать старье, привести дом в порядок. Пусть ждет, пока они с Генри приедут.

Наклонившись, он поднял с пола скомканный клочок бумаги – записку, брошенную в досаде Сьюзен. Вспомнил, как в первый школьный день мать учила его, вбивала ему в голову номер телефона, чтобы позвонил, если потеряется или еще что-нибудь случится. Он вызубрил номер прежде, чем научился писать свое имя.

И вот я в опасности. Он даже рассмеялся. Однако, попытавшись припомнить номер, обнаружил, что все цифры перепутались, даже насчет кода местности он не был уверен.

Он выбросил клочок бумаги в мусор, но прежде развернул его и прочел запись, сделанную знакомым почерком Сьюзен: 408-327-4891. Выждал – не сотрясет ли его дрожь узнавания, не пробудится ли тоска. Может быть, решимость ослабеет, захочется набрать старый номер? Нет, ничего не случилось. Этот набор цифр не вызывал никаких эмоций.

Они и сами могли бы найти меня, – подумал он, представляя, как мать произносит в трубку «алло», а Сьюзен не отвечает. Хотелось бы знать – хоть однажды, когда в доме родителей посреди ночи дребезжал телефон, мечтали они, молились ли, чтобы это был сын? Что мешало ему все эти годы – упрямство? Гордость? Или неизжитой страх стыда – как бы не отвергли попытку к примирению?

Теперь уже все равно. Чем ближе смерть, тем неотступнее его один нелепый страх: Уильяму было неприятно думать, что некролог завершится словами «родных и близких нет». Что ж это за итог прожитой жизни? Явился ниоткуда и канул без следа.

24

Генри сел возле кровати, пристроил поднос. Соблазнительные блюда должны возбудить аппетит больного. Макароны, подкрашенные чернилами кальмара; дымящийся бульон; мороженое четырех сортов; крем-брюле. Генри и сам понимал, что закупил всего без меры, перестарался. Еще один симптом овладевшего им страха, попытка удержать соскальзывающего в небытие друга.

А Уильяму все равно. Он и не смотрит на еду. Ухватил Генри за руку, притянул к своей шее, к затвердевшим, выступающим миндалинам.

– Пощупай!

Под колючей щетиной, проступившей на подбородке Уильяма, Генри нащупывает нечто твердое, похожее на камушки.

– Больше стали, да? – спрашивает Уильям.

Генри обтирает руку о штаны, но неприятное ощущение в пальцах остается, они слегка дрожат. Для сравнения погладил свой подбородок – квадратный, ровный.

– Опухоли растут во рту, как сталагмиты, – ворчит Уильям. Он даже не бледный – зеленоватый, губы обметало прозрачно-меловыми волдырями.

Генри привык отмалчиваться, когда Уильям перечисляет новые симптомы. Главное – смотреть ему прямо в глаза и стараться не дрогнуть. Слова утешения просто нелепы, если человек так страдает. Невольно он бросает взгляд в рот Уильяма и позади дальних зубов видит толстый алый нарост. Языком он нервозно ощупывает собственное гладкое небо, проверяет вход в гортань. Пытаясь чем-то занять мысли, соображает, как растут сталагмиты: с пола пещеры или с потолка? В любом случае Уильям прав: когда он говорит, язык все время натыкается на какое-то препятствие, слова вылетают изо рта с шумом и присвистом, будто летучие мыши.

Раньше думалось, смерть – постепенное угасание, а не сотрясающая все тело буря постоянно меняющихся симптомов. За последний месяц кожа Уильяма буквально обвисла на костях. Волосы выпадали целыми прядями. Два дня назад Генри застал больного с расческой в руке: Уильям смотрел на толстый пук волос, застрявших между зубцами, так, словно с каждым волоском он терял год жизни.

– Окажи мне услугу, – пробормотал Уильям и смолк, принялся яростно чесать руку. Поразительно, как он ухитряется добраться до зудящего места, не сорвав трубочки. Рукав двигался вверх-вниз, обнажая тонкие нити мускулов. Уильяму наплевать, что Генри смотрит. Его тело ему вроде бы уже и не принадлежит. Болезнь избавила от застенчивости.

Опустив ладонь на руку больного, Генри пытается остановить это ритмичное движение. Взгляд Уильяма мечется от потолка к окну, потом к двери, сосредотачивается на Генри. Глаза медленно смаргивают.

– Привет, – шепчет Уильям, словно видит его впервые за день. Расправляет перепутавшиеся трубочки, приподымается повыше на подушках, недовольно морщится, закрывает глаза и, похоже, засыпает.

Генри заерзал в кресле. Уильям хотя бы понял, кто рядом? С ним не разберешь. Иногда Уильям забывал о его приходе, но стоит пропустить хоть один вечер – будет попрекать, что совсем покинул больного. То прилив энергии, то обморочная слабость – и снова искорка жизни. Как будто потрескивает старая проводка.

Сейчас он спит. Две армии ведут войну: немногочисленные отряды здоровых клеток погибают под натиском смертоносных чужаков. Они сражаются, уходят в укрытие, перегруппируются, отступают. Неожиданные вспышки энергии – локальная победа над темными силами врага; но те распространяются в крови, как нефтяное пятно на поверхности моря. Достаточно взглянуть на конечности Уильяма, чтобы убедиться в этом: на палочках-ножках торчат округлые, мясистые стопы; кисти неестественно красные, а остальная кожа настолько бледная, что кажется, будто на руках перчатки.

Поднявшись, Генри принимается убирать со стола пластиковые стаканчики. Выключает телевизор, тихо бродит по комнате, складывает полотенца, выбрасывает газеты. Старой ночной рубашкой вытирает раковину и поверхности тумбочек. Самые приятные моменты – когда Уильям спит, а он свободно распоряжается в палате. Можно представить себе, что ухаживаешь за младенцем или собакой, а не за деспотом, который одной ногой стоит в могиле, но все еще предъявляет окружающим немыслимые требования.

Трижды в неделю Генри остается ночевать в палате. Вместе с Уильямом до рассвета смотрит телевизор, они почти не разговаривают. На рассвете, бывает, нужно сбегать на рынок за углом, купить, чего Уильяму вздумается. Приятно проходить в неурочное время по тихим коридорам больницы – ему выдали особый пропуск. Все равно что побывать ночью в опустевшем музее или театре. Медперсонал относится к нему уважительно, словно к своему. У себя дома Генри почти не бывает.

– О-о! – застонал Уильям. Резко приподнялся, задыхаясь, щурясь от света и нащупывая кнопку вызова. Он не сразу замечает присутствие друга.

– Что случилось, Уильям? – Генри бросается к кровати.

Уильям с трудом втягивает в себя воздух. Дрожащей рукой подносит ко рту чашку с водой.

– Когда я сплю, со мной что-то происходит. Не знаю, что. На меня нападает паника, и я просыпаюсь. – Он обхватывает себя за плечи, поплотнее запахивая ночную рубашку. – Промерз до костей.

Генри прикидывается, будто занят уборкой. Делать особо нечего. Он даже попытался оттереть коричневое пятно, въевшееся в краску подоконника.

– Это ведь неудивительно, милый, – бормочет он, оглядываясь через плечо. Широкими взмахами протирает деревянную поверхность, водит тряпку кругами. Уже поздно, он устал, и хочет поскорее уйти. Давно испробованы все способы отвечать на жалобы Уильяма. Не в его силах исцелить болезнь, заговорить ее. Даже сочувствие бессмысленно – он не сострадает Уильяму, а пытается угадать, что бы испытывал на его месте он сам. Но по сто раз на день от него требуют совершить головокружительный прыжок – вообразить немыслимое. Предстоящую смерть невозможно разделить с Уильямом, как друзья делят переживания: неудавшийся роман, депрессию, нервный срыв и прочие проблемы, хорошо знакомые Генри. Это не похоже даже на общую горечь утраты, ведь Уильям умирает, а не оплакивает чью-то смерть. По-видимому, скорбь о самом себе неисчерпаема, она превосходит все чувства, знакомые живым.

Перед ними разверзлась бездна, перейти которую Уильяму предстояло в одиночку. Любовь и забота ничем тут не помогут. Генри научился почти не пугаться при виде того, что творилось с погибающим телом друга, воспринимать странные оттенки кожи, язвы и опухоли как мутацию в фильме ужасов. Все эти страхи пока что не затрагивают его самого, с ним такого случиться не может. Хуже физической разрухи – страхи, опустошающие мозг Уильяма. Сон превратился в кошмар, словно по ночам злые духи похищают разум больного и заставляют его смотреть на вечные муки ада. Генри не хотел заранее узнавать тайны, ведомые мертвым, – как бы они не проросли в его мозгу завязью столь же смертельной болезни. Нельзя приближаться вплотную, соприкосновение со смертью отравит остаток его жизни. Он никогда не избавится от воспоминаний.

Прихватив пальто, Генри наклонился поцеловать Уильяма на прощание.

– До завтра.

– Окажи мне услугу, – повторил Уильям, не открывая глаз, словно сквозь сон.

– Разумеется. – Генри перебросил пальто через плечо, оно ударилось полой о стену, шлепок вышел чересчур громким.

Уильям открыл глаза и нахмурился.

– Может, вы со Сьюзен найдете время и съездите прибраться в доме? Я все думаю, сколько там накопилось мусора и пыли. Пора кое-что повыбрасывать. На ваше усмотрение. Решай сам, дом уже почти твой.

Генри замер, как бывало всегда, когда Уильям упоминал завещание, и впился в друга тревожным взглядом: не пропустил ли он какой-нибудь признак, – может, Уильям ближе к смерти, чем думалось, если уже отказывается от того, чем владеет? Между складками распахнутой больничной рубахи проступал похожий на «молнию» послеоперационный шрам. Кожа просвечивала, словно влажная бумага; было видно, как трепещет сердце.

– Почему сейчас, Уильям? – выдавил он из себя. – Тебе ведь не стало хуже?

– Хуже быть не может! – рявкнул больной. – Просто мне приятно лежать тут и знать, что в доме прибрано и он ждет меня. Тебе ясно?

Странное облегчение испытал Генри, ощутив, как гнев Уильяма заполняет все пространство вокруг, словно в былые дни, когда Генри на все соглашался, лишь бы умиротворить грозного лидера. Приятно видеть, что даже в больнице, тая на глазах, Уильям сохраняет достаточно силы воли, чтобы внушать страх.

– А по дороге выброси цветы, – добавил он, метнув свирепый взгляд на желтые лилии, – Генри принес их накануне. – Давно завяли.

– Конечно, Уильям, – ответил тот, вынимая из вазы стебли, с которых стекала вода. – Как скажешь.

25

Сьюзен стиснула зубами сигарету и обеими руками вцепилась в руль – нелегко маневрировать на подъездной дорожке перед домом Уильяма. Шины взвизгивали на камнях.

– Похоже, тут никого нет! – она рассмеялась собственной неуклюжей шутке. За последним поворотом вырос особняк: три этажа, сколоченные из беленых досок, все окна – и большие квадратные, с решетками, и маленькие, круглые, как иллюминаторы, – закрыты ставнями. По лесенке (ее не видно за карнизом) можно попасть на «вдовью дорожку»[1]1
  «Вдовья дорожка» – специальная площадка на крыше, откуда жены моряков высматривали суда.


[Закрыть], огражденную невысокими, по колено, столбиками. Бывший капитанский дом стоит достаточно далеко от берега, чтобы и в самый яростный шторм его не захлестывали волны.

Генри вышел из машины, оперся о бампер. При свете фар он разглядел обломки металлической фурнитуры – целая куча грудой свалена посреди лужайки. В доме Уильяма уже поселилось молчание, словно жилище давно покинуто. Во внутреннем дворе потрескалась плитка; сквозь щели пробилась бледная трава, похожая на растрепанный парик.

Вслед за Генри Сьюзен поднялась по ступенькам от дорожки к дому. Они шли осторожно, будто проникли на чужую территорию.

– Эй! – окликнул Генри у задней двери. – Эй! Эй! – Сунул ключ в замок, но повернуть не сумел. – Не ту связку взяли, – вздохнул он.

– Придется уехать ни с чем? – встревожилась Сьюзен.

– Я бы не против, – признался Генри, обматывая кулак тряпкой, чтобы выбить стекло. Никогда раньше он не бил окон, даже в драках не участвовал. Какая у него, однако, сильная рука – стекло так и брызнуло во все стороны, точно конфетти. Генри отыскал в углу у двери ящик из-под молочных бутылок, встал на него и отпер окно, а Сьюзен под– толкнула его снизу, чтобы он перевалился вовнутрь.

В кухне висел холодный, застоявшийся воздух. От толчка воздух раздвинулся в стороны, словно шторы. Отперев заднюю дверь, Генри прошел по комнатам, включая свет.

– Надо хорошенько проветрить! – крикнул он, и голос эхом отразился от стен.

Пока Сьюзен распаковывала мешок с тряпками и прочим снаряжением, Генри без толку болтался рядом. Он боялся к чему-либо здесь притронуться. Наверное, такой страх испытывает вор, пробравшийся в дом: сперва прислушивается к глухому молчанию, пугливо приоткрывает дверцы шкафов, выдвигает ящики; наконец, осмелев, соображает, что к чему, и прямиком лезет в тайник, где спрятаны ценности.

– Вот запаковали! – ворчала Сьюзен, раздирая зубами целлофановую обертку на желтой губке.

– До скорого! – кивнул Генри и неторопливо направился к двери.

С лестничной площадки открывался вид на весь первый этаж. В столовой, в самом центре стола, похожая на декоративную салфетку, лежала соломенная шляпа, которую Уильям надевал прошлым летом. В кладовке на металлической вешалке дожидалась верхняя одежда для любого сезона, сплошь голубого и синего цвета: макинтош; удлиненная куртка, вся в пятнах (зимой дрова рубить); блестящий синтетический плащ на ватной подкладке; толстый хлопчатобумажный пиджак, полуоторванная манжета свисает на нитках. Разрозненные перчатки, точно бескостные кисти, нанизаны на шишечки вешалки.

Генри приостановился, соображая, чем заняться: то ли дом готовить к возвращению хозяина, то ли усыпальницу? Уильям, скорее всего, живым сюда не вернется, но нельзя подавать виду, что он, Генри, чувствует себя наследником. Как бы он повел себя, будь Уильям уже мертв? Он не мог вообразить, что дом принадлежит ему.

Заклеив скотчем дно картонной коробки, он принялся выгребать из письменного стола в углу гостиной бумаги Уильяма. Аккуратные пачки банковских уведомлений, квитанций, счетов ложились в коробку – их нужно перевезти в город; а пожелтевшие блокноты, карандаши, ручки, конверты, растянутые резинки, неиспользованные бланки полетели в пакет для мусора. Опустошив ящики, Генри пропылесосил пол у стола и двинулся дальше к центру гостиной, волоча за собой пылесос, который жадно высасывал из каждого угла комки пыли и паутину. Деревянные поверхности Генри натер полиролью с запахом лимона. Счистил с окон и зеркал налет от табачного дыма, обильно полил растения, выкинул осыпавшиеся листья, оборвал засохшие лепестки, проредил поникшие стебли. Кое-где пробивались зеленые отростки. Эти нежные побеги Генри поливал особенно тщательно, придерживая их рукой, словно полоски тонкого шелка.

На диване виднелся след от головы Уильяма, в изножье – две одинаковые вмятины, по одной для каждой пятки. Диван точно соответствовал телу хозяина. Генри несколько раз взбивал подушки, но как только он оставлял их в покое, они снова проседали посередине, как будто здесь почивал призрак Уильяма.

Через два часа парадные комнаты были полностью убраны. Прислонившись к стене, Генри полюбовался результатом. Сьюзен напевала на кухне. Оттуда поминутно доносился грохот – Сьюзен швыряла в мусорное ведро бутылки, картонные коробки, испортившуюся в холодильнике еду.

Генри поднялся по лестнице в личные апартаменты Уильяма: спальня, ванная и маленькая комната, от пола до потолка заставленная книгами. Генри не смел переступать порог этих помещений, даже когда гостил здесь по выходным. И сейчас помедлил, не зная, имеет ли право вторгаться сюда.

Вошел в комнату, приподнял летнее одеяло. Оно почему-то было теплым и скользким на ощупь. Некогда белое, теперь покрывало стало бежевым, а посредине – коричневые пятна. От брезгливости пальцы сами собой разжались. Припомнилось, как Уильям в последний раз угощал домашним обедом. Сидя у стола, хозяин крошил овощи. С ножа на руки тек сок, Уильям то и дело облизывал пальцы и продолжал резать. Салат покрывался густым слоем слюны. Даже зная, что через слюну заразиться невозможно, Генри почувствовал спазмы в желудке: каждая частица пищи отравлена страшной болезнью. И сейчас ему казалось, что в постели притаилась целая колония смертоносных микробов.

Он нашел в шкафчике латексные перчатки, натянул их, и только после этого решился снять с постели простыни и покрывала. Свалил подушки на пол и стащил с них даже внутренний чехол на «молнии». Перья разлетелись во все стороны, прилипли к одежде. Их было так много, что Генри сравнил себя с игрушкой, запертой внутри пресс-папье, где сыплется пластиковый снег.

А что, если на этих стенах повесить картины по выбору Генри, снять с окон тяжелые темные шторы и впустить солнечные лучи? Мысленно он переставил лучшее кресло в тот угол, откуда видно сад и лес за оградой.

Неужели все это будет моим? – подумал он, передернувшись от стыда: Уильям еще дышит, а друг размечтался о той жизни, которая наступит после. Спустившись по двум ступенькам в ванную, он и там распахнул окно, выгоняя густую, сырую вонь. На стенах ванной проступили потеки, серовато-синие на белом кафеле. Подтянув перчатки выше локтя, Генри еще и лицо закрыл банданой, надел солнечные очки, отчего помещение окрасилось в мутно-зеленый цвет. Включил на полную мощность горячую воду и залил ванну хлоркой. Все микробы сдохнут, – подумал он и вздохнул полной грудью.

Он яростно тер щеткой ванну, не обращая внимания на промокшую одежду. Потом встал на бортик и отчистил кафель на стенах, вымыл потолок. Вода текла на волосы, на стекла очков, грязные ручейки бежали по лицу. Едкая вонь хлорки проникла в нос, он закашлялся, но работу не прекращал. Для пущей бодрости принялся распевать во всю глотку. Внизу играло радио. Сьюзен подкралась неслышно и легонько похлопала Генри по колену.

– Как дела?

Генри спрыгнул на пол.

– Смотри! – воскликнул он, прокатившись, словно на коньках, по скользкому полу. – Почти закончил.

– Вижу. На обратном пути собираешься ограбить банк?

– А, это! – Пожав плечами, Генри развязал бандану, оставил висеть на шее. – Очень уж пахнет.

Сьюзен отобрала солнечные очки, нацепила их на кончик носа.

– Знаешь, я читала, что в Средние века люди боялись даже глядеть на больного чумой. Если видели, что по улице бредет зачумленный, сразу отворачивались: мол, если посмотреть на него в упор, можно заразиться. – Она невесело рассмеялась. – Мы с тобой и до сигаретного киоска не успели бы добежать.

Генри стянул с себя перчатки и скомкал.

– Становится все тяжелее, – пожаловался он. – Это просто ужасно! Раньше я хоть как-то справлялся.

Сьюзен раздвинула плотные льняные занавески и выключила свет – теперь комната стала темнее, но зато сливалась с пейзажем за окном.

– Ничего, – подбодрила она приятеля. – Я чувствую то же самое.

На лужайку за окном ложились полосы лунного света. Привычный, отрадный пейзаж, которым они с Уильямом часто любовались по ночам. Словно ничего и не произошло. Лишь острый запах моющих средств и запустение, царившее в других комнатах, напоминали о переменах.

– Трудно даже думать о чем-то, кроме него, верно? – продолжала Сьюзен, отворачиваясь от окна. – И не только здесь – где бы мы ни были. Ужасно: скоро его не будет с нами. Его не будет нигде.

– М-м, – пробурчал Генри. Изо всех сил впился пальцами в деревянную раму решетки, пытаясь устоять на ногах: сердце сдавила невыносимая печаль, не только об Уильяме – обо всех троих. Чем ближе смерть Уильяма, тем менее осмысленной становится жизнь Генри. То, что случилось с ними, не закончится с болезнью и смертью Уильяма, нет, – у них словно выбили из-под ног люк виселицы. Стоя рядом со Сьюзен, прислушиваясь к ее дыханию, ощущая тепло ее тела и вдыхая аромат духов, Генри чувствовал себя таким одиноким, как никогда в жизни.

– Нужно закончить уборку, – решил он и двинулся прочь. Отшвырнув скомканные перчатки, прошел в спальню. При свете лампы мебель так и блестела – на совесть отполировал!

Генри полез в стенной шкаф за свежими простынями и наткнулся на кучу хлама, с которой тоже следовало разобраться. Между простынями Уильям запрятал кое-какие свои секреты, о которых Генри предпочел бы не знать: порнографические журналы, каталоги тренажеров для бодибилдинга, бланки заказов на «чудодейственные лекарства», стопку конвертов, надписанных разными почерками и адресованных Уильяму до востребования на почтамт в соседнем городке. При мысли о некоторых вещах в своей квартире, которые не хотелось бы выставлять на общее обозрение, Генри залился краской. Умрешь – все про тебя узнают, – подумал он, прикидывая, от чего нужно избавиться по возвращении домой.

Зажмурившись, он поглубже запустил руки в шкаф – так его однажды испытывали на осмотре у невропатолога, проверяли рефлексы. Нащупал что-то из пластика, из хлопка, из кожи, перебрал множество бумаг и торопливо задвинул все это в темный уголок, не желая проверять, что это такое.

Отступив на шаг, погладил рукава рубашек, свисавших с отдельной вешалки. Двумерные человечки – розовые, белые и голубые в полоску. В других шкафах, аккуратными стопками и разбросанные по углам – еще сотни из тысяч накопленных Уильямом предметов: десять смен постельного белья, одеяла и полотенца; подсвечники и вазы; одежды чуть ли не на двадцать человек, столовых приборов – на тридцать; множество инструментов для любой работы. Дом ждал хозяина – тот вновь вступит в свои права, и сюда возвратится жизнь. Ничего не изменилось со времени последнего приезда Уильяма. Само его отсутствие все изменило.