Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Отойдя от окна, Уильям достал из шкафа чистые джинсы. Снял рубашку и пошел в ванную осмотреть себя при электрическом освещении. К новому телу он еще не привык, перемены были ужасны.

Еще в те годы, когда Уильям делал гимнастику ежедневно, его пугало, что даже после недельного перерыва мускулы съеживаются, теряют форму. Но теперь грудь ввалилась – такого никогда не было, – живот слегка выпятился вперед. Он провел пальцем по маленькому красному фурункулу на груди – точь-в-точь третий сосок. Повернуться боком к зеркалу, чтобы изучить болячки, усеявшие спину, духу не хватило. Он торопливо натянул футболку и заметил, что рукава уже не растягиваются на бицепсах, как прежде, послушно облегая широкие плечи, а свободно свисают почти до локтя. Чтобы вернуть румянец, Уильям провел по щекам кубиком льда и пошлепал себя по лицу.

В сумрачной спальне он остановился перед большим зеркалом, еще раз всмотрелся в свое отражение. В приглушенном свете не столь заметно, как он исхудал, острые контуры лица смягчились. В баре тоже темно, там он еще вполне сойдет за здорового.

Прежние силы вернулись на время, когда Уильям накинул кожаную куртку и выбежал из дома, пристроился позади двух мужчин. Словно шпион в стане врага, словно самозванец, он следовал за ними, радуясь знакомым приметам на пути от дома до реки. Ночной воздух был не по сезону прохладным и благоуханным. Прежде в такие ночи Уильям говорил, что города коснулось дуновение райского ветра.

По привычке он помедлил у входа в бар, провел рукой по волосам, расправил рубашку. Внутри его оглушила громкая музыка, неистовый ритм. Люди толпились вокруг. Море незнакомцев. Алан умер прошлой осенью, и на миг Уильяму подумалось, что умерли все, кого он знал. Наконец он заметил возле сигаретного автомата «человека, выигравшего в лотерею», а «любитель кед» общался с вышибалой. Уильям вздохнул с облегчением – будто родственников встретил.

Он не знал, как себя вести. В прежние времена он мог простоять до утра, подпирая стену и оставляя свой пост лишь затем, чтобы взять еще пива. Теперь он переходил с места на место, отыскивая уголок потемнее. Мужчины смотрели сквозь него с тем отсутствующим выражением, какое он и сам мастерски умел изобразить на лице при виде кого-то непривлекательного. Уильям огляделся по сторонам – не найдется ли здесь бедолаги вроде него, человека, в глазах которого застыла смерть, – но, похоже, ни у кого не было тяжких забот. Слева от Уильяма слились в объятиях двое мужчин, одетых только в кроссовки и джинсы, обнаженные торсы сияли здоровьем. Справа двое других подались друг к другу, поцеловались и, пританцовывая, покинули заведение.

Из репродуктора текла мелодия полузабытой, некогда любимой песни. Тело по привычке начало раскачиваться в такт музыке. Толпа становилась все гуще, взметались приветственно руки, сверкали горлышки пивных бутылок, бармен подбросил в воздух полотенце и ловко поймал его за спиной. Музыка заглушалась смехом. Нестройная гармония веселья. В прокуренном воздухе каждый выглядел загадочнее, притягательнее, словно на размытой фотографии.

Уильям отступил еще глубже в тень, только кончик сигареты да носки ботинок оставались на свету. Влажные волосы прилипли к голове. Рубашка пропиталась по́том, потемнела под мышками. Он омерзителен, ужасен, изувечен неизлечимой болезнью и отвергнут всеми. В этом мире, за который он так упорно цепляется, он никому больше не нужен. А он бы все отдал, лишь бы снова стать частью этого мира.

Острая боль – словно сердце рвется пополам. Сейчас он мечтал о тех радостях, от которых добровольно и с легкостью отказывался до болезни – о надежной любви, о постоянном партнере. Или вовсе не о любви он тосковал, а только об уверенности, игравшей прежде в его теле, об азарте, с каким набирал очки новых связей.

Больше всего в городе Уильяму нравились бары. Он бы и остаток жизни провел здесь, в полумраке, под грохот музыки, среди людей, различавшихся лишь внешне. Он часами, как очарованный, торчал в подобных заведениях, чаще всего возвращаясь домой один, но порой приводил с собой мужчину, привлекательного своей анонимностью. О некоторых сторонах жизни Уильям умалчивал – не из стыда, не из запоздалого раскаяния, но желая постоянно контролировать ситуацию: кому и сколько открыть о себе. Друзьям он предпочитал не рассказывать о похождениях, которые они могли не одобрить. Воздерживаться он в любом случае не собирался, но не хотел выслушивать советы и упреки.

Желание преображало его. Выйдя в большой мир, Уильям обнаружил среди мужчин странную и таинственную породу – они легко меняли свою личность, входили в новый образ и выходили из него, словно меняли костюм. Ему понравилось возвращаться домой под утро одному, получив свою дозу наркотиков и секса, – а город пустынен, и уходящие в бесконечность улицы спиралью окружают его тайный мир. Бывали ночи, когда безотчетное желание обретало форму конкретного мужского тела, но чаще Уильям признавался себе, что мечтает о недостижимом, о вечной юности, беззаботности, свободе. В погоне за ними он растратил свою жизнь.

Он упустил миллион шансов, каждый раз уверяя себя, что будет еще один, и еще, а потом еще. А ведь ему так рано открылась уязвимость человеческого тела! Надо было лучше заботиться о своей плоти, а он играл с огнем. Он лишил свое тело последнего шанса. Изматывал его, чтобы посмотреть, как быстро оно оправится, как своей выносливостью опровергнет саму мысль о смерти. И в голову не приходило, пока не стало чересчур поздно, что тело следует укреплять, тогда его хватит еще на несколько десятилетий. Он промотал свои дни, как вертопрах – наследство, но если б чудесным образом приговор был отсрочен, он устремился бы обратно в свою жизнь, чтобы снова растратить ее впустую.

Подтянув к горлу замок «молнии», Уильям начал протискиваться сквозь толпу. Он пробивался к дверям, то и дело ощущая ладонью ткань чужих брюк, теплое прикосновение кожаной одежды. От шума разыгралась мигрень. Он побрел домой по знакомым улицам, голова кружилась от света фонарей и шелеста листьев. Успокоительно, словно река, текли по шоссе машины, рука об руку проходили парочки. Он помнил, как светится этот дом, и тот, и соседний… Весь город полыхает, безумствует, живет.

9

К этому врачу записываться было необязательно. Его пациентам то и дело требовалась неотложная помощь, и он уже несколько лет назад отказался от четкого графика. Выйдя из больницы, Уильям получил назначение на каждый второй четверг. Сперва он приезжал по утрам, чтобы не высиживать длинную очередь, но и с утра набивалось столько народу, что ждать приходилось чуть ли не до конца дня.

Переступив порог приемной, Уильям первым делом всматривался в лица больных, ища признаки упадка и разложения. Пятеро или шестеро пациентов являлись в один день с ним вот уже более года. Задолго до того, как Уильяма положили в больницу, он привык к ним, словно к части обстановки. Друзьями они не стали, но вежливо здоровались при встрече и на миг впивались друг в друга глазами, отмечая потерю веса, только что проступившие фурункулы, новые морщины, а затем отворачивались. Каждый из них, должно быть, видел в другом отражение собственного недуга, словно человеческие лица превратились в зеркала.

Иногда медсестра приглашала тяжелого пациента вне очереди. Никто не протестовал. Такой вежливости и предупредительности Уильям никогда раньше не встречал. Очередь обсуждала вопросы, которые болезнь сделала насущными: реакцию на лекарства, варианты диеты, технику медитации, похороны, визиты родителей; и какие ткани не раздражают покрытую болячками кожу, каким гелем пользоваться в душе. Вспоминали старинные народные средства. О здоровье никто не спрашивал, разве что человек выглядел на редкость хорошо.

Сегодня все в приемной казались такими бледными, словно над ними уже нависла тень смерти. Народу собралось столько, что Уильяму пришлось протиснуться на последнее свободное место позади стойки с журналами. Вокруг все кашляли, отхаркивались, должно быть, помещение кишит микробами. Уильям старался дышать носом, не втягивать отравленный воздух в легкие, но он прямо-таки чувствовал, как раскрывается каждая пора тела. В нем так много отверстий! Где-то он читал, что микробы садятся на кожу ладоней, а как только коснешься грязным пальцем глаза или губ, проникают в кровеносную систему. Он поглубже засунул руки в карманы кардигана. С трудом выдавил из себя улыбку и кивком приветствовал двоих знакомых. Дома, в одиночестве, он чуть ли не до слез радовался при мысли, что принадлежит к некоему братству пациентов, но, оказавшись среди них, избегал малейшего соприкосновения, словно чужие кашель и спазмы грозили ему новыми инфекциями.

Какой-то человек вышел из кабинета врача и остановился у стойки медсестры, чтобы выписать чек. Хорошо одет, загорелый – не то что бледные привидения вокруг. Когда он расписывался на чеке, разноцветные браслеты соскользнули вверх по руке и открылись созвездия язвочек темно-клубничного цвета, все почти идеальной округлой формы, по четыре-пять в каждой группе. Эти ранки покрывали кожу, словно живые существа, блохи или вши.

И он из наших, – подумал Уильям, пересчитывая собравшихся. Более тридцати человек, и никого он ни разу не встречал за пределами этой приемной. Выйдя от врача, они будто растворялись в воздухе. Лишь изредка Уильям замечал призрачную фигуру, быстро, украдкой пробиравшуюся сквозь толпу, словно ускользающая от назойливого внимания знаменитость. Характерный наклон головы, согбенная спина, не по сезону теплая одежда, темные очки даже в пасмурный день – вот приметы, по которым Уильям догадывался, что «знаменитость» – еще одна пропащая душа, которая спешит укрыться за дверью своей квартиры.

Если Уильям выходил на улицу при свете дня, симптомы его болезни казались клеймом прокаженного. Чем дальше он отходил от дома, тем сильнее обострялась паранойя: он единственный – призрак среди живых – мечен роковыми знаками. Поднималась ненависть к собственному позору и одиночеству. Он начинал ненавидеть людей вокруг, и уже не на шутку опасался их: вот сейчас присмотрятся повнимательнее, угадают в нем чумного – и вспыхнет паника, толпа сделается неуправляемой. Да, надо сохранять чувство собственного достоинства, но и на чужих лицах, и в глазах друзей он читал страх и отвращение. Изредка Уильям заглядывал на работу, и коллеги шарахались от него так, словно даже лицо его было покрыто лишаями.

Теперь он выходил только по вечерам, все дневные дела перепоручая Генри и Сьюзен. Улица остается здоровым; но порой он представлял, как все больные – изжелта-бледные, кто на костылях, кто на инвалидных колясках – разом хлынут из приемных врачей и больниц, их число вдвое превысит число здоровых, и разразится ад, словно город захвачен выходцами из могил.

– Уильям! Уильям! – настойчиво звал чей-то голос. Человек, сидевший рядом, легонько похлопал его по плечу. Доктор вышел в коридор, в руках какие-то папки. Подобрав сумку, Уильям прошел в кабинет, сел в привычное зачехленное кресло. Кабинету и приемной постарались придать домашний вид: паркетный пол покрыт коврами; диванчики, обитые пестрым сатином; живые цветы. На стене появилась новая фотография – доктор в футболке и джинсах. Какая беззаботная, легкомысленная поза – совсем другой человек. На работу он неизменно надевал строгий костюм.

– Как дела? – спросил врач.

– Хорошо, да, ничего! – забормотал Уильям, поспешно натягивая рукав на запястье. Под тканью скрывался новый участок пораженной кожи, с ярко-красным центром и белым гнойным кольцом вокруг. Не стоит обращать внимание на это. У доктора хватает тяжелых пациентов, ему надо рассказывать только о самых тревожных симптомах. По мере того как болезнь обострялась, Уильям усвоил: об отдельной болячке, кашле или лихорадке доктор и говорить не станет. Это пустяки; больным нужно собраться с духом, им еще столько мучений предстоит впереди и необходимо научиться терпению.

Врач потер глаза, обведенные кругами, темными, как чернильные пятна. Этот человек, не жалуясь, работал день и ночь. Каждый день с утра навещал пациентов двух больниц в разных концах города; потом до позднего вечера вел амбулаторный прием. А еще множество телефонных звонков: организовать прием анализов, выбить место в больнице, заказать лекарства. Он успевал даже посылать каждому пациенту открытку на день рождения – от руки, с пожеланиями счастья. Другой жизни у доктора не было. Даже в лучшие свои дни он смотрел на мир с любовью, но отрешенно, как человек, побывавший на войне. На стене висели дипломы – судя по датам, он был моложе Уильяма, но выглядел более зрелым и мудрым человеком. Впрочем, люди, обладавшие какой-то властью над ним, всегда казались Уильяму старшими, даже только что закончивший школу полисмен.

Доктор разложил бумаги на столе. Результаты последних анализов, цифры, отражающие развитие болезни.

– Небольшое ухудшение, ничего особенного, – прокомментировал он. – Как вы себя чувствуете?

– Слабость, – признался Уильям. – Хуже не стало, но все кажется каким-то ненастоящим.

Врач передал папку Уильяму, чтобы тот мог сам прочесть данные анализов, но цифры ничего ему не говорили. Месяцами он следил, как падают жизненно важные факторы, от трехзначных чисел до двухзначных. Еще немного – и ничего не останется, последние уцелевшие клетки крови будут плавать в плазме, похожие на еле различимые в тумане фонарики. Раз в неделю он ложился на койку и ему вводили какое-то экспериментальное лекарство, но весь эффект сводился к легкому жжению, с которым раствор струился в вену. Другого лечения не было, а потому Уильям цеплялся за визиты к этому врачу, как за единственную поддержку – так, давно наладив свою жизнь, он продолжал посещать психотерапевта, потому что боялся вовсе отказаться от них: а вдруг что-то не сложится, и специалист понадобится снова.

Перед осмотром доктор расспрашивал Уильяма, как идет жизнь. Если Уильяму нечего было ответить, доктор сам рассказывал ему о других пациентах – то о случаях чудесного исцеления, то о самоубийствах, обставленных, словно свадьба: свечи, цветы, музыка, близкие друзья. Иногда врач вспоминал свои сны. Он говорил, что ему грезятся воскресшие пациенты, их ауры, ослепительно яркий свет – эти сны граничили с религиозными видениями. Или снился кошмар: он падает в пропасть, тщетно цепляясь за веревку…

Когда доктор заговаривал о себе, Уильям невольно ежился. Ему не хотелось знать о сомнениях и страхах этого человека и тем более – о его снах. Чем более человечным представал перед ним врач, тем меньшей властью наделял его Уильям, а больному требовалась вера в магические силы, способные исцелять. И сколько бы доктор ни просил, Уильям отказывался обращаться к нему по имени.

– Так, посмотрим, – произнес врач, жестом указывая на кушетку. Уильям разделся догола и лег на живот. Повернув голову, он различал за окном неровный ряд жилых домов и уголок чистого синего неба.

– Славный денек, – сказал он. Легкий ветер раздувал занавески.

Доктор что-то буркнул, стараясь не отвлекаться от своего дела. Уильям расслабил мускулы, пока врач обследовал железы: его руки ощупывали уплотнения и двигались дальше, прежде чем Уильям успевал спросить, что там такое. Опытные пальцы прошлись по язвам на спине, очертили их края; ногти поскребли присохшую корочку кожи. Уильям с редкой для него покорностью подчинялся этим прикосновениям. Повернувшись на спину, он широко раскрыл глаза и не сморгнул, когда фонарик приблизился почти вплотную к его зрачкам. Потом доктор проверил уши, нос и под детское «а-а-а» заглянул в горло. Спазм стиснул грудь в тот самый момент, когда врач прислушивался к сипу и свисту в легких.

– Никаких сигарет! – решительно произнес он, вонзая иглу, чтобы взять кровь. Уильям отвел глаза, пьянея от наслаждения, мечтая, чтобы процедуры длились как можно дольше. Заученный распорядок обследования образовывал волшебный круг – пока он в руках врача, с его телом не случится ничего дурного.

Врача Уильям не стеснялся. Он не раздевался перед друзьями, боясь увидеть на их лицах страх и отвращение. Но доктор видел такие язвы, каких Уильям и вообразить себе не мог; он наблюдал страдания и смерть сотен пациентов. Не дрогнув, он изучал тело Уильяма, каждой болячке давая определение – опухоль, сыпь, микробы, вирусы – и таким образом болезнь отделялась от его плоти, с названным по имени недугом можно было совладать. Только дома Уильям краснел при воспоминании о том, что врач притрагивался к нему деловито и равнодушно, точно так же, как проводил рукой по рентгеновским снимкам. Можно подумать, кожа – лишь внешняя поверхность, скрывающая глубоко спрятанные изъяны, и его тело никогда не было привлекательным.

Уильям поднялся с кушетки. Доктор, повернувшись к нему спиной, мыл руки над раковиной. Он всегда отворачивался, когда Уильям начинал одеваться, словно в этот момент Уильям вновь становился хозяином своего тела.

– Через две недели? – полувопросительно произнес доктор.

– Да, – ответил Уильям, натягивая джинсы. Со шнурками пришлось повозиться, чтобы затянуть потуже. На языке вертелся вопрос, но можно ли его задать? В кабинете врача Уильям приучал себя к дисциплине, он не вскрикнул, не заплакал, выслушав смертный приговор, не жаловался на бесконечные анализы и неизвестные перспективы, не выказывал тревоги – разве что дрожь рук, внезапная сухость в горле, быстрое движение зрачков могли его выдать. Уильям сам установил себе такие правила. Из-за двери часто доносились вопли и рыдания пациентов, истерические голоса. Порой доктор выскакивал в приемную, трясясь от ярости и бессилия. Уильям с самого начала старался понравиться доктору, очаровать его почтительностью и сдержанностью. Чем лучше он себя ведет, тем больше участия заслуживает.

Но один вопрос мучил его постоянно. Уильям не решился задать его медикам в больнице, не выдавил его из себя за все недели, пока посещал этого врача. Он хотел знать, сколько ему осталось. В кино пациентам то и дело говорят, что им осталось жить полгода, год. Эти даты медики произносят с такой уверенностью, словно судят по безошибочным приметам. А его симптомы тоже что-то подсказывают доктору, о чем тот умалчивает? Алан погиб за несколько недель. Едва появились первые признаки болезни, его тело буквально растаяло, словно провалилось внутрь. А некоторые пациенты, ждущие в приемной, протянули несколько лет и не так уж плохи. Нужно знать наверняка.

Уильям аккуратно завязывал шнурки, не поднимая глаз.

– На что можно рассчитывать в такой ситуации? – спросил он, и даже этот расплывчатый вопрос показался ему бестактным.

Заскрипели колесики. Раскачиваясь в кресле, доктор медлил с ответом. Уильям выпрямился, но так и не сумел поглядеть врачу в глаза.

– Я буду работать, пока мы не подберем лечение. Уверен, лекарство в конце концов найдут, когда – не берусь предсказывать. Нужно ждать и вести наблюдение. Надежда есть, – голос его звучал искренне, бодро, но пальцы вцепились в карандаш, словно в рукоять кинжала.

– Но я имел в виду – для меня, – уточнил Уильям, избавившись наконец от застенчивости. На столике для анализов стояло пять склянок с кровью, которую врач только что взял у него, в каждой склянке резиновая пробка своего цвета. Кровь стала темнее, чем прежде, почти черная, густая, она не текла, а ползла по трубке, как слизь.

– Я не знаю, от чего это зависит, – признался доктор. – К несчастью, в большинстве случаев это игра генов.

– Значит, ничего не поделаешь, – вздохнул Уильям.

Доктор аж вспыхнул, глаза загорелись:

– Я никогда не сдамся. У вас есть шанс. У меня сотни таких пациентов, как вы.

– Я благодарен за вашу заботу, – вежливо произнес Уильям, словно благодарил за ужин. В дверях врач крепко пожал ему руку – это входило в обряд, – а потом вдруг притянул к себе, почти обнял:

– Всего хорошего, – пожелал он.

– Всего доброго, – откликнулся Уильям. Это прикосновение было ему неприятно: от врача – он впервые заметил – несло дешевым одеколоном.

В приемной уже осталось не так много пациентов. Кто читал газету, кто уставился в пространство. Один в ожидании барабанил пальцами по серебряной рукояти трости: тук-тук-тук. Стопы в вязаных тапочках, по краям проступили кровавые пятна. Из штанин джинсов торчат ссохшиеся, деревянные на вид конечности, похожие на кукольные.

– Привет! – окликнул Уильям кукольного человечка, желая хоть малость его подбодрить, но в тишине голос прозвучал чересчур резко. Человечек дернулся и даже не попытался улыбнуться в ответ. Несколько голов обернулось к Уильяму, но никто не отреагировал. Казалось, он движется в замедленной съемке, приемная зависла вне времени, или иначе: он вошел в музей восковых фигур. Вокруг манекены – неподвижные, ненастоящие. Единственный живой человек – медбрат, трубка телефона прижата к уху, что-то записывает в тетрадь.

– Через две недели, – сказал Уильям медбрату, и тот, пролистав календарь – 22 марта, 23, 24, – добрался до 6 апреля. Каждый листок календаря был испещрен именами.

– До встречи, – сказал медбрат, добавляя имя Уильяма к списку, занимавшему уже полстраницы. Телефон звонил непрерывно. Очередной пациент вошел с улицы и устремился к стойке регистратора, оттолкнув Уильяма. Доктор выглянул из кабинета, пригласил зайти лысую женщину. На Уильяма он покосился так, словно спрашивал, почему тот еще здесь.

Уильям направился к двери, в ушах звенели слова доктора: «У меня сотни таких пациентов, как вы». Хотелось бы воображать свое несчастье катаклизмом, подобным атомному взрыву, избиению младенцев, столкновению планет и гибели галактики, но здесь, в приемной, Уильям, наконец, осознал, какие это пустяки. От этой мысли ему сделалось хуже. Он – никто, одно из множества имен в календаре, еще один пациент, дожидающийся приема, еще один обреченный больной.

10

Узнав о болезни Уильяма, Генри первым делом заказал себе татуировку – бледно-голубого дракона на правом плече. Часами он сидел в студии, изучая каталоги, разнообразные сюжеты и формы. Многие фотографии шокировали: не только руки и ноги покрываются узорами, но и все тело, грудь обвивают змеи, в член впивается колючая черная проволока, на ягодицах скалятся волки, даже на бритом скальпе – стрелы или знаки-обереги. Лодыжки, бедра, щиколотки, запястья, пальцы, ладони – в каждый дюйм кожи втыкаются иглы, втираются чернила. Наконец, он выбрал дракона, как у кельтских воинов. Контур рисунка был нерезким, размытым, чешуя больше походила на мягкие облачка. Раздвоенный, ярко-алый язык, высунувшийся из шишковатой башки, лизал костлявое плечо Генри. Он собирался со временем разрисовать себя с ног до головы – змеями, львиными головами, еще драконами, разукрасить себя целой стаей хищных и злобных животных – пусть охраняют от сглаза.

Его тело тоже менялось.

Всю жизнь Генри оставался тощим. Он принимал свои объемы как данность, зарядку не делал, предпочитая тратить время на подготовку к занятиям, чтение и общение с друзьями. Но когда Уильям заболел, Генри с ужасом ощутил собственную незащищенность. На его глазах пациенты больницы превращались в кожу и кости в памперсах для взрослых. Меняя простыни, медсестры перекладывали своих подопечных с места на место легко, как девочка – куклу. Эти съежившиеся тела напомнили Генри, как мал его запас на случай болезни. Уильям был крупным высоким мужчиной, но его плоть таяла слой за слоем. Генри не питал надежды сделаться неуязвимым, но хотел, по крайней мере, набраться сил для сражения с тем, что готовит ему будущее. Уильям еще не выписался из больницы, а Генри уже сходил первый раз в спортзал.

Сперва он стеснялся других посетителей, которые с такой уверенностью переходили от штанги к сложным тренажерам. Генри надевал мешковатые штаны и широкую рубашку, прятал руки до самого запястья, но уже через два месяца результаты его удивили. Никогда в жизни, чем бы он ни занимался, он не добивался столь очевидного успеха. Появились мускулы, руки сделались толще, из-под мягких складок плоти проступил торс, о каком он и не мечтал – бесформенная глина превращалась в статую.

Работая со штангой, он освобождал разум от посторонних мыслей – только прохладное прикосновение металла, ритмичное дыхание в такт движениям. Дома он теперь думал только о спортклубе, скучал о нем, как в юности тосковал в ожидании телефонного звонка от очередного бездельника. Спортивные занятия уместились между семинарами и посещениями больного. Генри ни с кем не делился своим секретом. Но даже походка изменилась, он слегка покачивался – не из кокетства, а от головокружительного ощущения самоконтроля, как будто заново творил себя. Внешнему миру Генри еще не научился предъявлять обретенное могущество, но при первых же признаках неуверенности достаточно было сунуть ладонь под рубашку, коснуться гладкой, натянутой кожи и убедиться в собственной значимости – грудь колесом, крепкие мускулы. А раньше-то и воздух не колебался, когда он шел.

Генри слез со скамейки, голова слегка кружилась от усталости. Вернул штангу на место, промокнул лоб. Пора уже на обед с Уильямом, придется обойтись без душа. Он поспешно натянул джинсы, перебросил мешок со спортивной формой через плечо и двинулся к метро, оберегая сумку с подарком.

С недавних пор у Генри появилась идея: подарить Уильяму какое-нибудь животное. Уильям теперь почти не выходил, даже в кафе. Дважды в неделю по утрам он заглядывал на работу, хотя полностью утратил к ней интерес. Он жаловался на головокружение и на темное пятно в левом глазу, от чтения у него болела голова. Страшная усталость. Может, Уильям малость преувеличивал, добиваясь сочувствия, но ходил он теперь намного осторожнее, порой спотыкаясь, как пьяный. По мнению Генри, долгие часы одиночества усугубляли состояние больного. О недостатке общения он говорил постоянно, как обжора о еде.

Генри вырос в доме, где животных было больше, чем детей. Каждую ночь, засыпая, он обнимал своего любимого пса, они вместе клали головы на подушку, их сердца бились в унисон. Он испытывал к собаке особую нежность, непохожую на любовь к родным – хотелось защищать ее, оберегать. Уильям терпеть не мог сюрпризов, но Генри подумал: если вот так, врасплох, принести ему щенка, и Уильям согласится принять собаку, это отвлечет его от болезни. Придется заботиться о малыше, а не только копаться в своих симптомах, придется каждый день выходить на прогулку.

Утром Генри зашел в местный зоомагазин. Долго стоял перед клеткой со щенками, не в силах решиться. Собаки скулили, взлаивали, грызли прутья клетки, носились по кругу. Энтузиазм Генри заметно сник. Нельзя экспериментировать с беззащитным существом, пытаясь как-то повлиять на Уильяма. Да и справится ли тот со щенком? А после его смерти пес осиротеет. Генри заранее знал, что не захочет взять собаку. Не нужно больше никаких привязок. Когда Уильяма не станет, он, быть может, переедет в другой город, сменит работу. Пока Генри только фантазировал о своей будущей жизни, но сознавал, что никакие планы не осуществятся, если прошлое камнем повиснет у него на шее.

Нехотя он рассадил щенков по клеткам. Жаль вовсе отказываться от задуманного. В задней части магазина стояла целая стена аквариумов с рыбками всех мыслимых размеров и окрасок. Внимание привлекли миниатюрные акулы и проворные пираньи, хищно устремившиеся к опущенным в воду пальцам, но начинать следовало с чего-то поскромнее. Генри выбрал четырех серебристых тетр, их яркие тельца переливались всеми цветами радуги. Купил небольшой прямоугольный аквариум с бледно-лиловой подсветкой. И квадратного фута в доме не займет. По крайней мере, рядом с Уильямом будут находиться живые существа, напоминать ему, что он еще не покинул этот мир.

Генри пристроил пакет на полу в вагоне метро, сквозь прозрачные стенки присмотрелся к рыбкам. Вагон слегка покачивало, в пакете поднималась небольшая волна. В жизни не делал подобной глупости, – подумал Генри, следя, как рыбки мечутся взад-вперед в крошечном переносном море. Только сейчас, когда покупка уже сделана, он задумался, как вручить подарок Уильяму. Без комментариев протянуть ему, словно букет цветов? Если Уильяму рыбки не понравятся, их можно забрать себе. Рыбки – вроде насекомых, они долго не живут.

На каждой станции в вагон набивалось все больше людей. Генри расставил ноги по обе стороны от пакета, чтобы рыбок невзначай не раздавили. Он не привык к метро в часы пик. Занятия в школе начинались в половине восьмого, а в три заканчивались – в это время дня в вагоне ехали только ребята с родителями или нянями. Хорошо одетые мужчины и женщины, возвращавшиеся домой после рабочего дня, вызывали у него легкую зависть. От застенчивости Генри принялся тянуть себя за подол свитера, потом наклонился расправить отвороты джинсов. Среди своих подтянутых сверстников он выглядел нелепым подростком.

Почему так сложилась жизнь? Закончив университет, Генри сразу же устроился преподавателем в частную школу для мальчиков. Работа учителя его вполне устраивала, он и не думал о другой карьере. В классе Генри чувствовал себя в безопасности, ему нравилось углубляться в интересную тему, а потом делиться своими открытиями с учениками. Еще одно преимущество этой профессии составляли продолжительные каникулы.

С детства Генри считал библиотеки основным источником знаний – в первую очередь о том, что его пугало. И после стольких лет учебы казалось просто чудом получать деньги за привычное, можно сказать, естественное занятие. Но с годами Генри стал замечать, что сверстники, выбравшие бизнес, медицину, юриспруденцию, ведут жизнь, о какой ему оставалось только мечтать. Он сидел в своей школе, а они покупали дома, путешествовали, женились, обзаводились детьми, разводились и вступали в новый брак. Хуже того: ребята из его первого выпуска на встречах с учителями рассказывали об успехах, которые пробуждали в Генри бессильную зависть. У него хватало способностей и возможностей, чтобы выбрать любую дорогу в жизни, а он предпочел путь наименьшего сопротивления.

Среди своих друзей Генри был самым бедным. Жить в большом городе на учительское жалованье – значит сводить концы с концами от зарплаты до зарплаты. Если бы Уильям не угощал его порой обедами, к концу месяца денег и на метро не хватало бы.

Когда их дружба только завязалась, Генри после каждого обеда медленно лез в карман, нащупывая воображаемую пачку купюр и молясь про себя, чтобы Уильям и в этот раз расплатился за обоих. Со временем они перестали притворяться. Генри сидел спокойно, пока Уильям доставал кредитную карточку и подписывал чек. Уильям никогда не давал понять, что Генри злоупотребляет его щедростью. Генри, в конце концов, делал все, что в его силах. Давал чаевые, покупал Уильяму к Рождеству и ко дню рождения дорогие, не по средствам, подарки, охотно выполнял самые неприятные поручения – бегал за покупками, мыл машину, увольнял садовников, обслуживавших загородный дом, и женщин, убиравших городскую квартиру Уильяма. Он делал все это не задумываясь, с той же естественностью, с какой Уильям платил за совместный обед или поездку.