Текст книги "Шаг в пустоту"

Автор книги: Роберт Джоунз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Как только стало известно о болезни Уильяма, Генри позаботился собрать кое-какие мелочи на память: записки от друга, несколько фотографий, корешки театральных билетов, открытки, сохранил даже резиновую печатку с подписью Уильяма, завалявшуюся в ящике стола. Эти сувениры Генри хранил в двух объемистых конвертах у себя под кроватью. Иначе, боялся он, пройдут годы, и не останется никаких материальных свидетельств, которые он мог бы предъявить, рассказывая об Уильяме. После похорон, думал Генри, надо будет разделить памятки между друзьями, чтобы у каждого осталась какая-то частица жизни Уильяма.

Однако такие планы Генри строил, прежде чем понял, какую разруху причиняет недуг. Уильям так надолго застрял в лимбе между жизнью и смертью, что Генри уже не помнил, каким его друг был раньше, словно Уильям лежал на больничной койке всегда. Пригоршня полузабытых воспоминаний, стершихся впечатлений – больше его близким цепляться не за что. Смутные, испаряющиеся, как туман, призраки вместо живого тела.

Несколько месяцев назад Генри выбросил оба конверта.

Сейчас он поглубже проник в стенной шкаф, присел возле полки с обувью, прижал к щеке рукав рубашки и глубоко вдохнул. Прохладная, мягкая, словно кожа, ткань. Еще раз потянул носом воздух, плотно прижимая к лицу рукав. Запах Уильяма еще не выветрился – такой сильный, будто сам Уильям находится в доме, только вышел из комнаты: табак и мыло, гель для волос, горящие дрова и выполотые сорняки, даже слабый привкус чеснока, специй и тушеного мяса. Этот аромат льнул к одежде Уильяма, хотя давно расстался с его телом: больной пропах лекарствами и прелью, как пахли больничные палаты и коридоры.

Его больше не будет с нами. Ведь так сказала Сьюзен? Лишь теперь, когда Уильям почти ушел из его жизни, Генри начал понимать, что Уильям придавал его существованию форму и смысл, каких не было прежде. Никто иной – ни друзья, ни любовники – не сделал для Генри ничего подобного. Он привык к тому, что Уильям вовлекает его в осуществление малейшей своей прихоти, и даже сиденье перед телевизором превращается в нечто вроде заговора на двоих. Без него придется учиться жить заново. Кто знает, хватит ли на это времени?

Захлопнув дверь шкафа, Генри отнес свежее белье на кровать. Неторопливо застелил матрас простынями, одеялами, расправил новое покрывало из хлопка. Взбил подушки и выключил свет. Снял со стены давнюю фотографию: восемь лет назад, весной, он впервые посетил этот дом. На фотографии они с Уильямом стоят на крыльце среди чемоданов и сумок с провизией. Генри улыбается, пытаясь скрыть неловкость – он еще не привык к новым друзьям, но Уильям снисходительно опустил руку ему на плечо, приглашая войти. В тот момент Сьюзен вытащила из сумки фотоаппарат – «Подождите, подождите!» – и щелкнула их прямо у двери.

Потом они вошли в дом, и для Генри начался идеальный день. С этим воспоминанием он в последующие годы сверялся, как с эталоном счастья. До той пятницы ему не случалось с такой силой ощутить искрящееся тепло доброй компании. Ничего общего с мучительным желанием, которое влекло его к бесчисленным мужчинам. Включился ум, напряглось внимание, рядом с Уильямом и Сьюзен пробудилась какая-то новая надежда. Прошедшие годы укрепили эту странную, но прочную связь, однако никогда более дружба не раскалялась до того колдовского жара, как в первые три дня. Одна лишь любовь способна охватить весь мир гармонией, и жизнь становится гораздо лучше, чем думалось…

Что принесут грядущие годы – неизвестно. Тем не менее Генри не мог отделаться от мысли, что все, собранное Уильямом, вопреки доброй воле и почтительным заботам друзей, исчезнет с невероятной легкостью. Как бы они все ни старались, выстроенная ими жизнь рухнет, словно карточный домик от ворвавшегося в форточку ветра.

26

Возле койки лампа выключена. Только из коридора пробивается тусклый свет, по стенам бегут тени, словно от горящих свечей. В соседних палатах стонут больные. Мерный лязг металла, ударяющего о дерево: раз-два, раз-два.

Бесшумно входит медсестра, обматывает руку пациента резиновой трубкой. Уильям не знает ее имени, хотя каждую ночь они добросовестно исполняют этот ритуал, словно немолодая супружеская пара, которой уже и слова не нужны. Эта близость с медсестрами отличается от всего, что он знал прежде, даже с друзьями не допускалась подобная фамильярность. Медперсонал ничего не ждет от пациента, не предъявляет требований, а потому он вправе жаловаться на боль и не стесняться своего тела. Правда, он сдерживает стоны, ведь и самые терпеливые сестры не все могут вынести. Они сердились на больного в палате напротив, который вопил ночи напролет и постоянно вызывал их к себе. Они кричали на него: «Замолчи, замолчи». Иногда слышался шлепок и глухое, подавленное мычание, словно кому-то зажали рот. Уильям научился кусать подушку, чтобы не кричать, когда страдания становились невыносимыми. Как мог, оттягивал момент капитуляции.

Сестра туго затягивает резиновую трубочку, но в венах не ощущается биение пульса, как раньше, лишь слегка ускоряется сердечный ритм, когда игла протыкает кожу. Взяв кровь на анализ, тщательно заткнув пробирку, сестра сует ему градусник в рот. Едва кончик термометра коснулся языка, звучит сигнал тревоги – шесть, семь раз подряд. Этот пронзительный писк означает жар. Сестра быстро делает пометку в карте и уходит, молча, как пришла, не говорит, какая температура. И так все ясно. Глаза лезут из орбит, кожа липнет к телу, словно горячее, влажное полотенце. Голова кружится, тело невесомо. Вот таким призраком, годы спустя, он вернется в свой дом.

Нажать на кнопку – и в кровь поступит доза морфия. Руки и ноги скрючены, все в узлах, словно кости дробили молотком. Ожидая облегчения, Уильям переключает телевизор с канала на канал. Мысли заняты планом, который он намерен осуществить, как только вернется: сменить шкафчики в кухне, ставни на летней веранде, чехол на диване. Больше всего ему нравилась в доме незавершенность: пока справишься с одной задачей, глядишь, снова пора красить стену или в штукатурке наметилась трещина, и опять за работу. Так можно провести вечность, переходя из комнаты в комнату.

Уильям с гордостью представил себе дом, который создал. Прикрыв глаза, отчетливо различал убранство комнат, расстановку мебели, вид из каждого окна, и как стучат струи дождя в рамы слухового окна в спальне. Перед мысленным взором проплывал скворечник с медной крышей, дожидавшийся весны на полке в его комнате, прямоугольная оловянная коробка с купидонами, где он хранил иголки и нитки, резной деревянный кролик с детской карусели начала века, стоявший часовым у двери. Самые нелепые безделушки доставляли ему радость.

После ухода из отчего дома Уильям поклялся, что не будет зависеть от других и никогда больше не окажется чужаком в своем доме. Оглядываясь на прожитые годы, думал с отчаянием: только эту клятву мне удалось сдержать. И все же бывали минуты, когда солнечные лучи под правильным углом пробивались сквозь красные и зеленые кусочки витражного стекла в его кабинете, и он, стоя у окна в одиночестве, испытывал блаженство, какого не мог обрести в другом месте. Столь полное блаженство некоторые люди находят на вершинах гор или на яхте посреди теплого синего моря. По поводу внешнего мира Уильям не питал иллюзий – скверный и страшный мир, – но ему удалось построить убежище, и это достижение превосходило самые смелые его мечты.

Чем они сейчас заняты? – гадал он, представляя себе, как Сьюзен и Генри наводят порядок. Он не дал им четких указаний. Любопытно, от чего они сочтут нужным избавиться в первую очередь. Стенные шкафы набиты одеждой, которую он не надевал двадцать лет; в гараже – испорченные инструменты, обломки рам и всяческие непригодившиеся мелочи.

Вот Генри входит в спальню, выдвигает ящики, заглядывает в шкафы, под кровать, вытирает пыль с книжного стеллажа, обнаруживает в пепельнице осколки стекла от разбитого подсвечника. Это мое! – по-детски возмутился Уильям, увидев, как Генри выбрасывает осколки. – Мое, отдай! Он же собирался склеить подсвечник, как только выдастся свободная минута. Нельзя было отпускать Сьюзен и Генри одних. Эти двое не умеют ценить вещи, не поймут, для чего Уильям все это хранит. Им же неизвестны его планы…

Вот если бы на каждом предмете сделать надпись «Уильям», как навеки вырезал кто-то на стекле чердачного окна: «Пол Баэр, 14 июля 1893». Какой-нибудь мальчишка, вероятно, в один прекрасный день взялся за гвоздь, чтобы оставить этот знак своего существования. Сердце кольнуло: и о нем люди будут знать так же мало, как он – об этом Поле Баэре. Все равно что читать записи в книге посетителей или граффити в железнодорожном тоннеле. Как ни старайся построить жизнь, все исчезает без следа.

Нужно позвонить Сьюзен и Генри, остановить их. Пусть его имущество никому не достанется, даже друзьям. Взорвать бы дом к черту, засадить участок травой, словно огромную могилу…

Он рывком потянулся к телефону, трубочки внутривенных вливаний спутались от быстрого движения. Четыре гудка, а потом его собственный голос на автоответчике, всего четыре слова, но этот голос донесся из прошлой жизни. Суровый, уверенный, насыщенный, столь же чуждый ему, как старику – фотография юноши, с которым его уже ничего не связывает, кроме фантомной боли утраты.

Гудок и долгое молчание.

– Генри! – крикнул он. – Генри! Сьюзен! Я передумал!

Аппарат отключился, в трубке раздался долгий гудок. Уильям оглядел свои руки, худые скрюченные ноги. Трубки, выходившие из всех отверстий тела, опутывали, приковывали его к кровати. Ни приглушенный свет, ни линялая ночная рубашка, ни мятые покрывала не спрячут распад. Он сам не ведал, что творил, посылая Генри и Сьюзен в дом. Решил практическую проблему… Только теперь смысл происходящего поразил Уильяма, как в тот день, когда врач вынес ему смертный приговор.

– Я никогда не вернусь домой! – вскрикнул он в ужасе, как перед казнью. Лезвие касается шеи, сердце замирает, в глазах темно: спасенья нет.

Зубы стучали с такой силой, что пришлось ухватиться за перила кровати. Электрический разряд сотряс все тело от пяток до затылка. «Господи, помоги!» – взмолился Уильям. Легкие сдавило, он заметался на кровати, неистово размахивая руками так, что иголки выскакивали из вен. Струйками брызнула кровь. Уильям почувствовал, как рвется что-то внутри. Он испустил вой – протяжный и чистый звук, в точности как тот, который запомнился с детства, когда отец резал свиней. Крик взмывал вверх, не захлебываясь. Жизнь еще не вполне покинула тело. Каждый вздох выходил воплем, они сливались воедино и уже не смолкали. Даже когда врачи и сестры толпой сбежались в палату, заклиная его прекратить, он продолжал кричать – ибо все они, с их советами и уговорами, лекарствами и надеждами, не в силах были его спасти.

27

Явился Генри. Замерзший, жаловался на погоду, плохое движение. Замолчал на полуслове – Уильям смотрел мимо, не проявляя интереса к отчету. Город за окном казался кострищем из красного и коричневого кирпича многоэтажных зданий и нагих обугленных деревьев; над ними нависало серое небо, набухали тучи, розовевшие на закате. Улицы забиты людьми, собаками, транспортом. С такой высоты – не город, а сон, одни только крыши простираются во все стороны, бескрайние, как мечта, как иллюзия вечной жизни. Чем ни пожертвуешь, чтобы жить в таком городе!

Уильям пожертвовал многим, и, если ему доставляет удовольствие думать, что этот привычный город, не меняясь, ждет его возвращения, пусть так и будет. Генри оборвал свою болтовню, наклонился над Уильямом, легонько поцеловал в щеку.

– Ты как? – спросил он и вдруг увидел, что голова больного наполовину выбрита, волос почти не осталось. Что могло случиться за один день? – подумал он, отступая в испуге.

Уильям ощерился в ухмылке:

– Понравилась причесочка? Сам сделал.

Генри перевел взгляд на тело Уильяма – обнаженное, если не считать больничной рубашки, да и та задрана выше пупка. В правой руке Уильям сжимал электробритву, левой ласкал гениталии – рассеянно, как младенец, когда мать меняет подгузник.

Ужас приковал Генри к месту. Уильям с размаху ударил рукой по ограждению койки.

– Тащи сюда одежду! – распорядился он. – Поехали!

– Куда?

– Домой, – как нечто само собой разумеющееся ответил Уильям.

Генри бросился к дверям, в надежде, что врач придет, помешает. Двое в белых халатах прошли по коридору, даже не глянув в его сторону.

– Сегодня холодно, – пробормотал он, полагая, что такой отговорки достаточно. Налил в стакан воды, отпил глоточек.

– Лихорадка согреет, – возразил Уильям, повелительным жестом указывая на металлический шкафчик.

Генри с деланной беззаботностью пожал плечами и повернул ручку на дверце. Про себя молился: Хоть бы там ничего не было! – и представлял себе полки, забитые одеждой Уильяма, крюк, с которого свисает пальто.

– Ничего нет! – сообщил он, отважившись, наконец, бросить взгляд вовнутрь. – Честное слово! Сам посмотри, Уильям! – Настежь распахнутая дверца ударила в стену. В шкафу было пусто, если не считать спортивной сумки и полосатой подушки, валявшейся на ржавом полу. Кого из медперсонала Уильям уже просил о помощи, требовал, чтобы его отпустили домой? Этого Генри не знал, но, так или иначе, пока Уильям спал, кто-то убрал вещи.

Уильям уже обо всем позабыл. Послышалось бульканье – из него струйкой выходил жидкий кал.

– Зря мороженое съел, – прокомментировал он, вполне довольный собой, и сполз с подушек, устраиваясь поудобнее.

Пока Уильям дремал, Генри хотел почитать газету, но не мог сосредоточиться. С недавних пор вместо отдыха он впадал в бессмысленное оцепенение. С каждым днем Генри все хуже справлялся со своими обязанностями. Счета за телефон и коммунальные услуги просрочены за два месяца, как и проценты по займу на образование. Уже несколько недель он не покупал овощи, а когда последний раз бывал в химчистке, и вовсе забыл. Даже занятия в спортклубе пропускал, бывал там раз в неделю, а то и реже. Ничего страшного, уверял он себя, но одежда начинала болтаться на нем. И он уже не рассекал воздух, когда шел.

Незнакомая санитарка вошла в комнату, внесла на подносе таблетки. С улыбкой Генри указал ей на койку:

– Знаю, у вас много хлопот, – сказал он шепотом, – но надо переменить постель.

Женщина остановилась, принюхалась, пофыркивая. Стаканчики с таблетками зазвенели.

– Часу не прошло, как я перестилала простыни. Пусть подождет, пока я пообедаю. – Тряхнув больного за плечо, она сунула ему в рот две таблетки. Глаза Уильяма как-то подозрительно сверкнули в тот миг, когда он разжал челюсти. Как только таблетки оказались у него на языке, он яростно щелкнул зубами, и санитарка едва успела отдернуть пальцы.

Женщина непроизвольно сжала кулак, но заставила себя опустить руку и, негодуя, покинула палату. Генри поднялся и поискал в тумбочке чистые простыни.

– Попробую приподнять тебя, – вздохнув, он подхватил Уильяма под мышки и пересадил на стул. Когда из-под одеяла показались ноги больного, Генри увидел на них мягкие тапки с кроличьими мордочками и длинными ушами.

Он помог Уильяму стащить рубашку через голову, смял ее в комок и, как тряпкой, вытер испачканную кожу. Все равно, что младенца или собаку подтереть, – уговаривал он себя, задыхаясь от вони. Сорвал с матраса простыни, бросил их в угол, прихватив заодно и несколько слоев голубой клеенки. Закончив, перевалил Уильяма на постель.

Уильям распростерся на койке, взмахнул ногами, кролики полетели в разные стороны.

– На чем мы остановились?

– Ни на чем, – ответил Генри, тщательно отмывая руки. Не обидится ли Уильям, если принять душ?

Уильям погладил себя по бритому черепу.

– А, припоминаю! – спохватился он. – Ты отвезешь меня домой.

Генри уставился на вонючую груду белья, пятна и лужицы на полу. Как убедить Уильяма в том, что в больнице лучше: здесь смазывают болячки на коже, кормят регулярно, врачи всегда под рукой. Неделю назад Уильям двое суток провалялся без сознания – мозговой спазм. Случись такое дома, он бы, скорее всего, не выжил. Однако в глубине души Генри сознавал, что боится не этого: во что превратится его жизнь, если Уильям выйдет из больницы? Умрет он не сразу, может, через несколько месяцев. Только стены больницы отчасти защищают Генри. На свободе Уильям полностью поглотит его.

Как он останется наедине с Уильямом, в доме, ждать его смерти? Чем утешит умирающего? Разве сможет прижать его к себе? Или будет беспомощно наблюдать, как грудь приподымается и опускается в последний раз? Будет сидеть над трупом?

– Я тебе в этом не помощник, – ответил Генри, не пытаясь увиливать или что-то объяснять. Никто не вправе требовать, чтобы он положил жизнь, ухаживая за другом, – не отец же, в конце концов. Ни друзья, ни даже родственники не продержались бы так долго, как служил Уильяму Генри. Правда, он всегда верил, что родители, случись беда, приняли бы его с распростертыми объятиями, помогали бы, не считаясь со своими проблемами. Или Генри тешил себя иллюзиями, а на самом деле столь прочных уз не существует в природе? Припомнилось: бабушку после очередного инсульта отправили в дом престарелых, целыми днями она лежала, прикованная к кровати, беспомощно стонала. Навещая старуху, отец усаживался на стул подле нее и шипел: «Заткнись, все равно никто не слышит!» Бабушка умерла от разбитого сердца, – думал Генри.

Но Уильям спокойно кивнул:

– Ты хотя бы не лжешь. Все остальные твердят, что приедут за мной, и не возвращаются. Я веду учет.

Хватает ли Уильяму мозгов запоминать нарушенные обещания? Ему подчас мерещится, что за окном – Франция. Дожить бы до того дня, когда достаточно будет улыбнуться и солгать, чтобы больной успокоился.

Уильям смотрел в потолок, лоб избороздили морщины. Он как будто видел нечто, недоступное взгляду Генри. Потом опустил глаза, сфокусировал взгляд на ограждении кровати.

– Ты бы перекладину опустил.

Неужели перекладина на высоте шести дюймов – такое уж серьезное препятствие для побега? Уильям, похоже, не соображает, что может и сам одним движением руки откинуть задвижку. Хочет вовлечь Генри в заговор?

– Что ты будешь там делать? – спросил Генри.

Уильям уставился на него, заморгал озадаченно.

– Не знаю. Просто буду там.

Тапочки-кролики, полуобритая голова, больничная рубаха, бантиком стянутая у горла…

– Не в таком же виде…

– Мне все равно, – пожал плечами Уильям, как-то кокетливо оправляя рубаху.

Генри ощутил небывалую нежность к другу. Взять его за руку, вывести на улицу, оставить за спиной не-жизнь. Как будто еще есть волшебное, спасительное средство! Его учили, что труд и сила воли все преодолевают и любое решение, любое событие можно отменить. Но все идеи давно иссякли – ничем не поможешь.

Я должен ему помочь! – билось в голове. Врачи возмутятся, прохожие будут коситься на Уильяма – эти страхи не должны были тревожить Генри, но он не мог от них отделаться. Уильяму наплевать. Словно раненое животное, он хочет заползти в нору и там умереть спокойно. А может, и не так: он бежит, чтобы доказать – он еще жив, еще что-то может. Бежит без оглядки, пытаясь спастись.

Перекладина упала со стуком.

Уильям перебросил ноги через бортик кровати. Пошатнувшись, встал и сунул ноги в тапочки. Выпрямился, решительный, как прежде.

– Спасибо! – сказал он другу.

Генри обхватил Уильяма за шею, стиснул с такой силой, что оба повалились на койку. Уильям поцеловал его в щеку, с прохладцей:

– Сперва ты.

Скинув пальто, Генри повесил его на стул:

– Надень, – шепотом велел он Уильяму и вышел в коридор. Свернуть к посту медсестры, предупредить? Нет, он пойдет прямиком к лифту. Не может он предать Уильяма, ведь тот больше никому не доверяет. Переминаясь с ноги на ногу, Генри нетерпеливо поджидал лифт. Рядом, держась за материнскую руку, стояла лысая луноликая девочка.

Послышался крик, приглушенный топот – медсестры устремились в палату Уильяма. Генри вошел в лифт, и двери сомкнулись, но вопль Уильяма еще долго преследовал его.

Городские улицы казались лабиринтом темных закоулков. Все жители попрятались по домам, будто надвигалась катастрофа. Позади раздались быстрые шаги. У входа в метро бродяга выскочил наперерез, преградил путь.

– Огоньку дай! – потребовал наглым голосом, пытаясь устрашить.

Генри перехватил его руку, завернул за спину.

– Пошел к черту! – проорал он придурку в лицо.

Бродяга попятился, ошеломленный, но на смену ему явился другой, третий, из каждой подворотни, изо всех неосвещенных углов тянулись жадные руки. Генри нырнул в подземный тоннель, вскочил в поезд, нашел брошенную на сиденье газету, уткнулся в нее.

Передовица: мужчина застрелен в телефонной будке на глазах у жены, которая смотрела из окна верхнего этажа. Содрогаясь, Генри отложил газету. Поезд, угрожающе покачиваясь, мчался вперед. Тормоза пронзительно визжали на остановках. Входили пассажиры – все более отталкивающей наружности.

На своей станции Генри пришлось обойти мужчину, который ссал с края платформы на рельсы; другой мужчина растянулся на составленных в ряд пластмассовых стульях и громко храпел. Сырой, застоявшийся воздух. Вонь, еще более омерзительная, чем в палате Уильяма, прилипала к телу. Даже войдя в квартиру и закрыв за собой дверь, он продолжал ощущать этот запах.

Включил свет, огляделся по сторонам. Из-под грязной тарелки во все стороны брызнули тараканы, спрятались в щели за раковиной. На полу – грязная одежда. Газеты, журналы, какие-то бумаги – стола не видно. Захотел бы он познакомиться с человеком, живущим в подобной берлоге?

Как я мог так запустить дом? – укорил себя Генри, но в этот момент зазвонил телефон. Щелкнул автоответчик, Уильям произнес его имя. «Генри! Генри, это я. Возьми трубку!» Резкий, грубый голос, пыхтит, как паровоз.

От него не избавишься, – вздохнул Генри и потянулся к телефону. Уильям успокоится только тогда, когда Генри начнет погибать вместе с ним.

Последнее время Генри часто вспоминал фильм, виденный в детстве: ночью город захватили пришельцы, и жители очнулись уже внутри гигантских стручков. Только одна женщина и один мужчина избежали общей участи. Они стараются не уснуть, чтобы не уподобиться соседям, целый день проводят на ногах и страшно изматываются. Потом они прячутся в канализации, женщина засыпает и просыпается с эдакой неживой улыбкой – это значит, в нее уже вселились. И она что-то делает глазами, так поглядывает на мужчину, что становится ясно: скоро и тот капитулирует.

Одна сцена из фильма запала в память: по городу едут грузовики, люди-стручки торчат из кадок. Наплыв – задние огни последнего грузовика. И тут прицеп налетает на бугор, дверцы распахиваются, стручки высыпаются на асфальт, лопаются, и головы мертвецов, все с теми же улыбками, катятся во все стороны, словно гигантские горошины.

28

Вилка замерла в воздухе.

– Он купил машину по кредитной карточке, – сообщила Сьюзен.

– В самом деле? – Генри попытался разглядеть лицо собеседницы, скрытое за огромным букетом, расплывавшееся в мареве свечей из пчелиного воска. Сколько лет они знакомы, но впервые Генри довелось побывать в гостях у Сьюзен. Ему казалось, она почему-то стесняется своей квартиры, хотя на самом-то деле жилище большое, удобное и обставлено со вкусом. Здесь не ощущается городская суета. У себя дома Сьюзен даже движется по-другому, увереннее. Выходит, и ее Генри почти не знал. А она словно и не замечает его растерянности.

– Не знаю, что делать, – продолжала Сьюзен, откидываясь на спинку деревянного стула – трона скорее. – Он еще не утратил этот свой командный тон, и когда звонит по телефону, никто не догадывается, что он – «того». Мне позвонил управляющий дома. Холл завален коробками. Стерео, видеомагнитофон, фарфоровый сервиз. Целое состояние. Сегодня на грузовике доставили огромный обеденный стол с шестнадцатью зачехленными стульями в придачу.

Больше этого? – удивился Генри: Сьюзен сидела в пятнадцати футах от него, по ту сторону отполированного деревянного прямоугольника.

– Ну и пусть себе, – сказал он. – Ему уже немного осталось. Силы скоро иссякнут.

– Ты бы видел его квартиру. Мебельный склад, да и только. Он что, собирается всем этим пользоваться?

– Какая разница? – излишне резко возразил Генри. В конце концов, Уильям свои деньги тратит, не чужие.

Сьюзен даже вздрогнула.

– Ты прав, конечно, – признала она. – Но с кем еще мне поговорить об этом?

– Извини, – смягчился Генри. – День выдался тяжелый.

– Ничего. – Она снова принялась за еду. – Кстати, рыбки сдохли. Плавали в аквариуме кверху брюхом. Просто чудо, что продержались так долго.

– Сдохли? – Генри сглотнул комок в горле. Столько времени прошло с тех пор, как он их купил, рыбки прочно вошли в жизнь Уильяма. – Это я виноват. Закрутился, перестал присматривать.

– Ничего страшного, – примирительно сказала Сьюзен. – И без них хлопот достаточно. – Вытерла салфеткой нижнюю губу. – Кстати, я подумала: тебе стоит поработать у меня. С новыми людьми познакомишься. Заработаешь, наконец.

Генри не готов был что-то менять. Он вел занятия, испытывая постоянный стресс: готовиться к лекциям не успевал, не мог сосредоточиться, нес экспромтом какую-то чушь. Неделю назад директор пришел в класс и уселся на задней парте, впервые за много лет решил проинспектировать урок. Ребята не подвели: притворялись, что им интересно, усердно задавали вопросы. Директор вроде бы успокоился, но сам Генри нервничал все сильнее. До конца семестра всего шесть недель. Дотянет до летних каникул, а там подумает, как жить дальше.

– Я и так с трудом справляюсь! – воскликнул он. – Все время с Уильямом.

– Хорошо, но все же подумай, – настаивала Сьюзен. – Тебе понравится торговать недвижимостью. Знаешь, для меня это до сих пор словно сказка: открыть дверь, войти в чужой дом, хозяев нет. Можно притвориться, что ты живешь здесь, или хотя бы попытаться представить себе, как они живут. – Она подалась вперед и задула свечи.

– Не стоит торопиться, – сказал Генри. Дым защекотал ноздри, сладкий, немного тошнотворный запах. Из столовой виднелся уголок гостиной: стол, ваза с цветами, фотографии в серебряных рамочках. В последнее время Генри начал завидовать Сьюзен: у нее будет своя жизнь и после смерти Уильяма. С работой все в порядке. Появился друг, о котором Уильям и не подозревает: первая тайна, объединившая Сьюзен и Генри. Ему было приятно такое доверие, но, сравнивая себя со Сьюзен, он все острее чувствовал, как обделила его жизнь. Много лет Сьюзен была одинока, и вот, пожалуйста, – нашла себе мужчину как раз тогда, когда они вот-вот потеряют Уильяма. У Генри не хватило бы сил даже на дружбу, не говоря уж о любви.

Раньше казалось: отдаваясь на милость Уильяма, он заключил своего рода сделку, отрекся от прежних тревог и мучений, и в будущем дни его потекут спокойнее и счастливее. Однако теперь Генри видел, что погибает вместе с Уильямом, разваливается на части даже быстрее, чем больной, потому что еще цепляется за стремительно несущуюся жизнь, а Уильям так и проспит безмятежно до самого конца.

Сьюзен поднялась с тарелкой в руках.

– Еще рано говорить об этом, – кивнула она, – но мне бы не хотелось, чтобы ты засиживался на одном месте. Нам еще жить – с ним или без него.

Вся квартира Генри уместилась бы в этой кухне, отделанной красно-коричневыми панелями. Стойки и шкафы из такого же дерева. Цветные стеклянные дверцы сияли, заливая все помещение радужным светом – точь-в-точь витражи.

– Можно присесть? – Генри с опаской оглядел роскошный гарнитур – квадратный дубовый стол с четырьмя стульями.

– Нет уж, извини. Придется постоять! – расхохоталась Сьюзен. – Ты что? – И она налила в чайник воду.

Генри покраснел. Ему казалось, стоит пошевелиться, и что-нибудь сломается. В доме Уильяма он никогда не чувствовал себя настолько неуклюжим.

Сьюзен продолжала безмятежно болтать, составляя горкой тарелки. Приглашая его к себе, она пыталась укрепить их союз, но Генри не мог себе представить, как они будут поддерживать отношения вдвоем, когда Уильяма не станет. Уильям – связующее звено, без него добрые чувства быстро угаснут. Генри выдавил из себя ответную улыбку – так он улыбался на прощание человеку, с которым провел ночь и не собирался проводить следующую.

– Надо держаться друг друга, – стоя к нему спиной, продолжала Сьюзен. – Когда он умрет, тут-то и начнется…

– Конечно, будем держаться, – кивнул Генри и спохватился: – Что начнется?

– Родственники – они сразу заявятся, как только проведают, что он не оставил завещания. По работе я с такими ситуациями то и дело сталкиваюсь. У родственников антенна, похоже, срабатывает, пусть они хоть двадцать лет не видятся.

– Что? – прошептал Генри. Комната закружилась вокруг него.

Сьюзен обернулась, все еще стоя у раковины. Ее рот показался Генри нелепо-огромным, губы толстые, почти коричневые, зубы желтые. Повторяет слишком медленно, словно магнитофон пустили не на той скорости:

– Он не оставил завещания.

– Но он же сказал мне, что назначил тебя душеприказчиком, – заговорил Генри, боясь сорваться на визг. – Говорил, только на тебя и надеется, ты проследишь, чтобы родственникам ничего не досталось.

Сьюзен вытерла руки кухонным полотенцем, равнодушно пожала плечами. Искреннее безразличие или наигранное? Генри пытался присмотреться к ней, но сознание мутилось, стыд и гнев, алчность и обида – все смешалось в одно.

– Говорит он много всякого, а вот документа я в глаза не видела, – отрезала она. – Полагаю, он затеял этот разговор только ради того, чтобы мне польстить.

– Он обещал! – настаивал Генри.

– Не переживай. Мне лично все равно. – Она играючи швырнула полотенцем в Генри.

– Не в том дело… – пробормотал Генри и смолк. Какой смысл изливать свое разочарование, жаловаться на предательство? Он-то думал, что Сьюзен известно про дом, что у нее на руках имеется копия завещания. Если Уильям не изложил свои намерения письменно, Генри не сможет ни на что претендовать. Все впустую, – шептал он, хотя даже в этот момент не был уверен, что действительно так думает.

Чайник запел на плите, выпустив струю пара.

– Ты весь дрожишь, – сказала Сьюзен. – Выпей, согреешься.

Она распахнула дверцу кухонного шкафа.

– Что предпочитаешь? – Показала рукой на загроможденные баночками полки.

У Генри перед глазами расплывалось яркое цветное пятно.

– «Эрл Грей», «Липтон», «Утренний гром», «Спокойной ночи», «Ред Зингер». Выбирай. Тут на любой вкус.

29

Лет в семь Генри приснилось, что бабушка умерла. Он разбудил мать, рассказал ей свой сон. Утром им позвонили: бабушка умерла. И до сих пор, оставаясь с ним наедине, мать шепотом спрашивала: «Я тебе еще не снюсь, милый?»