Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Хорошо, она рассказывала тебе о своем прошлом? Ты знаешь что-нибудь о том, где она была до этого, чем занималась, почему оказалась здесь?

– Она сообщила мне некоторые отдельные факты, объяснила, что из-за угрозы жизни она должна скрываться в доме Ферхатовича, и мне этого вполне достаточно. Больше, чем прошлое Там… Зехры, меня интересует ее будущее. Рядом со мной. И мое рядом с ней.

– Ну, бене… – вздохнул Синиша, а Тонино широко улыбнулся. – Скажи мне только, как вы будете расписываться? Она мусульманка, ты католик, ближайший загс – на Первиче… Да, и где ваши документы? Ну, паспорт, свидетельство о рождении…

– Перед нами стоят лишь на первый взгляд непреодолимые препятствия. У меня, скажем, есть паспорт и выписка из метрической книги…

– По закону она должна быть не старше шести месяцев!

– Ну, если принять во внимание транспортно-географические особенности Третича, держу пари, что государство охотно закроет глаза на эту деталь. У Зехры же есть загранпаспорт, в котором пропечатан ее уникальный личный номер, так что все недопонимания, которые могут возникнуть в процессе возможных проверок, легко будут сняты. А что касается места самой церемонии и лица, уполномоченного ее провести…

– Ну-ка, ну-ка, это меня больше всего интересует!

– Я размышлял об этом все утро. Очевидно и бесспорно, что церемония бракосочетания должна пройти в их доме. Любой выход за его пределы был бы слишком рискованным. Настолько же рискованно, если даже не больше, было бы приглашать официальных лиц с Первича.

– Да, и что тогда?

– Тогда я придумал решение. Если на Первиче эту возвышенную миссию может выполнить обычный член совета общины, то в таком случае на Третиче ее совершенно точно может выполнить…

– Кто?

– Конечно же, повере…

– Я так и знал!!! – Синиша хлопнул ладонью по столу, встал и начал ходить по бывшей классной комнате. – Твою мать, я был уверен в этом на сто процентов! Вы ненормальные, пес вас возьми! Вы не-нор-маль-ные!

– Почему? Не из-за того ли, что мы просим об услуге своего лучшего друга и, одновременно, единственного человека, который может для нас это сделать в принципе?

– Парень, да ты уже все спланировал! Как раз это-то и ненормально, именно это! Смотри, через четыре-пять часов исполняются сутки с момента вашей первой встречи, а в постель ты ее завалил когда, восемь-девять часов назад, первый и единственный раз, эй! И где-то между этим ты еще как минимум два часа спал. И тем не менее все успел: и предложить руку принцессе, и найти шафера, и разобраться с бумагами, и организовать себе регистратора! Причем все это в одном и том же доме! Тебе это, мать твою за ногу, кажется нормальным?! Как ты себе представляешь, что я буду шафером и регистратором одновременно, а? Я что, буду прыгать туда-сюда через стол, как гимнаст? «Обменяйтесь кольцами». Хоп! «Готово, господин регистратор!» Хоп! «Объявляю вас мужем и женой». Хоп! А голос мне тоже менять или только место? И кстати о птичках, где вы возьмете кольца? Не обижайся, но без колец я вас не поженю, пардон, молодой человек, увольте!

– У меня есть кольца моих родителей. Отец свое снял, говорят, сразу после свадьбы, потому что оно мешало ему во время работы, а мама свое спустя много лет выбросила в компостную яму за домом, во время одной из их последних ссор. На следующий день я нашел его и сохранил. Мы воспользуемся ими для церемонии, а дальше будет видно.

Пока Тонино излагал свой план, поверенный, поджав губы, готовился к нападению «Настоящего Синиши». Но вдруг его вновь накрыла волна нежности, подобная той, что носила его все последние дни, пока не разбилась о известие об этой чудно́й свадьбе. В конце концов, Тонино впервые самостоятельно принимает жизненно важное решение, и впервые рядом с ним оказался человек, который абсолютно поддерживает его в этом решении. Бог с ними. Пусть радуются, какж еще.

– Слушай, – произнес наконец поверенный, – я сдаюсь. О’кей, я поженю вас, а вы сами разбирайтесь, что и как вы будете делать. Но у меня есть одна просьба. Чтобы потом не было всяких «да мы не знали», «да мы понарошку», мне нужно проконсультироваться с кем-нибудь из Загреба, чтобы сделать все по закону и не таскаться потом по судам, как какому-нибудь… горе-регистратору. Вы уже определили примерную дату?

– Да, четырнадцатое апреля, первая суббота после Пасхи.

– Солнце вас возьми! Да вы уже, наверное, выбрали имена для всех своих семерых сыновей и семерых дочерей!

– Троих нам будет вполне достаточно. Скажи, а как ты собираешься консультироваться с Загребом?

– По телефону, по электронной почте… Мы можем в какой-нибудь день пройти полпути до Вторича – или сколько там нужно, чтобы поймать сигнал, – поболтаться там пару часов, пока я все сделаю, и домой. Меня только сейчас осенило, блин: стоило мне сделаться регистратором, как мозг начал работать!

– Я проверю, но думаю, что у нас пока недостаточно топлива для такого предприятия.

– Ничего, до Пасхи еще есть время… Кум!

На последнем слове Тонино встал и, сияя, посмотрел на Синишу, потом раскинул руки для объятий. Они обнялись и расцеловались, как настоящие кумовья.

– Расскажи, как прошло сегодня со стариком? Что ты ему сказал о том, где ты был всю ночь?

– Он что-то кричал, главным образом по поводу тебя и твоего разрушительного влияния на мое поведение, но я его не слушал. Приготовил ему обед и ушел. Не знаю, как это стоит оценивать с точки зрения христианской морали и уважения к отцу, но я почувствовал себя удивительно хорошо.

– Кум, пойдем вниз и выпьем все пиво, которое есть у Барзи!

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Северное сияние

Он это описывает как северное сияние, такое, какое он видел на фотках и по телевизору. «Завеса в оттенках синего, вся в легких складках», – говорит он. И по этой завесе вниз как бы льется плоский, тонкий, бесконечный поток воды. Когда он доходит до нижнего края, он не проливается и не капает, а как будто вместо этого поднимается обратно наверх. И все это время, говорит он, какой-то женский голос, «знакомый и незнакомый одновременно», что-то ему проникновенно шепчет, каждый раз разное, что-то новое, прекрасное. Он не понимает ни слова, но в это время «чистое, неподдельное, неописуемое удовольствие охватывает все его естество». Когда он приходит в себя, он чувствует, что эти произнесенные шепотом слова были чистейшей эссенцией поэзии, но не может вызвать в памяти ни одно из них.

В ту ночь, когда он первый раз был с Зехрой, его пробрало с ног до головы. Ни с того ни с сего его озарило то самое северное сияние, а когда он пришел в себя, голос продолжал шептать. Тот же самый голос, отличалось лишь произношение, и на этот раз он отчетливо слышал каждое слово: «Ты мой, ты большой и хороший, ты самый большой и самый лучший, ты мой и больше ничей». Только через пару минут он понял, что это Зехра шепчет ему на ухо. И – всё. Он влюбился в нее еще за пару часов до этого, но в этот момент ему стало абсолютно ясно: Зехра тоже его и больше ничья.

Он не помнит, когда у него это началось, ему кажется, что с ним это происходит с самого рождения. Иногда оно его не прихватывает по целому месяцу и больше, а иногда он столбенеет до трех раз в день. Периодически после приступа к нему приходит вдохновение, и он пишет стихи. Пока он не решился мне их показать, стесняется.

Понятия не имею, как он разбирается со стариком. Он всегда говорит, что все ОК, и бежит наверстывать упущенное.

Они шпилят друг друга ночи напролет.

* * *

Дни постепенно становились все длиннее и теплее, а дующие со всех направлений ветры – все слабее. Нужно было только дождаться «пасхоальной доччи» – дождливой недели, которая регулярно случается где-то между серединой марта и серединой апреля, – чтобы с головой окунуться в короткую и жаркую третичскую весну.

Синиша и Селим сидели во дворе, закинув ноги на стол, лицом к солнцу. Между ними стоял третий стул, а на нем – поднос с двумя первыми утренними чашками кофе.

– Эх, черт возьми, вот это лепота… – сказал Синиша. – Не знаю, говорил ли я тебе, была у меня пару лет назад девушка – у ее предков был домик в Цриквенице…

– Ты уже говориль об этом.

– …И мы каждые свободные выходные ездили на юг, всю зиму, а потом и весну, пока мы встречались. Сядешь вот так на террасе… Или, еще лучше, в кафе. Черт, забыл, как называется этот отель. И вот… Представь: в Загребе снег, слякоть, туман, все серое, депресняк… А ты здесь – тут у тебя солнце, все дела, ты начинаешь потихоньку раскрываться, скидывать с себя одежду, слой за слоем: расстегиваешь куртку, жилетку, рубашку… И просто кладешь на все. Сколько мне тогда было, двадцать пять лет, а я все думал: «Эх, блин, когда я уже буду на пенсии?»

– А чего те сейчас не хватайт? Тут как на пенсии.

– Знаешь, чего мне не хватает? Газет. Свежих, дневных…

– Эт ты мне уже тож говориль.

– …Но не ради новостей, клал я на новости, а просто чтобы их полистать, ну, ради самого ритуала… И все.

– Вижу, захотелось те Загреба…

– Да не Загреба даже, а…

– О, слущ, братан, ты сейчас упомянуль Загреб, я ж совсем забыль сказать тебе… Итальянцы мне в пятниц привезли тельфон, ну этот, спутниковый, так щто, еси тебе над кому-т позвонить…

– Прости, что? – подскочил Синиша и, обойдя тремя шагами стол, оказался перед Селимом. – У тебя есть спутниковый телефон?! И ты три дня молчишь?! Да ты вообще… Ты хоть…

– Сядь, друг. Я не вынощу, когда с утра кто-т вот так на меня дыщт, как Моника Левински, когда ей припечет… Сядь, грю, успокойсь.

Синиша сел и успокоился настолько, насколько ему позволял оглушительный стук в висках. Позвонить сначала Жельке, потом премьеру, потом в министерство… Какое министерство отвечает за супружеские отношения? Юстиции или соцзащиты?

– Открой глаза, посмотри на меня.

Синиша быстро раскрыл веки. Селим смотрел ему прямо в глаза, стараясь сохранять серьезное выражение лица.

– Специальн для тебя над начать заказвать кофе без кофеина… С первым апреля, братищка, с первым апреля. Смекайщь? День дурака, я тя накололь. Ты задолбаль меня с этой Цриквеницей, пенсией и газетми, каж день одна и та ж песня. Нет у меня тельфона, ни спутникового, никакого. Какой тельфон, Джамбатиста б мне его не продаль даж за три Зехры… Ой, наивняк!

Прошла почти целая минута до того, как Синиша снова подал голос:

– Селим, ты преступник, наркоман и врун. И членик у тебя как у кокер-спаниеля, как у пуделечка, как… Я правда его тебе отрежу, если ты еще хоть раз вот так меня наколешь. И отрежу я его тебе кусачками для ногтей, ясно тебе, больной говнюк?

В этот момент Селим наконец разразился хохотом из-за удавшегося первоапрельского розыгрыша.

– Подожди! – прервал его Синиша. – Вон они, спускаются по лестнице! Ты начнешь или я?

– Двай ты, ты ж власть.

– О’кей, но ты тоже не молчи. Черт возьми, мы вместе должны это как-то решить.

Первым из дома вышел хитро улыбающийся Тонино, приглаживая волосы ото лба к макушке и оглядываясь. Зехра остановилась в дверях и оперлась ладонями о косяк.

– Доброго утречка, а для нас есть кофе?

– Будет, Зехра, если вы его сварите, – холодно ответил Синиша, а Тонино сел на лавку с противоположной стороны стола и нахмурился.

– Братва, у нас проблема, – продолжал Синиша тем же тоном. – Я не буду ходить вокруг да около, в этом нет никакого смысла. Вы полностью узурпировали нашу гостиную. Вас одолевает эта ваша страсть еще до «Вестей», вы начинаете лапать друг друга на диване, мы уходим, чтобы вам не мешать, и что: сидим внизу на кухне или тут на улице, как два дебила… Мы должны как-то договориться, так больше продолжаться не может. Вы, конечно, молодцы, но мы тоже живем в этом доме. И тоже хотим смотреть телевизор.

– Замечание принимается, – сказал Тонино, когда Зехра ушла в дом, – но разве ты еще не собрал весь комплект для просмотра телевизора?

– Собрал, кум, но в моей комнате нет ни электричества, ни места для телевизора. Я могу разместить его разве что внизу на кухонном столе, а ты тогда отключай и убирай его каждое утро, если хочешь там завтракать.

* * *

Расписание было составлено тем же утром: по вторникам и пятницам Зехра и Тонино, если им приспичит, а им однозначно приспичит, имеют право уединиться в гостиной. В остальные дни эта комната находится в общем пользовании, а жених с невестой, если им приспичит, а им однозначно приспичит, пусть изволят утолять свою внезапную страсть в комнате Зехры.

В первую среду, на второй день «пасхоальной доччи», у Селима с самого утра начался понос, а Зехра после ужина вяло извинилась перед всеми, сославшись на болезненную менструацию, поэтому вечером перед телевизором сидели только Тонино и Синиша. Синиша держал в руках пульт и каждые несколько секунд переключал канал.

– Синиша, – прервал его Тонино в тот момент, когда он пошел по четвертому кругу.

– М-м?

– Если у тебя есть время, я бы хотел тебе кое-что показать. Меня интересует, что ты об этом думаешь, только честно, – неуверенно попросил жених и дал поверенному сложенный вчетверо листок почтовой бумаги. Несмелым, чересчур правильным почерком на нем было написано стихотворение.

– Только не вслух, – стыдливо добавил Тонино.

Синиша погрузился в чтение, а дочитав стихотворение, посмотрел в глаза Тонино:

– Маэстро, по-моему, это великолепно.

– Серьезно?

– Серьезнее не бывает. Его легко возьмут в любой литературный журнал. Подожди, я прочитаю еще раз…

Он вновь опустил глаза на листок:

МОЛИТВА

Когда тебя тяжелый сон

Разбудит

Когда ты устрашишься жить вслепую

Слушай

Услышишь ты слова моей

Молитвы

Лишь с тобою я счастлив, что существую

Лишь из твоих глаз прощенье приму я

Твой смех пусть знаменует новый день

Ты ведешь меня по свету

Ты даруешь мне заботу

Избавляешь меня от зла, аминь

– По-моему отлично, – повторил поверенный. В его словах не было ни капли притворства, стихотворение ему правда понравилось, тем более что, беря в руки листок, он немного побаивался фейерверка патетики в стиле стихов Тина Уевича из школьной хрестоматии. Разумеется, стихотворение Тонино не было шедевром хорватского художественного слова, но оно было нежным, гармоничным, в меру патетичным, искренним и любовным, по уши влюбленным.

– Ты написал его Зехре, а, Казанова?

– Да, – улыбнулся Тонино. – То есть нет… Я написал его довольно давно, когда о Зехре я мог еще только мечтать. Не говори ей.

– А сколько их у тебя? Мы можем издать сборник, я знаю пару человек в Загребе…

– Не нужно, еще будет время… – перебил его Тонино, осторожно складывая бумажку со стихотворением.

– Конечно будет: у вас здесь, блин, ничего, кроме времени, и нет… Как ты там написал, «жить вслепую»! Я просто хочу сказать, что если у тебя есть еще стихотворения и если они так же хороши, то почему бы не звякнуть по двум-трем номерам в Загребе и не издать сборник? Да, и раз уж мы заговорили о Загребе, как у нас обстоят дела с соляркой, ты ведь помнишь, что мне нужно позвонить и узнать, могу ли я вас расписать? Сколько у нас еще есть, десять дней…

– С топливом, хм, как бы тебе сказать… – начал юлить Тонино, – с топливом у нас не самая лучшая ситуация. Я… Однажды ночью я повел Зехру показать ей «Аделину», и… Я позволил ей уговорить себя, чтобы мы потихоньку совершили морскую прогулку, и мы доехали до юго-восточного берега Третича. Там мы бросили якорь, встретили первые лучи рассвета и… И незабываемо провели время, занимаясь любовью. Нам понравилось, и мы повторили это еще три раза, последний раз сегодня утром. Извини.

– Нет, это ты меня извини, но я не смогу вас поженить. Извини, но я поражен такой безответственностью. Сорри, без информации о том, имею ли я вообще право это делать, я в эти игры не играю.

– Погоди, послушай… Я уже размышлял об этом и составил заявление, которое мы подпишем вместо брачного договора. Слушай: «Заявление, которым Зехра… кх-кхм-кхм… и Антонио Смеральдич, сын Антония…»

– Погоди-погоди! – перебил его несостоявшийся регистратор. – Как ты сказал, какая у Зехры фамилия?

Тонино, занервничав, отвернулся к окну.

– Я пока не успел ее об этом спросить. Я сам сообразил только сегодня днем, когда составлял вот это, а потом я опять забыл. Потом допишу.

– Чудной ты! – рассмеялся Синиша. – Поехали дальше.

– Которым, значит, «…обязуются в своем семейном союзе полностью соблюдать все положения Закона о браке и других законов Республики Хорватии, касающихся брака и воспитания детей, до тех пор, пока им не представится возможность заключить официальный брак на острове Третич или где-либо еще в Республике Хорватии в полном соответствии с законом». Как тебе?

– Ну, знаешь… Стихотворение мне понравилось больше, но вижу, что проза у тебя тоже неплохо получается… И что, мы все вместе это подпишем и всё? О’кей, давайте. Это максимум, на что я могу согласиться без консультации с Загребом. Ё-моё, приспичило ведь на рассвете, посреди моря приспичило… И что, вам не было холодно?

– Хе-хе… Я же сказал, было незабываемо. Значит, так можно, с этим заявлением?

– Да можно… А я слышу, в эту ночь или в предыдущую, что внизу как будто катер идет – ну, думаю, весна пришла, рыбаки выехали на рыбалку или что-то в этом роде… Какой там, это мой кум едет трахаться, ё-моё! И что, вы возвращаетесь, пока мы еще спим? Поверить не могу! А что ты сказал Брклячичу, куда ты у него перед носом каждую ночь выплываешь? Черт, ты что, показал ему ее? Да ведь? И ей показал и его, и медведиц, да сто пудов!

– Все так, но не переживай. Бедняга Домагой совершенно не интересуется, более того, даже ругает себя, если выказывает слишком много интереса по отношению к чему-нибудь, кроме своих вычислений и работы смотрителя маяка. Они мило пожали друг другу руки, он сказал нам, что мы красивая пара, пожелал нам счастья и много детей, после чего уполз в свой рабочий кабинет. Не волнуйся, он живет в своем мире чисел, вероятно более прекрасном, чем наш. Правда, не переживай.

Именно этого Синише и хотелось: не переживать, не думать, позволить событиям идти своим чередом… В конце концов они сами должны куда-то прийти и остановиться, и тогда будет видно, что делать дальше. Он окончательно успокоился, открыл пиво, развалился на диване и стал беззаботно смотреть на экран, где показывали обзор последнего этапа Турецкой футбольной лиги. Тонино сел рядом и довольно зажмурился.

– Знаешь… – устало сказал Синиша несколько минут спустя.

– Знаю… – успокаивающе ответил Тонино. – Не волнуйся по поводу топлива. Послезавтра Великая пятница и итальянцы не приедут, но в следующую пятницу приедут три глиссера вместо обычных двух. Как раз моя очередь покупать, плюс я выиграю в лотерею. Вот увидишь, у меня предчувствие.

* * *

Интуиция не подвела Тонино. В пятницу накануне свадьбы он купил полагающиеся ему десять литров топлива, а в лотерею выиграл еще три раза по пять.

– Даже не думайте в первую брачную ночь кружить вокруг Третича или там отправиться в свадебное путешествие в Грецию! – пригрозил ему поверенный.

– Уговор есть уговор! – важно ответил Тонино. – В понедельник мы, мой дорогой кум, вновь будем на Вториче!

Перед обедом они вчетвером, так, для собственного удовольствия, провели генеральную репетицию завтрашней церемонии, во время которой Тонино остолбенел минут на десять, когда Зехра стала медленно, грациозно, глядя ему прямо в глаза, спускаться со второго этажа на кухню. После этого они договорились, что завтра, на всякий случай, во время этой части каждый будет смотреть строго перед собой. Больше всех процессом наслаждался Селим. Он взял напрокат у смотрителя маяка тетрадь в твердой обложке, обернул ее в белую бумагу и написал на ней «Книга регистрации свадеб – Третич». Тетрадь, конечно, была наполовину исписана нечитаемыми математическими уравнениями и формулами, а Брклячич хотел, чтобы ему вернули ее, как только она исполнит свою функцию, но Селим ей так гордился, как будто он сам, вплавь, доставил ее с материка на Третич, а она при этом даже не намокла. Он обещал приготовить сюрприз на свадебный обед и ужин, а по количеству ингредиентов, которые ему привезли итальянцы, можно было заключить, что сюрприз будет весьма впечатляющим. Он помыл окно в кухне, отдраил полы и лестницу, вытер пыль с каждого предмета, убрал паутину из каждого угла…

– Стольк свидетелей было против меня, щто пора и мне побыть чьим-т свидетелем. Да еще и так, в кайф, – повторил он, сияя, не меньше двадцати раз за последние два дня.

Тонино попросил Зехру, чтобы они, хотя бы формально, ради такого важного события соблюли третичскую традицию и в ночь перед свадьбой спали раздельно. Она сразу согласилась, более того, ее голос и поведение были отмечены какой-то неожиданной гордостью, как будто она была счастлива, что вот, наконец-то она, впервые в жизни, стала частью какой-то традиции. Начинало вечереть, Тонино нежно поцеловал ее в губы и отправился домой.

– Я провожу тебя немного, – сказал Синиша и взял его под руку. – Как дела, жених? – спросил он его, когда они отошли на десять шагов от дома.

– Великолепно! – ответил Тонино. – Только я… Прошлой ночью я видел во сне Муону.

– Ох, черт! У тебя что-нибудь болит, ну или там, тошнит тебя?

– Нет, ну и вообще-то я не уверен, она ли это, собственно, была. Да, негритянка-австралийка, это абсолютно точно, но она была повернута ко мне спиной и все время убегала… Вынырнула из-за какого-то куста и, заметив меня, пустилась бежать. Я продолжил идти своей дорогой, не спеша, но она все равно была передо мной, на одном и том же расстоянии, не переставая бежать, а потом я проснулся. Крайне необычный сон, правда?

– Очень… А старик, как твой старик? Он все еще орет по поводу меня?

– Уже нет. Теперь он опять все время молчит.

– Не спрашивает, где ты пропадаешь всю ночь и полдня?

– Ради бога, он никогда в жизни меня ни о чем не спрашивал. С чего вдруг ему начинать?

– Не знаю, откуда я знаю… Просто пришло в голову… Слушай, а что если мы притащим его завтра на свадьбу? Имей в виду, я продолжаю думать о нем то же, что я высказал ему в тот день, но как-то… Я думаю, это было бы не так уж опасно. Он ни с кем не разговаривает, ему некому похвастаться, какая у него хорошая сноха, и некому пожаловаться на нее. Может быть, это как-то размягчит его сердце, и он хотя бы свои оставшиеся дни проживет, не брюзжа, ну или хотя бы брюзжа не так сильно.

– Навряд ли, я в это не верю. Кроме того, скажу тебе честно, мне не хочется часами его уговаривать, чтобы он пришел туда, где все мы из-за него будем чувствовать себя неловко. Представь, каково будет Там… каково будет Зехре, такой горячей, игривой и необузданной, в его присутствии! Нет, в этом нет никакого смысла. Мы можем позвать его на официальную церемонию, когда-нибудь, но завтрашняя пусть останется праздником только для меня и Зехры, вернее, для нас четверых. Ты согласен?

– Согласен, не парься. А могу я спросить у тебя кое-что личное, можно сказать, интимное? Можешь не отвечать, если это уж очень личное, в смысле если это что-то такое…

– Спрашивай давай уже, ради бога, повери! – засмеялся жених.

– Ты вот только что, да и, в принципе, почти каждый раз спотыкаешься… Когда ты хочешь сказать Зехра, у тебя сначала вылетает что-то другое, Тами, или что-то в этом роде…

– Значит, ты заметил?

– Да, как тут не заметить? Мне ужасно интересно, Тами – это какое-то имя, прозвище, откуда это? Повторяю, если вопрос слишком личный…

– Тами – это прозвище Зехры. Я дал ей его, и оно ей нравится. Но мне все же сложно произносить его, когда мы не одни.

– А почему Тами? Откуда это?

Они вышли из леса и двинулись вдоль пристани. Тонино подтянул канат «Аделины» и запрыгнул на корму.

– Ночью может опять задуть южный ветер. Отвяжи «Аделину» и кинь мне швартов.

Синиша так и сделал.

– Тами была Тамара, до этого времени единственная любовь моей жизни, – Тонино говорил все громче, уверенно шагая к носу катера.

– А где она сейчас, уехала в Штрелию?

– Нет… Нет… – ритмично повторял Тонино, медленно доставая якорь. – Тамара уже на том свете. Она покончила с собой из-за того, что мы не могли быть вместе. Я узнал об этом спустя много лет, и только недавно, пару лет назад, я узнал также, что в момент смерти… – Тонино замолчал и с силой забросил якорь как можно дальше от лодки, – что она была в положении.

На последнем слове якорь ударился о воду, и «Аделина» начала медленно, сантиметр за сантиметром, удаляться от берега.

– А поч… Кхм! Почему вы не могли быть вместе?

– Потому что она была моей учительницей в старшей школе… Лови канат! Потому что она была на девять лет старше… Просто обмотай его два раза вокруг кнехта, а я завяжу… Потому что школа была на Вториче… Теперь притяни меня, чтобы я мог спуститься… И потому что мой отец решил, что для жизни мне вполне достаточно средней школы, Третича, что я буду жить с ним и матерью и слушать их постоянные ссоры. Вот… – Тонино спрыгнул на берег, взял у Синиши из рук канат и, отпустив «Аделину» довольно далеко, завязал узел на кнехте. – Это, пожалуй все, что тебе нужно знать о прозвище Зехры.

– Тонино, – произнес Синиша несколько секунд спустя и глубоко вздохнул. – Я как-то раз смотрел одну передачу по телевизору, один наш знаменитый музыкант давал интервью, ну этот, рокер… Он сказал, что двое мужчин, если они не гомосексуалисты, могут испытать максимально возможное чувство удовольствия, страсти и взаимного удовлетворения, только хорошо сыграв в дуэте.

– Да, мне кажется, что я тоже ее смотрел, это было несколько лет назад. Это был этот, Сачер, Зечер, как его, из «Ведьм», правильно?

– Да, Захер, точно. Ты просто супер, черт возьми. Я лишь хотел сказать, что если это так, то мы с тобой пару минут назад сыграли такой дуэт, что весь мир мог бы упасть на задницу. Ты… Серьезно, ты лучший парень, которого я знаю…

– Ты так говоришь только потому, что я основательно подхожу к выбору шафера, – ответил Тонино и обнял своего лучшего друга. Так они стояли почти полминуты. Синиша, сам от себя того не ожидая, был на грани плача и ни за что не хотел отрываться от груди Тонино, пока это не пройдет. В его голове отдавались удары сердца, но он не знал чьи, его собственные или Тонино.

– Но, но, пуойдем ужо, усяк своим путем, а то доадим кому-нибуодь пуовод о нас цьто-то такое пенсоать! – проговорил поверенный, отлепившись наконец от своего переводчика.

– Ого! Отлично! У тебя отлично получается! Но Зе… Тами обгонит тебя через месяц, я это тебе обещаю!

– Могу себе представить, какая это будет буосоанщина! Ладно, жених, иди давай домой, передавай от меня теплый привет своему монструозному отцу, можешь даже влепить ему от меня пощечину, и увидимся завтра. Во сколько ты придешь?

– Мы назначили церемонию на полдень, так что мне нет нужды приходить раньше десяти.

– О’кей, увидимся в десять. И постарайся выспаться ночью, завтра у тебя важный день!

– Какж еще!

* * *

Стыдливое сияние камня… Завесы, завесы из звезд. Зазвезды. Позвезды. Рассеивание, хлопья… Мимо темных, но все же прозрачных занавесок, что, слегка собранные, спускаются с ночного неба, бежит Муона. У нее длинные волосы, как будто он может до них дотянуться, как будто я могу… Мягкое, как небо вокруг полной луны… Это Муона? Это не Муона, эта моложе, быстрее. Он не хочет следовать за ней, я иду медленно, он сворачивает в лес, но она все время впереди и все время бежит, как будто боится его, но ей никак не удается сбежать, мы не расходимся, не отделяемся, ни она, ни я, расстояние между ними все время одинаковое. Соленый, соленый, как поцелуй в море… Глубины звука голубого полноты… Муона, кто же еще, если не она, не останавливается ни на секунду. Ветки рвут на ней одежду. Выгорелость ослабевшего огня… Она боится его, страшится моей близости, как от прокаженного, как будто я хочу ей сделать что-то плохое! Или… Или она ведет его! Куда она меня? Источник пенно-пузырящегося крепкого познания… Ее блуза уже совсем изодрана, куски ткани остаются висеть на колючих кустах и молодых побегах. Когда она размахивает согнутыми руками во время бега, выше локтей, по бокам, то тут, то там виднеются полные, вздымающиеся груди. Молодые. Левая моя и его, правая наша. Четыре родинки на ее спине как будто складываются в букву Т… Окруженный крестом… Пение, пронзительное пение песни о… Если бы она убегала, то уже давно бы убежала! Не так ли? Так ли? Нет, она ведет, зовет! Тянет его за нить паутины, единственным своим волосом, который как будто растет с обоих концов сразу, из ее темени и из моей груди! Тонино, я иду, он следует за ней. Кровавыми крестами траура… Он бы и сам побежал, но у него нет абсолютно никакой потребности это делать, когда я с тем уже успехом следую за ней, идя спокойным шагом. Все увереннее. Это не Муона. На ней нет нижнего белья. Это Муона, серая разодранная тряпка, что еще держится вокруг ее талии и шлепает ее по правой ягодице, – это все, что на ней осталось. Это не Муона. Созвучие, обеззвучивание, первостепенная надстроенность… Где она?! Слышен летний шум ночного моря, которого не видно из леса. За деревом? За другим? Дышит где-то. Я дышу. О! Спина, близко, с четырьмя родинками, сложившимися в виде буквы Т. Я считаю, перебираю взглядом. Склоненная, сидит на корточках у основания толстого ствола. Уже в источник воткан ток… Она медленно выпрямляется и поворачивается. Смотрит на меня исподлобья. Видно, что она веселая, улыбается мне, она просто играла, она вертится все быстрее… Полный рот, а я лишился дара речи. Она держит в руке кусочек мела, это чужие пальцы, она дает мне его, чтобы я написал ответ на зеленой табличке, которая висит на самой нижней, самой толстой ветке. Спина с буквой Т разворачивается в сторону прохладной темноты, от него, груди и лицо медленно приближаются к взгляду, ко мне, они смотрят на нас. Т Трециць, Т Тонино, Т ты…

Тами?!

Как бы это сказать?!

Та…

* * *

– Мы готовы? Мы ничего не забыли? – спрашивал Синиша уже третий раз только ради того, чтобы что-то сказать. Они с Зехрой сидели за кухонным столом, а Селим, звякая посудой, суетился вокруг плиты, довольно посмеиваясь. Они уже дважды проверили: все было на своих местах, не хватало лишь жениха. Зехра погладила четыре белые рубашки: одна принадлежала Синише, а еще три принес из дома Тонино. Селим полил торт шоколадной глазурью и спрятал его в холодильник… Все было на своих местах, кроме Синишиного сердца, которое, казалось, увеличилось в размере и застряло у него в горле. Он сам себе не мог объяснить, почему он так сильно нервничает. Всю ночь, пока небо освещали молнии и гремел гром, но не выпало ни капли дождя, он вертелся в кровати, потом садился, вставал, опять ложился, снова просыпался, вертелся… Он не мог перестать думать о Тамаре, юношеской любви Тонино, представлять, как она могла выглядеть, как она могла влюбиться в парня-дылду, как она могла убить себя…