Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

С тех пор как Уильям узнал о своей болезни, он все чаще возвращался мыслями к той ночи, когда, раскрыв глаза глубоко под водой, он почувствовал, как волны перекатываются над ним, как незримая сила увлекает его на дно, и та паника, та погибельная беспомощность уже не оставляли его и при свете дня, когда вокруг были люди и он обеими ногами прочно стоял на земле.

6

Пробегая через огороженный прямоугольник больничного двора, Сьюзен бросила окурок на траву. Дыхание участилось. Чтобы успокоиться, она дотронулась до пачки сигарет, спрятанной в кармане. В палате Уильяма курить было запрещено, однако Сьюзен всегда запасалась перед визитом сигаретами, иначе просто не выдержала бы. Если Уильям принимался за свое, она уходила в туалет и там украдкой затягивалась, удушая свое раздражение густыми клубами дыма.

Резким движением толкнув вращающуюся дверь и на ходу помахав охраннику, она устремилась к лифту. В кабине потянулась было нажать кнопку, но тут же отдернула руку. Перед встречей нужно собраться. Утром, когда Сьюзен позвонила больному, чтобы договориться, в котором часу приедет за ним, Уильям излил на нее весь накопившийся в нем страх и яд: его-де забросили, он умирает с голоду, стены палаты забрызганы кровью, и никто не думает убирать. Как обычно, Уильям грозился подать в суд, а Сьюзен должна была вести его дело против больничной администрации.

Как и все близкие знакомые Уильяма, Сьюзен боялась этих приступов ярости. Даже когда он был здоров, его ярость имела личный и угрожающий оттенок. Правительство ли в чем провинилось, поезд задержался или акции упали в цене, друзья несли ответственность и за действия президента, и за транспортную систему, и за колебания биржи. Иногда это бывал чистый и праведный гнев, но чаще к нему примешивался каприз, желание настоять на своем – и всем становилось неловко.

Сейчас у Сьюзен не было сил воевать с Уильямом. Вот почему она выбрала кнопку подвального этажа, где располагалось кафе. Купила в автомате кофе и устроилась за столом. Рядом сидели усталые медсестры с желтыми от никотина пальцами. Бирюзовая пепельница, одна на всех, была переполнена.

Из своего угла Сьюзен наблюдала за хирургами в зеленой униформе, секретарями, охранниками, санитарами, которые торопливо доедали свой обед. Родственники больных – чаще всего испуганно притулившиеся друг к другу парочки – сидели в молчании, нервно сжимая картонные стаканчики с кофе. Из громкоговорителя доносился звонкий, не лишенный мелодичности голос женщины, вызывавшей к пациентам врачей: «Доктор Зингер, доктор Линден, доктор Голдмен, доктор Перл, доктор Беллмен», – перечисляла она имена, словно проводя перекличку. Вдруг тем же равнодушным тоном она дважды повторила: «Доктор Блю, доктор Блю» и добавила: «Палата 314», вроде бы без нажима, но Сьюзен, много времени проводившая в больницах, знала, что «доктор Блю» – условное обозначение: пациент находится в критическом состоянии. В то же мгновение женщина-врач отставила стаканчик и побежала к лифту. Из кармана халата свисал, раскачиваясь, стетоскоп.

Сьюзен втянула в себя специфический медицинский запах, смешанный с ароматами кухни. Прикрыв глаза, она смаковала этот запах, голос из громкоговорителя, стук пластмассовых подносов, перешептывание соседей за столом, гудение ламп дневного света, позвякивание монет, брошенных в автомат с кофе – все звуки сливались воедино, погружая ее в транс. Было так хорошо, что она почти забыла про Уильяма и проблемы, поджидавшие четырнадцатью этажами выше.

Жизнь Сьюзен была неразрывно связана с больницей. В детстве у нее обнаружили редкую форму лейкемии, от которой большинство пациентов умирало. Дважды – так потом ей рассказывали – врачи объявляли ее безнадежной. Но после многих месяцев радио– и химиотерапии Сьюзен выздоровела, и, кроме лихорадочного бреда и бинтов на облученной коже, мало что запомнила из выпавших на ее долю испытаний.

В больнице она расцвела, черпая силы в хлопотах врачей и медсестер, в неусыпной любви родителей. Из смертельного недуга она вернулась к жизни более сильной, чем ее сверстники, более бесстрашной. Сьюзен не уставала благодарить судьбу. В ту пору смерть мало что значила – местечко в раю, о котором нашептывала мать, дежуря по ночам у ее постели. Смогла бы она и сейчас с таким же спокойствием отнестись к тяжелой болезни, если б она отравляла ее жизнь, как жизнь Уильяма? В детстве Сьюзен не вполне понимала, с чем предстоит расстаться. Хотелось бы надеяться, что вера хотя бы отчасти смирит страх, когда пробьет час. Но свою веру Сьюзен прятала от всех, и в первую очередь от Уильяма, который считал еженедельные посещения церкви бабьей дурью, вроде беготни по магазинам или сексуального выверта.

Удивительное дело – они с Уильямом дружат уже двадцать лет. Они оказались соседями, когда Уильям нашел себе первое пристанище в большом городе – изголодавшийся беглец, совсем один на белом свете. Сьюзен тоже была тогда молода – только что закончила колледж, – но она окружила мальчика материнской заботой. Поддерживала его, пока он учился и начинал самостоятельную карьеру, провела через многочисленные любовные связи, пока Уильям не взял, наконец, свою жизнь в собственные руки.

Тогда это казалось пустяками, дни легко и незаметно складывались в годы. Лишь сравнительно недавно Сьюзен осознала, что с Уильямом она знакома дольше и ближе, чем с любым из своих друзей. У них бывали периоды отчуждения, длившиеся порой месяцами. Причину этих временных разрывов Сьюзен видела в излишней близости. Она так давно и так хорошо знала Уильяма, что от нее, и только от нее, он ничего не мог утаить.

Ни до их знакомства, ни позже Сьюзен не встречала человека, настолько одержимого жаждой успеха. Эта напряженная решимость не оставляла юношу даже в часы отдыха, которые тоже казались частью общего плана. Он явился покорять город с сумкой, набитой кое-какой одеждой, и с бабушкиным обручальным кольцом, украденным в ночь перед бегством. Мать хранила реликвию в комоде, в старом носке. За кольцо он выручил достаточно денег, чтобы снять квартиру, и на второй день в городе уже устроился продавцом в зеленную лавку.

Уильям подал документы в несколько колледжей, и все предложили ему стипендию. Он учился изо всех сил, до такой степени компенсируя усердием недостаток способностей, что многие принимали его за гения. Спал не больше четырех часов в сутки. Хотя с годами он собрал неплохую библиотеку, в руках у него Сьюзен видела только журналы, газеты и детективы в мягкой обложке – он прятал их в ящике стола.

В колледже Уильям выбрал наиболее перспективные курсы: экономику, бухгалтерский учет, финансы, налогообложение. Годами он работал на трех работах, жил на меньшее из трех жалований, остальные доходы копил. Закончив колледж, устроился в брокерскую фирму и просидел там пятнадцать лет. Он овладел тайнами биржи, как другие люди овладевают иностранным языком. Весь опыт, который Уильям приобрел, распоряжаясь чужими деньгами, он применил, когда настала пора вкладывать собственные сбережения. К тридцати годам Уильям жил на дивиденды.

Чем большего удавалось достичь, чем увереннее в себе становился Уильям, тем больше усиливалась его замкнутость. В восемнадцать он выглядел старше своих лет из-за высокого роста, громкого голоса, сдержанности, скрывавшей юношескую ранимость. Но, начав делать карьеру, Уильям перестал стареть. До болезни ему можно было дать лет на десять меньше: кожа оставалась гладкой, блестящей, ни морщинки на лице. А у Сьюзен уже набухали мешки под глазами. Волосы Уильяма отливали золотом даже летом, как будто он много времени проводил на солнце. Красил он их, что ли?

Он обзавелся множеством друзей, но различные его знакомые оставались в своих изолированных мирах, не пересекаясь друг с другом. Раз в году он созывал бывших любовников, товарищей по учебе, коллег, собутыльников из бара отмечать приход лета – сначала к себе на квартиру, позднее – в дом на берегу. Многие гости Сьюзен нравились, но они исчезали вплоть до следующего лета.

Куда они все теперь подевались? В первую неделю, после того как Уильям попал в больницу, ей встречались мужчины в деловых костюмах или кожаных куртках – они входили к Уильяму или выходили из палаты, но теперь стало окончательно ясно, что вся тяжесть ответственности ляжет на ее плечи и на плечи Генри. Уильям то ли намеренно отваживал всех остальных, то ли его друзья, даже самые близкие, не знали, какого тона придерживаться с больным, который, пока был здоров, всегда соблюдал дистанцию в отношениях.

Но именно его холодность и отстраненность покоряли сердца. Поразительное сочетание искренней заботы, душевного тепла, замкнутости, независимого духа, которым так восхищалась Сьюзен, – и эмоциональной скудости. Сьюзен легко терялась в обществе и в глубине души ее раздражал талант Уильяма мгновенно пленять новых знакомых. Его сдержанность лишь провоцировала желание познакомиться поближе. Между собой друзья сплетничали о том, как в восемнадцать лет Уильям оставил родительский дом и с тех пор ни разу даже не разговаривал с отцом или матерью. В первую же неделю после встречи со Сьюзен он рассказал ей об основных вехах своего бегства, но затем окружил себя аурой таинственности. Кажется, Уильям полагал, что о его прошлом друзья будут сообщать друг другу шепотом, словно о страшной трагедии, о которой нельзя говорить вслух. Он позволял слухам распространяться и не пресекал выдумки тех, кто уверял, что лишь с ними Уильям поделился подробностями. Сьюзен знала, что он не способен на подобную откровенность.

С того дня, как Уильям заявил, что нашел себе Дом, что-то в нем изменилось. К концу недели ему не терпелось вырваться из города, хотя раньше он никуда не хотел уезжать. Теперь он чаще урывал денек от работы. Карьера, которую он исступленно строил многие годы, мешала ему, разлучала с домом, где ему хотелось жить.

В первый год Сьюзен проводила на берегу почти все выходные, участвовала в ремонте. Уильяму новое расписание их жизни пришлось как нельзя более по вкусу. Он заставлял ее покидать город в пятницу днем, все раньше и раньше, а по воскресеньям настолько затягивал отъезд, что в город Сьюзен возвращалась за полночь, измотанная, не в силах наутро встречаться с клиентами в риэлтерской конторе. Ей надоело тратить время на отделку дома, который принадлежал не ей. Хотя Уильям щедро выделил апартаменты на третьем этаже – «комнаты Сьюзен» – и провел отдельный телефон, дом все равно стоял между ними, как любовник между супругами. Раньше Сьюзен охотно проводила с Уильямом выходные в городе. Почти каждую субботу они встречались за ланчем, по воскресеньям – за ранним ужином, но имелись у нее и другие причины любить город: ее семья жила здесь уже восемьдесят лет. В конце концов, она могла бы и сама купить загородный дом, если б хотела бежать из Нью-Йорка.

Сьюзен искала отговорки – деловые поездки, важные встречи, простуду или грипп, – лишь бы не выезжать по выходным вместе с Уильямом. Ее быстро заменили мужчины, с большей готовностью откликавшиеся на его призыв. Генри оказался последним, наиболее преданным и наиболее приятным ей из всего «племени», вождем которого стал Уильям. Иной раз Сьюзен сожалела о первоначальной, ничем не омраченной близости, но сама не могла бы сказать, томится ли она по Уильяму или по тем несбыточным обещаниям, которые присущи юности. В сорок лет ее жизнь словно остановилась.

Из задуманного ничего не осуществилось. Два года назад она потеряла родителей: отец умер от инфаркта, девять месяцев спустя мирно скончалась во сне мать. Братьев и сестер у нее не было. Пока Сьюзен пыталась примириться со смертью родителей, Уильям всячески поддерживал ее. Он проявил такое участие, так хорошо понимал, что значит лишиться родителей – в голове не укладывалось, как он мог отказаться от собственной семьи. Сьюзен снова привыкла цепляться за Уильяма, постоянно ощущать его присутствие, строить вокруг него свой день. И тут выяснилось, что Уильям болен.

Воткнув окурок в пепельницу, Сьюзен решительно встала. В лифте она почувствовала, как подступают к глазам слезы раскаяния и напрасного сожаления. Она недостаточно любила Уильяма, недостаточно ценила их отношения. За то немногое время, что у них осталось, поклялась Сьюзен себе, она отплатит Уильяму сторицей, поможет бороться с болезнью, поддержит его, поможет во всем, как много лет тому назад помогла прижиться в городе. Кроме отца, Уильям был единственным мужчиной, к которому она питала нежность. Порой Сьюзен стыдилась этого.

– Опоздала! – проворчал Уильям, завидев ее. Он сидел на стуле у окна в той самой одежде, в которой месяц тому назад уходил в больницу: вылинявшие голубые джинсы, черный свитер, к правому плечу мотоциклетной куртки приклеена красноглазая саламандра. Теперь этот наряд выглядел так, словно Уильям позаимствовал его у человека покрупнее.

– Торопишься на встречу? – хладнокровно парировала Сьюзен. Вынув сигарету из пачки, она постукивала фильтром о ладонь. Достала спички, но вовремя остановилась, заткнула сигарету за ухо.

– Домой! – яростно проговорил он, но голос дрогнул, сорвался на лепет.

– Поехали, – ответила Сьюзен и заставила себя стоять смирно, вонзив каблуки в пол, чтобы не броситься к Уильяму, помочь ему встать. Он выглядел таким хрупким, хотелось подхватить его на руки и унести.

Обеими руками Уильям решительно оттолкнулся от сиденья. Приподнялся, сгибаясь пополам, нагнулся за чемоданом, потерял равновесие и рухнул ничком, распростершись на полу.

– Черт! – пробормотал он, уставившись на плитки пола. Дыхание сбилось.

– Уильям, я здесь, – нежно окликнула его Сьюзен, помогая подняться, удерживая на ногах. Провела рукой по спине больного, словно разглаживая складки на тонкой ткани.

Он издал неприятный горловой звук, будто отхаркиваясь с отвращением, но ее руку не оттолкнул. Сьюзен вывела Уильяма в коридор, они прошли мимо дежурной медсестры, спустились на лифте в вестибюль. Там она выпустила его пальцы, позволив ему самому пройти через вращающуюся дверь, и посмотрела ему вслед: он остановился, щурясь от солнечного света. Всей душой она желала, чтобы он сумел удержаться на ногах, с прямой спиной. Затаила дыхание, когда он бесстрашно вошел в поток транспорта, резко махнул рукой, словно не такси пытался остановить, а все уличное движение.

7

Такси свернуло к дому. Уильям изо всех сил вцепился в ручку двери, костяшки пальцев побелели. Сьюзен притворилась, будто не замечает его состояния. Глаза Уильяма раскрывались все шире и шире, вбирая кинотеатр на углу, маленький рынок, где он покупал продукты, химчистку, почту.

– Люблю город в эту пору, – произнесла Сьюзен, пытаясь отвлечь Уильяма праздной болтовней. – Прошлым летом была ужасная жара, но сейчас снова хорошо, словно город оживает.

– Может, мы оба небезнадежны, – откликнулся Уильям. Такси остановилось перед его домом. Он ждал на тротуаре, пока Сьюзен расплачивалась и вытаскивала его чемодан. Сквозь стеклянную дверь Уильям разглядел в холле своего любимого консьержа – тот сидел за стойкой с газетой в руках. Соседка, выгуливавшая собаку, помахала ему, проходя мимо. Безногий инвалид, много лет назад поселившийся в переулке на углу, проехал в коляске, на ходу прихлебывая пиво.

Чего он ждал? Неделями репетируя сцену возвращения, Уильям представлял себе нечто знаменательное, рубеж, который отделит «теперь», в больнице, от «затем». Что это будет, он так и не решил. Может быть, консьерж отшатнется в ужасе, увидев, как он исхудал, или на знакомой улице успеет вырасти новое здание. Или по крайней мере воздух станет иным, произойдет едва уловимая, но несомненная перемена, и он ощутит ее сразу, как только выйдет из такси. Не хотелось верить, что окружающий мир равнодушен к изменениям, происходящим в его теле…

Взяв Уильяма за руку, Сьюзен повела его к лифту.

В зеркальных стенах холла сотней огней отражался чересчур яркий свет ламп. Уильям поднес руку к лицу, защищая глаза.

– Добро пожаловать домой, – сказал консьерж, как говорил каждый вечер, когда Уильям возвращался с работы. Он что, даже не заметил его отсутствия?

Сьюзен поставила чемодан на кафельный пол у самой двери, гостеприимным жестом обвела квартиру: деревянные поверхности блестели, ковры, похоже, выбивали и чистили вручную, со стеклянных дверец и зеркал стерли пыль и следы пальцев.

– Мы с Генри тут убрались немного, – поскромничала она. – Надеюсь, ты не против?

Уильям рассеянно кивнул, обводя взглядом свои вещи, один предмет за другим. После спартанской больничной обстановки жилище казалось чересчур загроможденным, мещанским. Зеркала, подсвечники, деревянные ящички, книги, растения, кубки, треножники, лампы – ни дюйма свободного пространства. Множество ковров, не только на полу, но и на стенах, некоторые так и лежат, свернутые, на столе. Мусор, – сказал он себе, вспоминая, как годами охотился за этими вещами по антикварным магазинам и блошиным рынкам, рылся в грудах старья, заглядывал в затянутые паутиной углы в поисках сокровищ, которые непременно должны были принадлежать ему.

Хлопнула дверца холодильника, чайник звякнул, ударившись о плиту. Сьюзен бодро мурлыкала на кухне песенку, будто у себя дома. Глянув на стенные часы над книжным шкафом, Уильям убедился, что прошло всего десять минут. Десять минут, а кажется – час. Он пробежался пальцами по клавишам пианино, подравнял книги на полке, подвинул стул. Бывало, разнервничавшись, Уильям целую ночь проводил за уборкой квартиры – ничто так не успокаивает, как эти монотонные движения: стирать пыль с дерева, влажной тряпкой мыть пол. Он переставлял мебель, разбирал бумаги, переносил из комнаты в комнату лампы, зеркала, картины, не жалея трудов, лишь бы доказать: это место полностью принадлежит ему. Порой он заходил еще дальше – подметал под кроватями и в кладовке, старой зубной щеткой до блеска оттирал линолеум под холодильником. И сейчас ему требовалось дело, чтобы раствориться в нем и забыть о себе, но Сьюзен и Генри навели порядок, ничего ему не оставив.

Уильям потащил чемодан в спальню, с опаской ступая по натертому паркету. Дверь в ванную оставалась открытой, он поймал на миг свое отражение в зеркале – исхудавшее, бледное лицо – и отвернулся, словно избегая встречи с малосимпатичным человеком.

Раскрыл чемодан и уселся на кровать. В вазах на буфете и рабочем столе благоухали свежие цветы. Растения на подоконнике набухли свежими почками. Книга, которую он читал перед больницей, лежала на тумбочке. Дверь в шкаф была приоткрыта, виднелись рукава рубашек и пиджаков, стопка свитеров лежала на верхней полке. Лучше бы телефон по-прежнему валялся на полу, где он его бросил, и те же пропитанные потом простыни, орущий телевизор, захватанные стаканы на буфете, одежда пестрой веревкой протянулась по полу от спальни до ванны – зримые следы лихорадки, истрепавшей его в последние дни перед больницей, пока он не решился, наконец, позвонить друзьям. Чистая квартира смотрелась чужой и странной, словно кто-то постарался уничтожить улики на месте преступления.

– Уильям! – донесся из столовой голос Сьюзен. – Будешь пить чай?

Она выставила на обеденный стол сервизные чашки и блюдца, даже салфетки продела в серебряные кольца. Уильям сел, Сьюзен подала еду в знакомой посуде. Поставила перед ним тарелку с пирожными. Он размешивал сахар, ложечка неприятно царапала фарфоровые стенки чашки.

– Итак… – начала Сьюзен.

– Итак! – подхватил он, поднося чашку к губам. Пар согревал щеки. Улыбка словно приклеилась к лицу Сьюзен. До чего противная, – подумал он и тут же одернул себя: – Нет, она милая. То ли он в эту минуту ненавидел Сьюзен, то ли готов был умолять ее переселиться к нему и никогда никуда не уходить – точно так же он то безусловно верил в исцеление, то в следующее же мгновение отчаивался дожить до утра. Только одно оставалось неизменным: тоска по напрасно упущенной жизни, но это чувство он надежно запер в сердце. Лишь дай слабину, и Сьюзен попытается его утешить, а он уже отупел от сочувственных излияний друзей – разбитое сердце скорее залечится лестью, чем жалостным лепетом.

В тишине был слышен каждый глоток, и ему почудилось, что Сьюзен даже причмокивает. Взгляд ее беспомощно метался по комнате, с предмета на предмет, то к двери, то к окну, то к пейзажу за окном. Уильям не собирался выручать ее. Наконец, Сьюзен сосредоточила взгляд на стене за его спиной.

– Красивое зеркало, – похвалила она, жестом предлагая ему обернуться, вся лучась фальшивым весельем. – Забыла, где ты его купил?

Уильям обернулся и посмотрел на длинный прямоугольник зеркала, поднимавшийся над хитроумным деревянным пьедесталом – точь-в-точь миниатюрные подмостки театра. Он прекрасно помнил день и час, когда сделал эту покупку: октябрь 1982 года, Чэтнем, штат Нью-Йорк. Он выехал на уикэнд в Вермонт вместе с тогдашним своим другом, Эдуардом, и по пути они заглянули на склад антикварной мебели. Уильям и нынче мог бы подробно описать одежду продавца и запах в подвале, где стояла старая рухлядь. Они уже повернулись уходить, и тут он увидел криво прибитое к стене зеркало, полускрытое вешалкой с какими-то рваными пальто.

Эдуард держал зеркало, стараясь не прижимать его к рубашке, а Уильям изучал его со всех сторон, вытер носовым платком толстый слой пыли и сзади на раме нашел фамилию мастера: «Говард Мур, 1848». Уильям выписал чек. От продавца он узнал, что зеркало много лет висело в столовой загородного дома. Рассказывая, продавец окунул кисточку в лак и умелой рукой закрасил царапину. Шел дождь, Уильям и Эдуард чересчур задержались в пути. Пока они добрались до Вермонта, заказанные ими номера разбронировали, и путешественникам пришлось ночевать в машине. Припарковались возле зеленной лавки – здесь, при свете ночного фонаря они чувствовали себя в безопасности – и устроились на ночь, подложив под голову свитера и укрывшись куртками.

Рассказать Сьюзен, как это было? Но, в общем-то, не такой уж знаменательный выдался день, его маленькие радости невозможно разделить с человеком, который там не присутствовал. Обычный день, как сотни и тысячи других, и только благодаря зеркалу он сохранился в его памяти особо, неприкосновенно. Впрочем, каждый предмет в квартире мог бы поведать свою историю. Над зеркалом висел фонарик из желтого бутылочного стекла – подарок Сьюзен к его тридцатилетию. Тот вечер они отпраздновали в ресторане у реки. Сьюзен изливала обиду на очередную измену, глаза ее опухли от выпивки и слез. Когда официант подал именинный торт, она отмахнулась от него, как от досадной помехи. Уильям принес коробку с фонарем домой и только тут распаковал ее.

Оглядываясь по сторонам, в книгах, в фотографиях, во всей мебели он узнавал осколки своей жизни. В глазах других людей эти вещи ничего не значили, но ему мерещилось, будто вместе они складываются в единую картину, словно каждый предмет – камешек мозаики.

Уильям встал, снял зеркало со стены.

– Возьми его себе, – предложил он, протягивая зеркало Сьюзен. Тяжелое, руки болят от напряжения.

– Нет, нет, я не об этом! – вспыхнула Сьюзен.

Там, где висело зеркало, краска на стене оказалась светлее и чище, сохранился точный отпечаток рамы.

– Мне хочется что-то подарить тебе за все твои хлопоты, – настаивал он, подметив смущенный, но алчный взгляд подруги. Уж конечно, ей хочется завладеть зеркалом. Он постарался изобразить на лице широкую улыбку, чтобы она приняла подарок и ушла, наконец.

– Уверен? – переспросила она, поднимаясь со стула и протягивая руки к подарку.

Как только ее пальцы коснулись резной рамы, Уильям пожалел о содеянном. Не стоило сейчас отдавать ей зеркало, еще рано, однако и назад его не возьмешь. Надо привыкать расставаться с вещами, – сказал он себе, а вслух повторил:

– Уверен!

Наступил неловкий момент, как бывает, если прощание затягивается.

– Пойду-ка я, пожалуй, – сказала Сьюзен и взяла свою сумочку. – Ты тут справишься один?

– Придется, – вздохнул он и, нарочито пошатываясь, направился в кладовку за мягкой оберточной бумагой. Тщательно завернув свой дар, передал его Сьюзен. – Теперь оно твое.

– Спасибо, – прошептала она, избегая встречаться с Уильямом взглядом. Она с трудом подняла зеркало, спрятавшись за ним от пояса до подбородка. Помедлила, уже положив руку на дверной косяк.

– Тебя надо будет отвезти к врачу?

Уильям поправил у нее на плече ремень сумки и похлопал Сьюзен по спине.

– Пока сам доберусь. Помощь еще понадобится.

– Генри просил передать: он оставил для тебя деньги в ящике с бельем.

– Спасибо.

– Утром я позвоню, но ты звони в любое время, если понадобится. Что бы ни случилось, – подчеркнула она. – Хорошо? – Вытянула губы, подставляя их для поцелуя. Уильям быстро скользнул губами по ее щеке, но почувствовал, как резко забилось сердце: Сьюзен ускользает от него. Закрыть за ней дверь, остаться одному в квартире, взаперти – нестерпимо.

И Сьюзен никак не решалась уйти. Завернутое в бумагу зеркало она перекладывала из руки в руку, то ставя его на пол, то со вздохом вновь прижимая к груди. Уильяму представилось: зеркало будет висеть в ее комнате, наверное, в гостиной, на бледно-желтой стене. Однажды кто-то, неведомый ему, поймает свое отражение в этом стекле и спросит, откуда оно. Расскажет ли ему Сьюзен об Уильяме?

Они стояли в дверях квартиры. Текли минуты. Сьюзен то и дело откидывала голову назад, чтобы челка не лезла в глаза. Костяшки пальцев уже побелели, с трудом удерживая груз. Уильям откашлялся:

– К твоему сведению, я купил зеркало в 1982, ехал на уикэнд с Эдуардом. Летом будет два года, как он умер. Это зеркало почему-то напоминает мне о нем. Бог знает почему. Просто мы были в тот раз вместе.

Сьюзен, похоже, растерялась и не нашла, что ответить.

– Я его знала? – спросила она наконец.

– Нет, – успокоил ее Уильям. – Эдуард не вписался в компанию. Никто из моих друзей не был с ним знаком.

– А…

С какой стати он это сказал? Но в ту минуту ему хотелось верить, что между людьми, которых он знал, существует какая-то связь и можно передавать память от одного друга к другому. Зримыми знаками памяти станут вещи. Но для Сьюзен Эдуард – всего лишь имя; точно так же и сам Уильям станет пустым звуком для тех, кого она еще повстречает в жизни и с кем ему познакомиться не суждено.

Соседка вышла из лифта – сумка с продуктами в руках – и сердечно поприветствовала Уильяма:

– Уже дома!

– Да, он дома! – сияя, подтвердила Сьюзен.

– Да, – пробурчал Уильям, пытаясь понять, значит ли это хоть что-нибудь.

Соседка порылась в сумке, выдернула из небольшого букета желтый тюльпан и с улыбкой протянула его Уильяму:

– Я так за вас рада!

– Я тебя люблю! – прошептала ему на ухо Сьюзен и двинулась к лифту через площадку, положив зеркало на плечо, словно доску.

Послышался щелчок замка – соседка укрылась в собственной квартире. Двери лифта сомкнулись за спиной Сьюзен. Уильям остался один на пороге.

Дома, – повторил он, запирая дверь. Внутри он постоял с минуту – рука еще на двери, – пока внизу снова открывался и закрывался лифт. Уильям все крепче прижимал ладонь к деревянной поверхности двери, прислушиваясь напряженно, словно опасался вторжения.

8

– Уильям! – взывал Генри к автоответчику. Голос нервный, испуганный. – Уильям! Ты дома?

Уильям выжидал. Он прикоснулся к трубке, но так и не взял ее. С утра Генри звонил дважды, все уже говорено-переговорено. К тому же два-три часа беспокойства пойдут Генри на пользу – податливее станет.

Уильям расхаживал по гостиной. Всю неделю он ничем не занимался, только читал да смотрел телевизор – от телевизора уже тошнило. Он чувствовал себя не настолько скверно, чтобы валяться в постели, но и начать жизнь заново сил не хватало. Нет, сейчас Уильям даже не ощущал себя больным, скорее – истончившимся, полым, косточки хрупкие. Он самому себе казался призраком.

Подойдя к окну, Уильям, вопреки строжайшему запрету врача, закурил. Ему показывали рентгеновские снимки его легких, сплошь в шрамах, но плевать. И так уже от многого пришлось отказаться.

За окном мужчины – поодиночке и парами – шли в сторону его любимого бара. В приглушенном вечернем свете их тела лучились жизнью, казалось, даже их тени весело и упруго скачут впереди. За последние десять лет он тысячу раз прошел этой дорогой, каждый дюйм асфальта ему здесь памятен, каждый дом и дверная рама, каждое искривленное дерево, размашистые граффити, сломанные телефонные будки, где гнездились крысы, брошенные автомобили; он знал в лицо всех наркодилеров в районе – от дома и до самой реки. Ради близости к бару Уильям и поселился здесь, хотя никогда бы не признался в этом. И вместе с тем ему нравилось, что по пути в бар приходится пересекать довольно подозрительный квартал, совсем непохожий на улицу, где он жил. Словно каждый раз повторялось его юношеское бегство, и за спиной оставалась другая жизнь.

Год за годом по пятницам и субботам, проведя вечер с друзьями, Уильям переодевался и отправлялся в бар. Он тщательно обдумывал свой наряд, не меньше часа уходило на то, чтобы выбрать футболку и джинсы. Но едва часы начинали бить двенадцать, он покидал квартиру и нетерпеливо устремлялся навстречу любви или надежде на любовь. Вместе с давним другом Аланом занимал столик у бокового входа. Попивали пиво, обменивались сплетнями, присматриваясь к посетителям. Высокий, седеющий Алан любил кожу. Он жил в городе давно и успел изучить сексуальные склонности всех завсегдатаев.

Имен этих посетителей Уильям не знал, зато от Алана ему были известны их секреты. Даже на улице Алан порой шептал ему, исподтишка указывая на прохожего: «Он занимается сексом только с теми, кто носит кеды», или «Он балуется ножиком», или «Связывать любит», или «Он выиграл в лотерею», или «Он повесил у себя над кроватью портрет матери и приспособил зеркало под таким углом, что как ни ляжешь, все равно ее видно».

Кроме рассказов Алана, Уильям ничего не знал об этих людях, но, годами наблюдая за ними, привык к ним, словно к своим. Теперь он занимал в баре место у задней стены – ему нравилось, как освещает его лицо приглушенный синий свет. Тянется ночь. Уильям оглядывает прокуренное помещение, высматривая знакомые лица. Кеды, ножи, мамочка, лотерея, – ведет он про себя учет.

Из-за окна доносились раскаты смеха. Этот беззаботный звук невыносимой тоской пронзал сердце. Заглянуть бы в бар хоть на часок, убедиться, сможет ли он снова стать тем, кем был. Как зябко ему было в последний раз, как он дрожал, кутаясь в пальто, и не знал, погода ли донимает его или озноб.

Едва войдя в бар, Уильям вынужден был прислониться к стене. Ноги подгибались. И все-таки он не сдавался, продержался до четырех утра, пока не начали гасить свет, и лишь тогда ушел с последними упившимися посетителями. На обратном пути он хватался за фонари, чтобы не упасть, и старался не думать о том, как в баре вокруг него образовалось пустое пространство – все соблюдали дистанцию, словно почуяли болезнь. В постели, зарывшись под одеяло, он плакал от ужаса и одиночества. Но даже тогда он не верил, что этот поход в бар окажется последним.