Текст книги "Карта монаха"

Автор книги: Ричард Дейч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Сьюзен поспешно захлопнула папку. Возвращая ее на место, она заметила еще две папки с именем Майкла Сент-Пьера на обложке. Закрыв дверцу шкафа, она один за другим выключила все мониторы. Сьюзен уже намеревалась погасить свет, но у нее мелькнула еще одна мысль. Вновь подойдя к шкафу с оружием, она принялась разглядывать коллекцию винтовок и пистолетов. Стефан никогда не разговаривал об оружии, ей ни разу не приходило в голову, что он умеет с ним обращаться. И она задалась вопросом, было ли все это коллекцией, собранием предметов, которыми он любовался в свободную минуту, которыми гордился, или самым настоящим арсеналом, необходимым для самозащиты? Для защиты от сына, которого он сам когда-то покинул и который однажды за ним явится?

Глава 13

Частный «боинг бизнес джет», с рокотом разогнавшись по бетонированной дорожке бостонского аэропорта Логана, оторвался от земли. Было раннее утро. Реактивный самолет, белой птицей в синем небе, быстро набрав высоту, взял курс на Атлантику. Стефан Келли находился в отдельном помещении в хвосте самолета.

После того как Стефана повалили и выволокли из дома, он, связанный и с мешком на голове, лежал на полу в салоне автомобиля. Сквозь ткань он ощутил, как ему к уху прижимают сотовый телефон; тот, кто говорил с итальянским акцентом, пообещал ему, что он уцелеет, если сумеет убедить Майкла Сент-Пьера, что является его настоящим отцом.

После этого его повезли прямиком в частный ангар в аэропорту Логана, там проволокли вверх по ступенькам и швырнули в комнату, в которой он теперь находился. Пока у него выворачивали карманы, очищая их от сотового телефона, кредитных карточек, водительских прав и денег, он оставался лежать связанный, с черным мешком на голове.

По окончании процедуры мешок сняли, и он увидел трех амбалов. Их взгляды недвусмысленно говорили, что лучше сидеть на месте и не делать глупостей. Для пятидесятивосьмилетнего мужчины статный Келли был в отличной физической форме. С молодых лет он придерживался спортивного режима, занимался бегом, боксом и силовыми упражнениями. Но сейчас, даже если бы каким-то чудом он внезапно помолодел на двадцать лет, вернувшись в ту пору, когда был на пике своего физического состояния, у него все равно не было бы шансов справиться даже и с одним из этих трех накачанных головорезов. В ширину они были такими же, как в высоту, и двигались со столь характерной экономией энергии, что не возникало никаких сомнений относительно того, в каком именно ремесле они достигли совершенства. Пока двое перерезали его путы, третий, главный, с коротко остриженными черными волосами, посеребренными на висках, беззвучно передвигался по помещению, жестами указывая на различные предметы роскошной обстановки. Он показал также, где находится ванная комната, бар с множеством напитков и стаканами цветного хрусталя, подвешенными в кожаной «сбруе» на случай болтанки во время взлета и посадки. Продемонстрировал и небольшой буфет со съестными припасами, газетами и журналами.

– Куда мы летим? – спросил Келли.

Ответа не последовало, словно не было и вопроса. Громилы деловито подбирали с пола обрезки веревок, рассовывали по карманам его вещи.

– Кто вы? – тихо добавил он.

Все трое, ни единым жестом не выдав, что слышали его, покинули помещение. С глухим звуком, повторенным эхом, встала на место тяжелая задвижка замка. Он остался один в тишине, нарушаемой лишь ровным рокотом реактивного двигателя.

– Какого черта здесь творится?

Глава 14

Джулиан бежал по засыпанной снегом игровой площадке, его девятилетний преследователь – за ним. Он уже почти догнал Джулиана, был всего в паре шагов, и все время смеялся над ним, издевался то над его низким ростом, то над странностями его характера, обзывая всезнайкой и малахольным. То, что началось как игра, быстро перестало ею быть, перейдя в совсем иное качество: догонялки превратились во что-то ужасное. Восьмилетний Джулиан бежал так быстро, как только мог, но он задыхался, легкие тяжело вздымались. Наконец Марко догнал его и, сбив с ног, повалил на твердую заснеженную землю. Со всех концов площадки сбежались дети посмотреть на потасовку. Окружив белокурого Джулиана и его темноволосого обидчика, они подзуживали:

– Бей его, влепи ему, бей!

Крики эхом отдавались в ушах Джулиана, но он лежал, парализованный страхом, не зная, что делать.

Обведя взглядом круг смеющихся лиц, ни на одном из них не прочел он сочувствия к себе, никто не думал прийти к нему на помощь. Марко взгромоздился ему на грудь и принялся заталкивать снег Джулиану под рубашку, наотмашь бить его по лицу. Джулиан пытался дать отпор, но у него ничего не получалось. В ушах звенели наставления из воскресной школы: «Поступай с другими так… Не поднимай руку… Подставь другую щеку…»

И тут его взгляд упал на Арабеллу. Она была новенькая. Приехала всего два дня назад, новая сестричка. Она просто стояла, глядя Джулиану прямо в глаза, с белоснежным котенком на руках. Ей было десять, то есть она была здесь и старше, и сильнее всех, однако и не подумала вступиться за Джулиана, пока Марко его бил.

И вдруг случилось ужасное. Марко не хотел этого, он не понимал, какие последствия могут повлечь за собой его действия; не так уж сильно он и бил. По лицу Джулиана пробежала судорога; почему-то вдруг стало трудно дышать. Он чувствовал себя так, словно очутился под водой; и, как рыба на берегу, хватая ртом воздух, он жаждал хоть единого освежающего глотка. Все напрасно. Лицо у него налилось кровью, и все испугались. Он стал хвататься руками за горло, словно пытаясь разорвать сжимающее его кольцо. Толпа детей смолкла. Потом кто-то испуганно вскрикнул, остальные поддались панике, а Марко соскочил с груди Джулиана и бросился бежать.

И юный Джулиан понял, почему они так себя ведут. Они увидели, как умирает маленький мальчик… и этим маленьким мальчиком был он. Все разбежались, осталась одна Арабелла. Она все так же молча, спокойно смотрела на Джулиана и гладила своего котенка; она не предпринимала попыток как-либо ему помочь. А он думал лишь, что не хочет умирать.

Глаза застилало мраком, мир словно бы таял и отдалялся, легкие, напрасно жаждущие прохладного глотка, пылали. И у него осталась одна-единственная мысль, что он не хочет умирать, не хочет умирать.

Джулиан лежал в постели, закутанный в теплые одеяла. Он не мог заснуть, мысли путались у него в голове. Зимний ветер за окном выл так свирепо, что пламя в камине колебалось. Он перевел взгляд на картину на стене. Ангел, казалось, ответил ему таким же прямым взглядом. Простирая на все полотно гигантские белые крылья, ангел возносился от золотого дерева ввысь, в облачное небо. В руке он держал золотую шкатулку. Шкатулка сияла, как солнце.

Джулиан не понимал, что произошло, знал только, что не умер. Когда он очнулся на той же заснеженной игровой площадке, над ним с иглами и стетоскопами суетились мать и сиделка, обе улыбались уже с радостным облегчением. Астматический приступ прошел. Его отвезли в больницу, там осмотрели и нашли состояние вполне удовлетворительным. Вручив матери ингалятор, их отправили домой.

Женевьева вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. Присев на постель рядом с ним, она ласково улыбнулась.

– Как поживает мой большой мальчик?

– У меня все в порядке.

– Только в порядке? – Желая закутать его как можно лучше, она подоткнула одеяло.

Джулиан кивнул.

Заложив свои темные локоны за уши, Женевьева прилегла рядом с ним поверх одеял.

– Дети иногда бывают жестокими. И все зависит от того, как мы сами себя поведем. Я очень горжусь тобой, Джулиан, тем, что ты не пытался ему отомстить. Марко очень жалеет о том, что сделал. Он не знал, что получится так, он вовсе не хотел по-настоящему причинить тебе вред.

Джулиан слушал молча.

– Теперь ему целый месяц не видать ни телевизора, ни сладкого. – Женевьева улыбнулась.

Он выдавил в ответ вялую улыбку.

Джулиану сразу полегчало, когда он узнал, что на долю Марко выпало наказание, которого он сам боялся, как огня.

– Ты, случайно, не видел котенка нашей новенькой, Арабеллы? – спросила Женевьева.

Джулиан посмотрел в глаза матери.

– Он куда-то пропал. Давай утром вместе его поищем. Не считая одежды, он – единственное, что у нее есть в этом мире.

– Она злая. Она даже не захотела помочь мне сегодня.

– Ей просто страшно, милый, – подумай, ей всего десять, и она одна-одинешенька в этом мире. Надо сделать так, чтобы она почувствовала себя любимой.

– Мам… – нерешительно произнес Джулиан. – Почему у меня все время появляются новые братья и сестры?

Женевьева заглянула ему в глаза.

– Джулиан, в этом мире есть дети, которым не так повезло, как тебе. У некоторых нет ни папы, ни мамы.

Джулиан смотрел на нее не отрываясь.

– Очень важно и самому любить, и чтобы тебя любили. Я понимаю, тебе странно, что все время появляются новые лица. Но прошу тебя, помни – ты для меня самый главный. – Она носом пощекотала ему в ухе. – У кого еще здесь есть отдельная комната?

Джулиан улыбнулся.

– Ни у кого.

– С кем я провожу больше всего времени?

– Со мной.

– Кто мой единственный настоящий сынок?

Смущенно покраснев, Джулиан улыбнулся.

– Вот и отлично, значит, этот вопрос мы решили. – Она взлохматила его светлые волосы. – Давай завтра устроим наш с тобой день. Только ты и я. Займемся, чем захочешь.

Но он не слышал. Проследив за направлением его взгляда, она поняла, что он рассматривает картину на стене.

– Мам?

– Да, милый?

– А что у него в коробочке?

Женевьева посмотрела на картину с ангелом и застыла, словно зачарованная. На ее лице играли отблески огня; казалось, она мысленно ушла в какую-то невообразимую даль. Наконец, словно очнувшись, улыбнулась Джулиану. Потом наклонилась, поцеловала его в лоб и ответила:

– Надежда, дорогой.

Уже взявшись за ручку двери, Женевьева добавила:

– Спи сладко, я тебя люблю.

И дверь закрылась.

После этого, сосчитав предварительно до двадцати, Джулиан сбросил одеяла и слез с кровати. На четвереньках подлез под кровать и достал из самой глубины маленькую картонную коробку. Снял крышку: свернувшись в клубок, там крепко спал крошечный белоснежный котенок. Джулиан стал думать о том, какая злая оказалась эта девочка с котенком, как она за него не заступилась. И все остальные тоже злые, обзывают его скелетом, уродом, обращаются с ним так, словно он чужой в собственном доме. Ведь на самом деле это они – приблудные, это их сюда взяли из жалости. А он здесь единственный настоящий сын! От этих мыслей он разозлился так, что его всего затрясло, а по щекам потекли слезы. Матери это бесполезно объяснять, она не поймет. Никого он не ненавидит так, как этих проклятых детей, он их так ненавидит, что готов поубивать, всех до одного.

Джулиан посмотрел на котенка, почесал тому за ушами, провел пальцем по белому нежному меху. Улыбнувшись, закрыл коробку и на цыпочках подошел к камину. Отодвинул экран и, ни секунды не колеблясь, швырнул коробку в огонь. Он спокойно наблюдал, как начал темнеть и коробиться картон, как потом запрыгала крышка, как изнутри показалась и тут же исчезла белая лапа. Охваченная пламенем, коробка вибрировала и тряслась, раскачивалась, как качели, а комнату наполнил тошнотворный запах горящего мяса. Крики, издаваемые котенком, несравнимы были ни с чем, что Джулиан когда-либо слышал в своей жизни. Он представлял себе, что это не котенок, а Арабелла, что это ее он запер в картонном гробу и это она теперь там вопит. Наконец коробка окончательно почернела и рассыпалась на множество искр. Отблески поиграли в синих глазах восьмилетнего Джулиана.

В наступившей тишине, когда пепел от коробки смешался с пеплом от дров, Джулиан вернулся в постель и укрылся одеялом. На картине, освещаемой пламенем камина, ангел с гигантскими крыльями все так же возносился к облачному небу. Джулиан улыбнулся. Вся ярость, вся ненависть внезапно испарились. Прекратилась бешеная пляска мыслей, его ум успокоился, и он крепко заснул.

Джулиан подскочил в кресле и проснулся. Сновидение ушло, но сердце продолжало колотиться. Он поглядел в иллюминатор, на океан. Из хвостовой части самолета доносились яростные крики Стефана Келли. Эти звуки, как и неистовый стук в запертую дверь, веселили ему сердце и проясняли ум.

Он улыбнулся.

Глава 15

Майкл сидел, откинувшись на спинку дивана. Элегантная гостиная, казалось, приняла его в свои объятия, но он их не замечал. Да и все события прошедшего часа стерлись у него из памяти; он полностью сосредоточился на вскрытии кейса. Он трудился над замком пятнадцать минут – учитывая специфику ремесла, непозволительная роскошь: в жизни в любой момент может появиться свидетель, а системы безопасности отслеживают все, от температурных изменений до ритма дыхания. Замысловатые миниатюрные инструменты Майкла, вставленные в замок, своими тонкими металлическими пальцами ощупывали механизм. Майкл управлялся с черными ручками с ловкостью фокусника и терпением охотника. Когда разжалась последняя из двенадцати пружин, Майкл осторожно приоткрыл крышку кейса и заглянул внутрь.

К этому времени он уже прочел от корки до корки содержимое пухлой кожаной папки, которую оставил ему Зивера. Пачки документов, посвященных Кремлю, его истории, архитектуре и тайнам. Реальные исторические факты, перемешанные с вымыслами о России. Легенды этой страны. Описание мира, исполненного красоты и в целом, и в деталях, очарования, по большей части неизвестного западному миру.

Изучая первую пачку документов, он старался запомнить все слово в слово.

«На закате Византийского царства последний император Константин XI отдал прекрасную царскую библиотеку, вкупе с множеством памятников материальной культуры, в качестве свадебного подарка своей племяннице, Софии Палеолог. Та выходила замуж за великого князя московского, Ивана III. И при всей грандиозности этого подношения, при всей величественности жеста, свадебный дар таил в себе изощренную хитрость: ведь бесценные художественные творения отсылались в максимально удаленную от центра цивилизации точку мира. Россия, находясь на периферии европейской культуры, представляла собой идеальное укрытие для научных и художественных сокровищ, за обладание которыми боролись как мирские, так и религиозные власти.

Прибыв в Россию, София обнаружила, что Москва погрязла в вероломстве, воровстве и мздоимстве. К тому же в городе то и дело вспыхивали пожары. Тогда, чтобы защитить свое сокровище, она затеяла беспрецедентный по масштабам архитектурный проект. Она выписала в Москву прославленного итальянского архитектора Аристотеля Фьораванти, первого из череды иностранных архитекторов, которым предстояло привнести в Россию архитектурное влияние Италии и Византии. Спроектированный и построенный Фьораванти Успенский собор в Кремле и по сей день остается одним из величайших художественных шедевров на территории России. Однако жемчужину творчества архитектора, в отличие от остальных его проектов не прославленную и неизвестную, видела лишь горстка людей. Ибо под кремлевским фундаментом Фьораванти создал для юной российской царевны великолепный многоярусный мир, призванный защитить от внешней угрозы ее бесценную библиотеку. Сводчатые пространства подземной вселенной пересекались туннелями, ведущими в беломраморные покои. Это было личное святилище царевны, в котором она могла не только хранить, но и прятать от всего мира свои драгоценные книги и произведения искусства. Тайный мир изобиловал пещерами, лабиринтами и подземными реками, переходами и склепами, путь к которым знали лишь избранные члены царского семейства. Когда строительство потайного подземелья завершилось, Фьораванти хотел вернуться домой, в Италию. Но его желанию не суждено было сбыться: из опасений, что он раскроет кому-нибудь тайну своего творения, его бросили в темницу.

Внук Софии, первый царь России, продолжил начатое ею дело. Прокладывались новые туннели и переходы, возводились дополнительные сводчатые помещения. Он тоже приглашал известных мастеров, однако его намерения коренным образом отличались от намерений Софии. За время правления Ивана IV, в истории известного как Иван Грозный, было построено огромное количество камер пыток и проложено множество потайных коридоров, ведущих в Кремль и из него. Подходя ко всему исключительно с прагматических позиций, он заказал еще одно секретное хранилище для хранения семейных сокровищ – спроектированное гораздо искуснее прежних.

В предвидении надвигающейся смерти Иван Грозный уничтожил всех, кто знал о подземном мире. Он издал указ, согласно которому Либерия (библиотека) вкупе со всем своим содержимым должна быть навеки истреблена из человеческой и исторической памяти».

Чем дольше Майкл размышлял об этом подземном мире в далекой России, мире, словно сошедшем со страниц сборника мифов, тем сильнее его томило тяжелое предчувствие. Не только потому, что всеми фибрами души он чувствовал, что этой библиотеке со всем ее содержимым – включая легендарную шкатулку – не суждено быть найденной, но еще и потому, что понятия не имел, как в нее проникнуть.

Оторвавшись от размышлений, Майкл переключился на черный кейс, который только что взломал. Запустив руку внутрь, нащупал холст. Развернутый, холст оказался размером пять на три фута и содержал изображение, странным образом напоминающее то, которое он похитил в Женеве; тот же размер и написано, как и первое, на сверхплотном холсте. Майкл поднес картину к свету: это было истинное произведение искусства – безмятежный ангел с распростертыми гигантскими крыльями возносился в небеса с золотого дерева, а в руках он держал шкатулку, словно бы источающую свет.

Это был момент дежавю, под влиянием которого Майкл достал нож и осторожно просунул лезвие в край холста. Идеально заточенная сталь легко прошла внутрь. Пройдясь лезвием по всему периметру, он, как и в прошлый раз, отделил карту от картины. Отложил картину и погрузился в изучение карты. Она представляла собой идеальную копию той, которую он уничтожил в Женеве. Это было детальное трехмерное изображение содержимого десятиуровневого пространства, каждый объект подписан на русском и латыни. Показаны были и наземные сооружения. Верхний край карты занимало мастерское изображение золотой шкатулки, окруженное надписями на русском языке. Особенным изяществом и детальностью разработки отличался рисунок крышки шкатулки, сам по себе заслуживающий называться шедевром. Майкл всматривался в рисунок, стараясь запомнить его. Детализация узора на крышке, изысканного в своей простоте, была поразительной. Сама естественность, сама жизнь – он и представить себе не мог, что такое бывает. Да и никто не мог бы представить.

А внизу карты, затерянные в ее глубинах, с подземной рекой соседствовали три гигантских сводчатых покоя, над входом в каждый был изображен зловещий лик смерти. Чтобы разгадать смысл, не требовалось знание русского или латыни. Без всяких слов было ясно, куда ему придется отправиться за шкатулкой, которую он обменяет на жизнь своего отца. За шкатулкой, в буквальном смысле означавшей для Стефана Келли жизнь или смерть.

– И что ты собираешься делать? – Буш помахал письмом Женевьевы перед лицом Майкла.

Майкл, с того момента, как закончил читать документы из «кремлевской» папки и изучать карту, переданную Женевьевой, не двинулся с места. Он все продолжал перелистывать бумаги, пораженный их содержанием и детальностью, не в силах охватить сознанием предстоящее дело.

– Слышишь меня? – не вытерпел Буш.

– Ты прочел письмо, что скажешь? – вопросом на вопрос ответил Майкл.

– У меня странное впечатление, уж больно складно все совпало, прямо одно к одному. – В тоне Буша отчетливо звучали нотки скептицизма. – Не хочется тебя огорчать, но, по-моему, все это сильно смахивает на бред… Не говоря уже о Кремле. Тебе этого не потянуть.

– Кто знает. Ни при каких обстоятельствах нельзя допустить, чтобы эту карту увидела Сьюзен.

Сложив карту и картину, Буш убрал их обратно в кейс.

– Он твой отец, Майкл. Что будешь делать?

– Мой отец умер, – покачал головой Майкл. – И мать тоже. Может быть, кровь Келли и течет у меня в жилах, но вырастил меня не он. В тот день, когда отказался от меня, он отказался и от права считать меня сыном.

– Не перегибай палку. Вспомни, ты ведь приехал сюда, чтобы разыскать его. Мне думается, что кое-кто пытается возвести стену вокруг собственного сердца, чтобы сложить с себя всякую ответственность. – Желая смягчить резкость своих слов, Буш слегка наклонился к Майклу. – Просто мне казалось, что ты хотел его найти.

– Мне тоже так казалось, но, возможно… – Майкл нащупал в кармане письмо Мэри. – Возможно, я при этом руководствовался ошибочными соображениями. Я не думаю, что он хотел быть мною найденным.

– Стефан хороший человек.

Заслышав приближающиеся шаги Сьюзен, Майкл оглянулся.

– Он не заслужил такого, – проговорила Сьюзен. – Если бы вы только его знали…

– Я его не знал, и мне неизвестно, хотел ли он узнать меня. По всей видимости, он был в курсе, кто я и где нахожусь. Однако не предпринял ни одной попытки меня найти, – отвечал Майкл, качая головой. – Думаю, не ошибусь, если скажу, что сейчас он интересуется мною только в том смысле, что я могу его спасти.

Сьюзен ответила разгневанным взглядом, а потом стала надвигаться на него, по-видимому с трудом сдерживая ярость.

– Пойдемте со мной.

Майкл перевел взгляд на Буша, потом опять на Сьюзен. Встав, он двинулся следом за ней – выйдя из библиотеки, они миновали холл и начали подниматься по крутому лестничному пролету; стены вдоль него украшали живописные фотографии рек и гор, диких животных и неугомонных городов. Эта фотографическая галерея продолжалась и в помещении наверху.

– Он хороший человек, Майкл.

– Кто бы сомневался, и все же тридцать с лишним лет – чертовски долгий срок, когда дело касается игнорирования собственной плоти и крови. Куда мы идем?

Сьюзен повела его в элегантную спальню, обставленную мебелью мореного дерева, и дальше через нее – в просторную гардеробную.

– Если мне не под силу убедить вас, – с этими словами она откатила в сторону зеркало и открыла тяжелую дверь комнаты-сейфа, – то пусть за меня это сделает он сам.

Сьюзен вошла в комнату первой, выдвинула два ящика встроенного шкафа, повернулась и, не зажигая света, вышла. Майкл щелкнул выключателем и вошел внутрь. Его нисколько не впечатлили ни оружие, ни меры безопасности, предпринятые создателями этого домашнего бункера; столь же равнодушным его оставили бутылки с вином и ящики с кубинскими сигарами. Он сам несколько раз устанавливал такие комнаты-сейфы по заказам клиентов. Кончалось тем, что эти бункеры, оснащенные всем необходимым на любой случай вплоть до ядерной войны, превращались в большие шкафы для одежды, закусок и время от времени – для контрабандного товара.

Но вот взгляд Майкла упал на стену, и он забыл обо всем на свете, погрузившись в рассматривание вдумчиво расположенных фотографий. На каждой был изображен один и тот же человек: он сам. Вся коллекция представляла собой своеобразный коллаж на тему его детства и юности, включая годы учебы в колледже. Протекла не одна минута, прежде чем Майкл обратил внимание на выдвинутые Сьюзен ящики. Их было два, оба значительно больше обычного размера и очень глубокие. Заглянув в один из них, он опешил, потому что здесь нашел то же, что и на стене, – свою собственную жизнь. Вырезки из школьных стенгазет со статьями о нем, снимки, сделанные на различных спортивных соревнованиях, его фотографии в составе спортивных команд, за которые он играл, классные фотографии, альбомы выпускников. Одним словом, полная летопись его жизни.

В ящиках обнаружились статьи о его неожиданной победе, о голе высшей категории, забитом им за секунду до окончания решающего матча в региональных соревнованиях по хоккею. Имелась программка отчетного концерта музыкального класса, в котором восьмилетний Майкл исполнял пьеску на фортепиано. И были еще и еще фотографии, огромное их количество, с друзьями, на днях рождения, с семейством Сент-Пьеров – на каждом из этих снимков он улыбался во весь рот.

Сначала Майкл испытал такое чувство, как будто кто-то против воли вторгся в его частные владения. По натуре довольно скрытный, он безотчетно воспротивился, внутренне закрылся щитом от незваных наблюдателей. Желая успокоиться, извлек из ящика стопку документов и фотографий и уселся с ними прямо на пол. Он прочел и просмотрел все. И постепенно его ощущения изменились. Он понял, что вся эта записанная и запечатленная жизнь создавалась руками человека, горячо любящего, но лишенного возможности приблизиться. Руками отца, восхищавшегося своим ребенком издалека, соблюдавшего дистанцию ради блага этого самого ребенка. Майкл почувствовал боль этого человека, который долгие годы следил за ним, соблюдая дистанцию, лишенный возможности разделить с сыном его достижения. В коллекции не было ничего ни от одержимости, ни от нездорового интереса. Ее собрал отец, исполненный гордости за сына, которого он оставил потому, что у него не было другого выхода. И Майкл понял, что хотя Стефан и отказался от него, предоставив другим людям усыновить его, но в своем сердце он никогда от него не отрекался.

Майкл изучил каждый клочок бумаги, каждую фотографию и сувенир. Архив его отца оказался полнее даже его собственного.

Наконец Майкл собрал бумаги и аккуратно разложил их обратно по ящикам. Еще раз окинул взглядом комнату. Все в ней было до болезненности аккуратно, точь-в-точь как во внешности самого Стефана. Оружие на стойках, под каждым – патроны в ящиках. Сигары, с указанной маркой, разложены в хронологическом порядке, у телефона список номеров первой необходимости. Сразу становилось ясно, что хозяин всего этого – человек, склонный к порядку и тщательности. Тем более удивлял один бросающийся в глаза факт. Сколько Майкл ни искал, он не нашел одной фотографии – единственной из всех, которую всем сердцем жаждал увидеть.

Фотографии матери.

– Господи! – раздалось сзади.

Повернувшись на звук, Майкл увидел Буша. Стоя в дверях, тот разглядывал фотографии на стене, эту фотолетопись жизни Майкла.

Буш смотрел на друга, не зная, что сказать. Ему приходилось видеть такие выставки в домах у преступников: они их устраивали, чтобы без помех разглядывать предметы своей одержимости, свои жертвы. Но здесь было не то. Буш сразу понял, что это такое. Это была стена плача, стена сожалений о том, что могло бы быть. Окно в мир чувств Стефана Келли.

– Он вовсе не отказался от тебя, – чуть слышно проговорил Буш.

Майкл посмотрел на друга. Он не знал, что ответить. Погасив свет, он перешагнул порог комнаты-сейфа и оказался опять в гардеробной.

– Мы едем в Россию, – со вздохом сказал Буш. – Так ведь?

Покинув гардеробную, Майкл и Поль миновали спальню и двинулись вниз по лестнице.

– Не хочу охлаждать твой пыл, Майкл, и, пожалуйста, не обижайся, но тебе такого не осилить. Это же Кремль! Не музей какой-нибудь. Это центр русской вселенной. За стенами этой крепости – их Белый дом и Капитолийский холм, вместе взятые. Для успеха подобного предприятия нужны деньги, крупные связи и удача – и всего этого нам отчаянно недостает.

– Зато я всегда могу рассчитывать, что в минуту уныния ты рассеешь мрак. – Майкл выразительно покосился на друга.

– Я-то, конечно, рассею. Есть еще одно: мне неприятно об этом говорить, но откуда ты знаешь, что они не убьют этого Стефана в любом случае?

Они как раз входили в библиотеку. Майкл не знал, что ответить. Судьба Стефана Келли, его отца, у него в руках.

– Пока они считают, что я намерен выполнить их требования, и до тех пор, пока шкатулка не у них в руках, они его не тронут.

– А что будет, когда они получат шкатулку?

Майкл задумался.

– Пока не знаю, но, когда придет время, пойму, как действовать.

– Я еду с вами. – Сьюзен стояла в дверях, переводя подозрительный взгляд с Майкла на Буша.

Майкл лишь выразительно посмотрел на нее и отрицательно качнул головой, после чего опять заговорил с Полем.

– Нужно найти способ…

– Вы, кажется, меня не слышали, – вставила Сьюзен.

– Слышал, – отвечал Майкл, не глядя в ее сторону. И продолжил, обращаясь к Бушу: – В моем распоряжении меньше шестнадцати часов.

Сьюзен прошествовала в комнату и остановилась прямо перед Майклом.

– Или я еду с вами, или вызываю полицию.

– Полиция уже здесь. – Майкл указал на Буша.

– Только не надо блефовать, – парировала Сьюзен.

– Блефовать? – удивился Майкл. – И что бы вы сказали полиции?

– Что через пять минут после визита блудного сына Стефана похитили, – не моргнув глазом, отрезала Сьюзен. Ее осуждающий взор словно бы ввинчивался в Майкла. – А выводы пускай делают сами.

– А мне казалось, вы образованная женщина. – Майкл в ответ воззрился на нее. – Таким способом можно добиться только одного – что его убьют сразу.

– Что дает вам основания думать, будто вы справитесь с этим делом? – Вопрос Сьюзен больше походил на обвинение.

– Начать с того, что в меня верят похитители Келли. Вряд ли они поставили бы меня в такое положение, если бы не верили в мои способности.

– Способности?

Сьюзен сунула ему под нос пожелтевшую газетную вырезку. Это была статья об аресте Майкла в Нью-Йорке несколько лет тому назад.

– Вы вор, самый обыкновенный преступник! – Надвигаясь на Майкла, Сьюзен распалялась все больше. – Это вы во всем виноваты. Стефан здесь ни при чем, а вот вы при всем. Его жизнь не могла бы оказаться в более ненадежных руках.

– Пожалуйста, успокойтесь. – Майкл перевел взгляд с газетной вырезки на девушку. – Вы многого не знаете…

– Я знаю достаточно. – Сьюзен едва могла сдерживать гнев. – Вам нет дела ни до чего и ни до кого, кроме самого себя. У вас нет никакого нравственного чувства. Теперь мне понятно, почему Стефан не желал с вами знакомиться.

Глаза Майкла сузились.

– Вы говорите о нравственности? Минуточку! Для той, кто спит с боссом, вы…

Сьюзен отвесила Майклу пощечину. Ударила со всей силы. Он не вздрогнул. Когда миновала первоначальная оторопь, пришла ярость. Воцарилась мертвая тишина. Сьюзен замахнулась снова, но на этот раз Майкл предотвратил удар, поймав ее руку. Выждав минуту, он сквозь стиснутые зубы произнес:

– Послушайте, мне очень жаль, что с вашим приятелем случилось такое…

– Он мне не «приятель»!

Раздраженно высвободившись из хватки Майкла, Сьюзен заходила по библиотеке. С глубоким вздохом, опершись руками о стол, она посмотрела на одну из фотографий на книжной полке: на ней был запечатлен молодой человек в деловом костюме, бок о бок со Стефаном Келли.

– Вы когда-нибудь теряли близкого человека? – сказала вдруг Сьюзен, по-прежнему не отрывая взгляда от снимка.