Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Насколько мне известно, – начал Тонино неуверенно, – ни у кого из третичан нет такой фотографии с посвящением, только с подписью. А рамка какая шикарная!

– И что? Если об этом узнают, все станут ненавидеть меня еще больше – вот что может случиться.

– Фуорсе вы бы муогли с ним роботать инсйеме, – подал голос Тонино-старший с безразличным выражением лица. – Чтоб быстрее финит лавуоро.

– Я не вполне уверен, что понял… – осторожно ответил поверенный, удивляясь, что старик что-то сказал, и желая, чтобы он продолжал. Однако тот лишь посмотрел на сына и едва заметно кивнул.

– Отец предлагает тебе как-нибудь скооперироваться с Бонино, чтобы вы вместе нашли решение, которое устроило бы и жителей острова, и Бонино, а ты бы поскорее покончил со своей работой и вернулся домой.

– Думаете, это возможно?

Старый Тонино лишь пожал плечами.

* * *

– Не знаю, мне не хочется занудствовать, но мне все кажется более-менее сносным, кроме заключения, вернее, постскриптума, который может нанести больше вреда, чем пользы, – сказал Тонино.

– Какого вреда? Давай, прочитай все вслух еще раз.

– «Уважаемый господин Смеральдич! От всего сердца благодарю Вас за Ваше письмо поддержки и персональный знак внимания. Однако я считаю, что ничем их не заслужил. Это письмо я пишу Вам на компьютере, который получил от правительства Республики Хорватии на время командировки, потом его своей рукой перепишет с экрана Тонино Смеральдич-младший, поистине достойный, скромный и трудолюбивый молодой человек, знакомство с которым весьма ценно. У меня здесь нет принтера. Нет и сигнала мобильной связи. У меня, собственно, здесь нет ничего, кроме прекрасного острова посреди моря и его гостеприимных жителей, которые делают все, чтобы я себя хорошо здесь чувствовал, а также участвуют во всех моих попытках установить хотя бы временный вариант демократического управления в соответствии с положениями законов Республики Хорватии. Господин Смеральдич, я, как Вам это, разумеется, известно, уже восьмой поверенный правительства, прибывший с идентичным невыполнимым заданием. Я незнаком с людьми, которые пытались выполнить его до меня, но знаю, что рано или поздно на эту должность пришлют человека, которого не будет интересовать ничего, кроме эффективного решения проблемы и скорейшего возвращения домой. Этот человек найдет причину и способ привести на Третич сначала армию и полицию, потом таможню и налоговую службу, затем журналистов, саперов для взрыва Пиорвого Мура, океанологов, концессионеров для развития потенциала порта… Если Вы понимаете, о чем я говорю, то понимаете и то, что это означает конец для того Третича, который мы с Вами знаем. Лично я был бы весьма опечален таким исходом, поэтому прошу Вас любым доступным способом помочь именно мне завершить эту работу – которая в любом случае должна быть завершена, – если мы с Вами хотим, чтобы этот прекрасный остров и эти доброжелательные люди дожили свой век так, как они это себе представляли во мраке австралийских рудников. Их избранные представители могут не участвовать в заседаниях совета общины, они могут не менять вообще ничего в привычном укладе их жизни – важно, чтобы каждые четыре года они создавали и регистрировали не менее двух партий или независимых списков, проводили выборы и сообщали результаты в соответствующий избирком. Как только они это сделают, то могут продолжать жить по-старому. От всего сердца прошу Вас помочь мне и Третичу, зная, что Ваше слово имеет здесь несравнимо больший вес, чем положения законов Республики Хорватии. С искренним уважением, Синиша Месняк, поверенный правительства РХ на острове Третич… P.S. Я бы с радостью тоже послал Вам свою фотографию, но у меня нет фотоаппарата. Возможно, он есть у того человека, который, как я вижу, регулярно отправляет Вам сообщения о моих попытках выполнить свою работу на Третиче…»

– И что не так с этим Пэ Эс?

– Ничего, просто… Бонино может найти грубым, что ты ему вот так, пусть и косвенно…

– О’кей, – перебил поверенный Тонино и встал из-за старой школьной кафедры. – Теперь нам нужно сделать из чего-нибудь конверт.

– Не нужно, у меня есть… – начал было Тонино и замер на полуслове.

– Что у тебя есть, конверт? А? Скажи на милость, зачем тебе конверт? Интересно, сколько их у тебя! С кем это ты переписываешься? А? Не с Бонино ли?

Переводчик от стыда опустил голову.

– Супер! Лепота! Я тут кривляюсь, как обезьяна, а ты шпионишь у меня за спиной! Слушай, а сколько раз в день ты выливаешь мой горшок, ты тоже ему пишешь? А? Интересно, что он пишет тебе! «Браво, молодой человек, слей идиота любым способом, так же, как ты слил всех остальных до него!» Черт возьми, как только я прочитал его пидорское письмо, мне сразу все стало ясно! Откуда он вообще знает, что я существую, откуда у него информация? И почему у него такой чистый хорватский?! Кто перевел его третичско-кенгуриные мысли на чистый, современный хорватский? Да я на сто процентов уверен, что он прислал тебе письмо на трецицьуоньском и что ты его перевел, а он его потом переписал и отправил обратно мне! Что, разве не так?

Наполнившие глаза Тонино слезы блестели в свете экрана компьютера. Он немного приподнял голову:

– Не только я, ему многие пишут. У меня не было никакого злого умысла. К тому же, ты сам видел из его письма, что…

– Вот как мы поступим, – сурово перебил его поверенный, шагая взад-вперед по бывшему классу, убрав руки за спину, как самый строгий учитель. – До сих пор ты изображал, что работаешь на меня и на правительство, а сам работал на вашего товарища Тито.

– Это неправда, не надо…

– …Теперь ты будешь работать наоборот. Для начала перепиши это: точно, слово в слово, каждую точку и каждую запятую. Я хочу, чтобы вечером письмо лежало дома на кухонном столе. Сейчас я собираюсь пойти выпить, потому что я задолбался и разочарован.

– Ну правда… – снова попытался оправдаться Тонино, но поверенный уже взялся за ручку двери. Потом он остановился и обернулся.

– И положи конверт рядом с письмом, чтобы я лично облизал и заклеил его.

* * *

В пятницу на пристани снова теснился народ. Все третичские мужчины, несмотря на моросящий дождик, спустились к морю, чтобы проводить двух молодых Квасиножичей, которые провели неделю на родной земле своих отцов. Женщины остались наверху, в деревне, чтобы утешать Муону и ее младшую сестру – несчастных старушек, которые больше никогда не смогут увидеть своих сыновей. А парни, которых в Австралии звали Фрэнк и Энтони, а здесь просто Фроаня и Тоньо, смущенно пожимали руку каждому, кто ее протягивал, и отвечали поцелуем каждому целовавшему их старику, стараясь как можно более вежливо отказаться от маленьких сувениров, которые третичане хотели послать Бонино. Все гостинцы, которые старый меценат просил ему привезти – несколько литров оливкового масла, веточка лаврового дерева и головка козьего сыра, – уже и так были упакованы в чемоданы двух симпатичных тридцатилетних молодых людей, смуглых кучерявых двоюродных братьев, которые были похожи друг на друга гораздо больше, чем между собой их отцы – родные братья. Они вчетвером были неразлучны всю эту неделю. Гуляли по острову, несмотря на жесточайший южный ветер, помогали жителям устанавливать новые солнечные инверторы и, что впечатляло больше всего, выпили почти все пиво из запасов Барзи. Вино, которое делал Бартул, у парней с первого глотка не пошло и все тут.

– Могу ли я попросить вас об одолжении? – спросил Синиша на хорошо подготовленном английском, подойдя к Фрэнку, сыну Фьердо.

– Конечно, – ответил он, неуверенно улыбаясь.

– Ваш отец привез мне письмо от господина Бонино Смеральдича, а я бы хотел, чтобы вы лично передали ему мой ответ.

– Нет проблем, – сказал Фрэнк и спрятал конверт в небольшую сумку для фотоаппарата, которая висела у него на плече. – Теперь я должен попросить вас об одолжении.

– Кхм… Прошу вас…

– Могу ли я сфотографировать вас? Из всех, кто здесь есть, я только вас еще не фотографировал.

Действительно, на протяжении всего времени своего пребывания на острове Фрэнк и Энтони фотографировали абсолютно все вокруг себя: пейзажи, дома, людей, животных… Хотя Синиша и был не прочь наконец поговорить с кем-то, кто недавно прибыл из цивилизации (и, что хуже всего, скоро вновь возвращался в нее), его останавливал страх того, что у них с этими австралийско-третичскими метисами будет мало общих интересов, а если даже и найдутся, то из-за языкового барьера они все равно не смогут нормально пообщаться. Еще больше он боялся, что они как раз найдут общий язык и он прекрасно поладит со своими смуглыми ровесниками, и тогда его отчаяние оттого, что они уехали домой, достигнет катастрофических размеров. Поэтому до сих пор он ни с кем из них не обменялся ни словом.

– А зачем вам моя фотография? – удивился поверенный.

– Для того же, для чего я делал все остальные – чтобы показать господину Бонино.

– Ну… давайте. О’кей. Но я позову еще кое-кого. Подождите здесь минутку.

Синиша встал на цыпочки, высматривая Тонино. Он увидел его рядом с Барзи, который распределял между ослами и их погонщиками товары, привезенные итальянцами с недельным опозданием. Синиша подбежал к своему переводчику и потянул его к Фрэнку.

– Пойдем сфоткаемся для Бонино. Вот видишь, у него все-таки будет моя фотография. И не только моя, а еще и того замечательного молодого человека, с которым он так сильно желал бы познакомиться.

Тонино с неохотой встал перед объективом Фрэнка и приобнял в ответ улыбающегося Синишу. В последние дни они виделись совсем мало: поверенный большую часть времени, и днем и ночью, проводил у Селима Ферхатовича, так что их конфликт по поводу переписки с Бонино так и не был полностью сглажен.

Фрэнк пять-шесть раз щелкнул своим цифровым фотоаппаратом, поблагодарил их, пожал им руки и подошел к отцу, надолго заключившему его в свои объятия. Итальянцы на глиссерах начали заметно нервничать, но из уважения молчали, пока Барт и Фьердо в последний раз обнимали сыновей.

– Нелегко им сейчас, черт возьми… – проговорил Синиша себе под нос, наблюдая за этой сценой.

– Очень, а Бартулу тем более тяжело, – тихо сказал ему переводчик. – Он вот так уже однажды прощался, когда уезжал из Австралии, думая, что больше никогда не увидит сына. И вот теперь снова.

– Хорошо, но с другой стороны, – продолжал поверенный после короткого молчания, – возможно, его это уже как-то закалило. А вот для Фьердо все это впервые…

– Ну да, это твоя теория, ты ведь не слишком симпатизируешь Бартулу, не так ли?

В этот момент сыновья отделились от отцов и запрыгнули в глиссеры, которые в ту же секунду громко затарахтели.

– Извини, мне нужно кое-что решить с Барзи. Увидимся дома. По крайней мере, я на это надеюсь… – извинился Тонино и стал пробираться сквозь толпу, которая начала медленно расходиться.

– Подожди, я видел, что ты отделял наши покупки от остальных – разве не проще будет, если их отвезут наверх на ослах, а ты примешь их и расплатишься у Зоадруги?

– Это не наши покупки.

– А чьи?

– Это для смотрителя маяка… – Тонино на минуту задумался. – Вообще, ты не хочешь мне помочь? Настало время тебе с ним познакомиться.

– А зачем мне с ним знакомиться? Я больше не хочу знакомиться с теми, кто не может помочь мне сбросить с плеч все это… дело. И вообще, где он был все это время? И где он сейчас? Почему ты носишь ему продукты?

– Пойдем со мной. Тебе все равно сейчас больше нечем заняться.

* * *

Когда они прошли дом Селима, и без того узкая тропинка сузилась настолько, что Синиша и Тонино могли идти только друг за другом, задевая плечами и локтями мокрые вечнозеленые растения. Они двигались молча, у каждого в руках было по полиэтиленовому пакету. Синиша снова был не в духе, теперь еще и потому, что, как ему казалось, Тонино наслаждается этой бессмысленной экспедицией сквозь чащу леса к Лайтерне, как будто в конце пути их ожидает что-то безумно интересное. Даже сейчас, идя позади него, он мог сквозь затылок переводчика разглядеть сиявшую на его лице мальчишескую улыбку.

– Когой-то ты ишшо привел? – послышалось откуда-то сверху, как только они вышли на поляну перед маяком.

– Вуосьмого повери! – крикнул Тонино. – Пришлуо время воам с ним познакуомиться, не тоак ли?

Худой мужчина лет пятидесяти молча смотрел на них со ступенек винтовой лестницы, которая вилась вокруг маяка до самой его вершины. Если бы Иисус, каким нам его рисуют, не покинул мир таким молодым, а пожил с людьми еще пару десятков лет, в зрелые годы он бы выглядел именно так, как этот смотритель третичского маяка. Редкие длинные волосы, проникновенные глаза, дикорастущая борода, животик, выделяющийся на хрупком теле, узкие острые плечи. Был здесь и свой апостол, стоящий у подножья металлической лестницы с неверующим, заблудшей овцой.

– Дуомагуой Бркляциць, – представился смотритель, сходя с последней ступеньки на гравий. Он протянул руку Синише, но при этом смотрел куда-то вправо, мимо него. – Намбэ сиемь! – добавил он и толкнул Тонино локтем в спину, на что они оба засмеялись: Тонино несколько наигранно, а смотритель маяка совершенно искренне.

– Синиша Месняк, – машинально ответил поверенный, демонстративно глядя на верхушку маяка. Рукопожатие смотрителя было необычным: деликатное, но в то же время сильное. По фамилии было абсолютно ясно, что тип – неместный на этом смеральдичско-квасиножичском острове, а по его рукам и рукопожатию можно было заключить, что он никогда не работал ни в каких шахтах. Наконец, его манера отводить взгляд могла быть признаком шизофрении. Синишу моментально оставило его плохое настроение. Он почувствовал давно забытый порыв увидеть нового знакомого насквозь, оголить его и незаметно поставить ему мат в три хода.

– Вы первый смотритель маяка родом из Лики, с кем мне довелось познакомиться, – сказал он как бы невзначай, когда они заходили в небольшой двухэтажный дом рядом с маяком. – Брклячичи ведь из Лики, не так ли?

– Тоак… – ответил односложно Брклячич, расставляя стулья вокруг стола в крохотной кухне и изображая абсолютную незаинтересованность.

– И наверняка все они говорят на штокавском диалекте, личане как личане, да?

– Ши, какж еще им гуоворить?

– А не прекратить ли нам в таком случае страдать фигней и начать говорить как нормальные люди? А, господин Брклячич?

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Брк

Феноменально, не муож биливить! Домагой Брклячич, один из самых незаметных депутатов Сабора! Личанин, профессор математики в Карловце, доброволец во время Югославских войн, специалист по баллистике в артиллерии Хорватской армии, ярый приверженец идей Старчевича^[19], закончил физико-математический факультет, прослушал курс общей лингвистики и фонетики… Особо того не желая, был внесен в список, а затем выбран депутатом Палаты общин. Наука прежде всего: исследования, анализ… Выше всего этого для него была – только Хорватия. Тем не менее, погруженный в размышления о какой-то математической проблеме из области теории вероятностей, когда он в номере отеля пытался вставить нитку в иголку, чтобы пришить к штанам пуговицу, он дважды не явился на голосования о каких-то важных законопроектах – а так как оба этих раза для кворума не хватало одного депутата, это спровоцировало незапланированные чистки в обеих палатах. Он получил выговор, а через некоторое время был назначен, представьте себе, седьмым поверенным на Третиче… Полгода он пытался здесь что-то сделать, но без особого энтузиазма. Потом сорвался, уехал в Загреб, подал в отставку, покрасил волосы, купил очки и бутафорскую бороду и, взяв с собой два чемодана, набитых книгами и чистыми тетрадями, вернулся на Третич. Все это по договоренности с Тонино. У него нет ни жены, ни детей – никакой родни. Никому на материке он не нужен, а здесь ему клево. Он обожает третичский диалект (и не желает разговаривать по-другому!!!), избегает смотреть людям в глаза, следит за маяком и решает какие-то теоретические проблемы с числами. Сумасшедший он или гений – увидим. Пока он мне кажется совершенно безумным. Каким, вероятно, кажусь ему я сам. И, возможно, не только ему.

Он пригласил меня прийти завтра утром, до семи, когда рассветает – хочет показать мне что-то важное. Без Тонино не пойду.

* * *

– И ты все это время его обслуживаешь? Вот так, за свой счет? – спрашивал Синиша у Тонино, когда они, еще затемно, шли через Пьоц.

– Ради бога, Синиша, отвечаю тебе в третий раз со вчерашнего вечера: я помогаю ему, как могу! Он хороший человек, честный и скромный, любит Третич и никогда никому не сделал здесь ничего плохого. Повторяю: да, я снабжаю его продуктами и предметами первой необходимости за свои деньги. Разве это запрещено?

– Нет, но… Разве тебе это не накладно?

– Нет… – Тонино остановился и придержал Синишу за локоть. – Слушай, я хочу сказать тебе одну вещь, если ты поклянешься, что ни за что не расскажешь об этом Домагою.

– Ой, блин! Ладно, клянусь.

– Кроме переводческого гонорара я также получаю зарплату смотрителя маяка. Когда у меня заканчиваются деньги, я снимаю немного с этого счета, а остаток перевожу на счет, который тайком открыл на имя Домагоя. Он об этом ничего не знает, для него деньги ничего не значат, но однажды они могут ему понадобиться.

– Погоди, парень, а почему ты получаешь зарплату смотрителя маяка?

– Потому что я действительно был смотрителем маяка, пока седьмой повери не решил окончательно переселиться на Третич. Я к тому времени был сыт этой работой по горло, так что мы быстро договорились.

– Что же, – перебил поверенный своего переводчика, – он там включает-выключает, а ты получаешь бабки?

– Я ничего не получаю, я же сказал, а перевожу их на его счет. Из этих денег я беру только тогда, когда мне очень нужно, чисто символические суммы: сотни три-четыре. Большая часть этих расходов компенсируется процентами, так как я ежеквартально перевожу часть накопленной суммы на вклад. Мне это посоветовала любезная работница почты. Представь, если однажды Домагой решит хотя бы одну из своих математических проблем и захочет уехать на материк, чтобы опубликовать открытие. Мне будет стыдно отпускать его в Загреб в таком виде.

– И он понятия не имеет об этих деньгах?

– Нет. Я расскажу ему, когда придет время. Ты сохранишь этот секрет?

– Сохраню, – ответил смущенно Синиша. – Какж еще! Пойдем дальше, чтобы не опоздать ко времени. И все-таки, зачем он позвал нас в такую рань? Разве это не может подождать два-три часа?

– О, об этом я не имею права тебе рассказывать. Не обижайся, потерпи еще немного. Домагой сам тебе все покажет, все-таки это его тайна. Пошли.

Они заспешили по тропинке, обгоняя порывистый ночной ветер, который стал стихать, как бы пропуская их вперед себя, чтобы они первыми увидели эту невероятную тайну Брклячича, о которой он и так уже давно все знает. На первом этаже в доме Селима, на кухне, уже горел свет. Это Зехра моет стаканы и тарелки с прошлого вечера или они просто забыли погасить свет во время очередного кокаинового сеанса, сопровождавшегося бессмысленными диалогами и дурацкими гримасами? «Узники замка Зехра», – подумал Синиша, слегка замедлив шаг, и вдруг почувствовал отвращение к своим вновь обретенным боснийским приятелям, а также к себе самому, проводящему время в их компании. Не глубокую брезгливость, которую он ощущал по отношению к сомнительным личностям в Загребе, но что-то такое, отчего, казалось, его вот-вот вырвет… Резким движением он отвернул голову от освещенного окна и увидел, что Тонино удалился от него на добрых десять шагов.

Тонино, Тонино… Добрый дух Третича. Мать Тереза впавшего в детство острова прокаженных поверенных… Тонино с его погружениями в аутичные бездны, с его огромным членом и бог знает какими страшными ночными кошмарами; Тонино с его жестоким отцом; Тонино, влюбленный в свою лодку, названную именем его покойной матери; Тонино и его женские капризы… Тонино: его единственный настоящий друг, не только на этом зачарованном острове.

– Ш-ш-ш-ш-ш! – позвал их шепотом Брклячич откуда-то из кустов справа от маяка, где начиналась узенькая крутая дорожка, ведущая к морю. – Йо уж пенсуол, цьто вы опоздоате! Дессо оне уж дуолжны подойти!

– Кто? – спросил Синиша.

– Ш-ш-ш-ш-ш!!! – шикнули на него оба одновременно.

– Внизу, на берегу! – прошептал Тонино. – Видишь вон ту гладкую каменную плиту, единственную, которая между скалами плавно спускается в море? Вот, смотри на нее и продолжай молчать. Нам нужно спуститься еще немного…

– И что дальше? На этот камень приземлятся инопланетяне? Что за фигня?

– Ш-ш-ш-ш!!! – строго зашипел Домагой, идущий во главе колонны. Он остановился там, где тропинка становилась еще круче, и махнул им, чтобы они спрятались и сели на корточки. Тонино ловко нырнул за ближайший редкий кустик, протянул Синише руку и притянул его к себе.

Ветер окончательно перестал дуть, и минуты проходили в полной тишине, нарушаемой лишь легкими всплесками ударявшихся о скалы небольших волн, которые будто бы вежливо стучались к какому-нибудь важному человеку. Они вскарабкивались на эту почти горизонтально лежавшую плиту всего на пару сантиметров, а затем быстро, как будто они перепутали кабинет, бежали обратно в море. На камне больше ничего не было. Синиша посмотрел на усыпанное звездами небо: впереди, с западной стороны, на все еще темном небосводе, они сияли так же ярко, как и ночью, но прямо над его головой они уже тускнели, предвещая рассвет. Опершись на локти, он запрокинул голову, чтобы посмотреть, как выглядит небо за его спиной, но вдруг внизу послышался звук, как будто что-то большое плюхнулось в море! Синиша вздрогнул и выпрямился, Тонино потянул его за рукав, но поверенный потерял равновесие, поскользнулся и упал. Только благодаря тому, что Тонино держал его достаточно крепко, он не полетел кубарем вниз по крутому склону через колючие кусты прямо в воду.

– Ой, мати твою… – заорал седьмой поверенный, когда его потрепанный преемник встал на ноги. – Спуортсмен! Надо боло тебя привязоать к кипарису, коак Одиссея! Но, спетайте меня, йо гряду зоа рыбуой, куоморсями!

– Ты в порядке? – спросил Тонино, когда Брклячич начал ловко спускаться вниз по дорожке к морю.

– Не знаю, на хрен. Наверное, в порядке… Что это было, я думал, что личанин упал в море?

– Ты что, ничего не видел?

– А чего видеть?! Я только слышал «хлюп!» и все, на фиг. Что я должен был увидеть?

– Тристана и Изольду.

– Кого?!

– Твой предшественник их так назвал, не я.

– Кого назвал? Кто?

Тонино открыл рот, но его остановил донесшийся снизу искаженный голос Брклячича: седьмой поверенный стоял на том самом плоском камне лицом к морю, держал в каждой руке по рыбине и, чудовищно хрипя и жутко фальшивя, стал петь «О соле мио!». Синиша скривился, но Тонино предупредительно поднял указательный палец и сказал, чтобы он молча смотрел на воду. Не успел стоявший внизу Брклячич закончить первый куплет, как в десяти метрах от берега из воды вынырнули две головы на расстоянии метра друг от друга.

– Добро ютро, море злато!!! – закричал им Брклячич, а торчавшие из моря головы закачались влево-вправо, как синхронистки на соревнованиях, и стали издавать какие-то пыхтящие и клокочущие звуки. Смотритель маяка рассмеялся во весь голос, закричал: «Спасибо, море!!!», высоко поднял рыбин и начал имитировать такое же пыхтение и клокотание. Головы вытянулись на широких шеях, затем вновь, абсолютно синхронно, наклонились влево и скрылись в морской пучине.

– Молодой человек, мы с вами случайно не знакомы? – обратился Тонино к Синише обычным голосом. – Вы напоминаете мне одного, хе-хе, молодуого циловека с Трециця!

Синиша ошеломленно смотрел на круги, расходившиеся по воде от места, куда нырнули пловчихи Брклячича, и действительно напоминал застывшего Тонино.

– Тонино, что это было? – наконец отозвался он.

– Это, мой повери, было… Эх, как тебе объяснить… Это было то, о чем ты будешь молчать как рыба и откроешь когда-нибудь только тому, кто для тебя по-настоящему важен, кому ты максимально доверяешь. Кроме того, это мое своеобразное извинение за то, что я, как и многие другие, писал Бонино и хвалил тебя.

– Как ты сказал, Тристан и Изольда? Эти существа, это ведь не люди, да?

Синиша выглядел и говорил как человек, которого только что вывели из глубокого гипноза.

– Муорские циловеки, хе-хе… Муои куошецьки, – сказал Брклячич, поднимаясь и проходя мимо них в сторону маяка.

– Домагой называет их своими кошечками, – объяснил Тонино, – но официально у нас они называются средиземноморские медведицы, или тюлени-монахи.

– Погоди-погоди, они разве не вымерли?

– Нет, что ты, просто из-за недостатка сардин они покинули Адриатическое море.

– И что, теперь они возвращаются?

– Об этом никто не может сказать с уверенностью. Много лет в Адриатическом море никто не видел ни одной особи, за исключением этих двух, да и их, я уверен, до сегодняшнего утра видели только мы с Домагоем. Они появляются здесь уже на протяжении года и каждый день на рассвете оставляют Домагою, на этом самом камне, по одной рыбе каждая.

– Да ну, брось…

– Серьезно! Разве ты сейчас не видел это своими собственными глазами?

– Эти рыбины, которые он сейчас отнес наверх, оставили ему медведицы, типа в шутку, на завтрак? Тонино, перестань…

– Пойдем скорей наверх, посмотришь на них. Они наверняка еще живые. А Домагой расскажет тебе остальное.

– Ну пойдем, послушаю еще одну историю. И да… Извинение – просто феноменальное, чудесное. Правда.

– И оно принимается?

– Естественно, дружище, о чем речь.

– Куоморси… – сказал Брклячич, ставя перед ними на стол большую пластиковую миску.

– Комарчи, – быстро перевел Тонино, – или дорадо. Слышал о такой рыбе? Дома мы ее еще не ели: ее сезон начнется через неделю-две.

– Слышал, мне даже кажется, что когда-то ел.

– Даже если и нет, сегодня ты попробуешь лучшую комарчу на свете. Видишь вот здесь две точки?

– Какие?

– Вот эти, – показал Тонино пальцем и ткнул рыбу, которая в ту же секунду немного встрепенулась в миске и последний раз взмахнула хвостом. – Это следы зубов, вернее, нежного укуса. Видишь, с обратной стороны эти точки чуть дальше отстают друг от друга – это следы нижних клыков.

– Господин Брклячич, эти медведицы правда ловят для вас и приносят вам каждое утро рыбу?

– Вы знаете, почему кошки приносят мышей и ящериц и кладут их своим хозяевам на порог? – сказал Брклячич, в первый раз на чистом хорватском. Синиша удивленно посмотрел на него.

– Я решил сделать исключение, – продолжал смотритель маяка, – потому как считаю, что это особенный случай, по некоторым причинам даже больше для нашего Тонино, чем для вас, соответственно, к чему утруждать его переводом. Так вот, почему кошки приносят мышей и ящериц своим хозяевам? По мнению Десмонда Морриса, и я с ним полностью согласен, кошки считают своих людей – тех, с кем они общаются каждый день – безнадежно плохими охотниками. Поэтому время от времени они приносят свою добычу и кладут ее на порог: с одной стороны, чтобы хозяева не умерли с голоду, а с другой – чтобы они наконец поняли, что им следует научиться охотиться. Потому-то я считаю глупым, что этих дивных, породистых морских существ называют медведицами, а не кошками.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Куошецьки

Безумие, безумие, безумие, безумие!!!!!!!! Возможно, Брклячич врет, может быть, он совершенно рехнулся, но я очень хочу ему верить! Очень! Что я теряю?

Он говорит, что когда приехал сюда в качестве поверенного, то привез с собой, помимо всего прочего, две удочки. Из-за них он сразу же стал предметом всеобщих насмешек. На Третиче никто никогда не ловил рыбу удочкой с берега, поэтому все приходили потихоньку подглядывать, как он это делает. Он пробовал рыбачить с Кейп-Арты, пробовал с Чиорты, пробовал с Лайтерны, с этого камня, пробовал утром, вечером, днем и ночью, но все не мог ничего выловить. Куда бы он ни пошел, за ним всегда следовало минимум два-три местных жителя. Они останавливались шагах в двадцати от него и молча смотрели, пока он не доставал пустой крючок. Тогда они начинали тихо комментировать происходящее, пока он снова не забрасывал удочку. Как только они замечали, что он начинает собираться, они тоже шли домой, но потом обязательно поджидали его где-нибудь по пути и с видом крайней заинтересованности на полном серьезе спрашивали его, как все прошло, поймал ли он что-нибудь. Разумеется, кроме того, чтобы просто поприкалываться, они преследовали цель достать его как следует, чтобы он вернулся в Загреб ни с чем. Все больше времени он стал проводить на Лайтерне со своим переводчиком и смотрителем маяка Тонино, единственным человеком, который над ним не смеялся, за долгими разговорами о том о сём, но больше – о третичском диалекте. Однажды ночью, перед рассветом, он спустился к морю и всерьез размышлял о том, чтобы вернуться в Карловац (где он как дурень уволился из школы, когда стал депутатом!), или куда-нибудь еще, и вновь начать обучать молодых незаинтересованных дебилов. Когда небо стало светлеть, он, сам не зная почему, запел «О соле мио!» – воспроизводя текст по памяти, а мелодию доверяя своему ужасному слуху. Потом он встал и направился к маяку, как вдруг услышал за спиной «хлюп!». Он повернулся и, поскользнувшись, упал, как и я сегодня утром. В этот момент он увидел внизу, на камне, рыбу – как будто ее выбросило само море. Она еще билась и переворачивалась, и тогда он поторопился взять ее, пока она не соскользнула обратно в воду. Схватив ее, он прокричал первое, что пришло ему в голову в этот фантастический момент: строку из стихотворения Пупачича «Добро ютро, море злато!». И тогда из моря на мгновение высунулась – морская медведица! Она посмотрела на него, пропыхтела что-то и исчезла. Ничего не понимая, он едва дождался следующего утра. И – все повторилось, причем в этот раз медведица, поднявшись наполовину из воды, оставила рыбу на камне, пока он спускался. И на третий день снова, и снова, и снова. А через неделю появилась еще одна медведица, тоже со своей рыбой. Брклячич каждое утро для них немного пел, немного декламировал, а они ему, как плохому рыболову, приносили символическую добычу. Тонино рассказал ему историю о войне третичан с медведицами, которые, заигравшись, постоянно рвали рыбакам сети. Они хотели играть, а те убивали их при первой возможности. Он решил демонстративно, при свидетелях, сломать удочки, бросить их в море и молчать о своих чудесных утренних встречах. Тонино сразу согласился хранить его тайну, потому что у него были на то свои невеселые причины (об этом потом!), а Домагой Брклячич решил послать все к чертям собачьим и переселиться сюда, к своим Тристану и Изольде. И к Тонино.