Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Да? А как она их предупреждает?

– Она является сначала во сне, а через пару дней и наяву.

– Да брось… А как она узнаёт, в чей сон нужно влезть? Объясни мне это, плиз.

– Хе-хе, этого она и сама не знает. Просто так случается, что в одну прекрасную ночь ей снится сон и в нем она видит человека, который в это время видит тот же самый сон, а в нем ее. Понимаешь?

– А как же, со мной ведь постоянно такое случается. Тонино, послушай, я знаю, что ты сердишься на меня за то, что я встречал Новый год у Ферхатовича, я понимаю, что ты сердишься на миллион других вещей, но, плиз, давай ты больше не будешь разводить меня и мучить этими вашими сказками. Серьезно, хватит…

Тонино помолчал пару мгновений, помыл нож и руки, потом спросил, строго и надменно:

– Перечислите мне, господин поверенный, все, что я до сих пор рассказывал о Третиче и его жителях и что позже оказалось ложью, вымыслом или клеветой.

Синиша медленно выдвинул стул и сел за кухонный стол. Ему пекло стопы, как будто через них вдруг стали вытекать все его силы и разум, убегая куда-то вниз, в заполненное раскаленной лавой подземелье этого проклятого острова. Он не мог вспомнить ничего такого, чем можно было бы парировать слова Тонино.

– Ты мне ни разу не соврал. Но мне кажется, что есть еще очень много того, о чем ты умалчиваешь.

Тонино достал из холодильника две банки пива, поставил их на стол и сел напротив Синиши.

– Я всегда готов ответить на любой твой вопрос. Представь, на что бы это было похоже, если бы я говорил тебе вообще обо всем, даже когда ты не спрашиваешь. В конце концов, я же просто переводчик, не так ли?

– Если позволишь процитировать тебя же, – ответил Синиша, медленно открывая свое пиво, – ты, помимо прочего, еще и мой единственный друг на всем Третиче. Верь мне или нет, а это для меня важнее твоей переводческой деятельности. К тому же, переводчик мне уже едва ли требуется. Десяток-другой самых важных слов я выучил, да и с кем я здесь общаюсь? Все убегают от меня, хоть я и не даю повода, мне даже нечего им сказать и нечего у них спросить.

Тонино посмотрел в сторону, потом снова перевел взгляд на Синишу.

– Ты тоже моей единственный друг на этом острове, веришь мне или нет… Но ты думаешь только о том, как согнать нас на эти проклятые выборы и поскорее отсюда выбраться, либо впадаешь в какую-то нервозную апатию. Сколько раз ты говорил, что нам с тобой следует больше разговаривать, больше общаться? Но каждый раз это оказывалось просто примирительной фразой – и все. Согласись.

– Тонино… Сейчас я скажу банальность, но ничего лучшего на ум мне не приходит. Мост, мой дорогой друг, строят с двух сторон, а не только с одной…

– Так начинай, ради бога! Я готов приступить по первому твоему сигналу! Только, пожалуйста, пусть это будет не в тот день, когда с твоей стороны сверкают молнии и ураган вертит в вихре все вокруг себя, а тогда, когда будет хорошая погода и ты отложишь ненадолго все свои дела. Ты делал это уже миллион раз, а воз и ныне там.

– Черт возьми, это звучит так, как будто ты заранее готовил свою речь.

– По правде говоря, да, так и есть. Я просто ждал подходящего момента. Представляешь, я уже сам как раз хотел использовать твою метафору с мостом.

Оба засмеялись и чокнулись пивными банками.

– А скажи мне вот что, – сделав небольшой глоток, Синиша продолжил строить мост. – Я все хочу спросить, почему все здесь пьют пиво? Причем исключительно австралийское. Где ваше вино?

– Эх… Вино и есть главная причина, по которой мы пьем пиво. Болезнь виноградной лозы – так называемая пероноспора, пуо трецицьуонски пиорнишпуора – была главной причиной массовой эмиграции с нашего острова. Как, впрочем, и со Вторича, и с Первича, да и со всего хорватского побережья. Виноградники пришли в упадок. Ты сам видел, немного лоз растет только на северной части поля, повернутой к югу, где их лучше освещает солнце, а когда-то почти весь остров – по крайней мере, так мне рассказывали – был усажен виноградом. Его покупали виноградари из Сплита, Задара, Триеста, лодки в порту ударялись бортами, спеша доставить «трецицьуонский плоавац^[18]» на свои корабли. А потом, когда виноградники стали погибать, хватило пары лет, и всё: разруха, голод, эмиграция… И вот, в Австралии наши люди стали пить пиво, потому что ни один тамошний сорт вина им не понравился. Вернувшись, они привезли эту привычку с собой, а потом привили ее нам – тем, кто никогда не покидал Третича. Возвращаются они в солидном возрасте, у них уже нет сил работать на виноградниках. Некоторые из ностальгического чувства что-то делают, но урожай получается скудным, а вино – совершенно непохожим на то, что было раньше.

– А что бы они пили, если бы не было Бонино и этих его мафиози?

– Синиша, если бы не было Бонино и итальянских связей, никто бы сюда не возвращался.

– Черт, точняк. Тогда бы и мне не пришлось быть здесь с вами… Ну, мне здесь было бы просто некого донимать… Извини, вырвалось.

– Ничего. Слушай, мне нужно наверх, переодеться. Мы с отцом собирались сходить на мамину могилу: если бы она дожила до сегодняшнего дня, ей бы исполнилось шестьдесят пять.

– Да, разумеется… Без проблем, мог бы мне сразу сказать. Я пойду в душ, потом в кровать, к обеду меня не жди. Меня подташнивает, пережрал я там что-то…

* * *

– Тус! – закричала стоявшая внизу на дорожке Муона, чем напугала поверенного, когда тот осторожно перегнулся через открытое окно своего кабинета. Дождь наконец перестал – спустя два дня и две ночи. В эти две ночи Синише чего только не снилось, но в каждом сне обязательно появлялась Муона: то как сотрудница автоинспекции, то как сестра премьера, то как продавщица, торгующая на рынке сигаретами из-под полы. Перед тем как открыть окно, чтобы немного проветрить душное помещение, он как раз думал о ней, об этих снах и о том, чтобы найти ее и поговорить, хотя Тонино утверждал, что еще никому не удавалось найти ее первым, если она того не хотела.

– Простите?

– Тус! Молар, бэкзеа! Дьент! Угловуой! – объясняла она, показывая в конце указательным пальцем на челюсть в районе уха.

– Зуб? – спросил Синиша, приложив ладонь к правой щеке.

– Ноу, зэ азэ сайд! – ответила ему Муона, потом переложила зонт в другую руку и показала на свою левую челюсть. Синиша переместил ладонь на другую половину лица.

– Ноу проблэм йет, бат мэй кауза троабл виза киднэй вери сун! Пуочки, андэстуд? Энд нэрвэс брэйкдаун, олсо вэри посибл!

– Кам ап хир, кам инсайд! – позвал ее поверенный. Муона улыбнулась и едва заметно покачала головой.

– Итс рэйнинг, плиз! Ай вона ток виз ю! О’кей, зэн вэйт фор ми! – прокричал Синиша, бегом спустился по лестнице, обежал здание Зоадруги и оказался на дорожке в полном одиночестве. Ни слева, ни справа не было ни следа мистической представительницы аборигенской общины в эмиграции.

– Муона, камо-о-о-он! Иф ю вонт ту хэлп ми, ду ит нау! – закричал он и, по-видимому, настолько изрешетил тучи своим корявым английским, что небеса разверзлись, выпуская новый поток. Он быстро зашагал обратно в Зоадругу, подошел к зеркалу, висевшему напротив барной стойки, и на глазах у удивленного Барзи широко раскрыл рот. Слева внизу все выглядело нормально, слева вверху – было плохо видно, но с этими зубами у него точно никогда не было проблем.

– Шьор Барзи, можете дать мне стакан холодной воды? Самой холодной, что есть?

– Ши… – взволнованно ответил старик, потом достал из холодильника, забитого банками с пивом, литровую бутылку минералки. Она была холоднее льда. Синиша делал один глоток за другим, перекатывая воду во рту, но не ощущал нигде боли. По совету Жельки перед отъездом на Третич он посетил стоматолога и решил все свои потенциальные проблемы на несколько месяцев вперед: камень и два кариеса на начальной стадии. Он сделал еще один ледяной глоток из пластиковой бутылки, на всякий случай. Снова ничего. «Перемудрила старая!» – шепнул он про себя, и ему вдруг захотелось, как раньше, поприкалываться с кем-нибудь из друзей, изображая твердый сербский выговор. С кем ему здесь так развлекаться? Кто на этом острове хоть что-нибудь слышал о сербах?

– Сколько я вам должен за воду?

– Не ноадо, итс он зэ хаус.

– Да? Спасибо, шьор Барзи.

«Семерка» внизу слева заболела после полуночи. Сначала боль разбудила его, потом заставила встать, выпить небольшими глотками остававшиеся в шкафу двести миллилитров виски, наконец погнала его на первый этаж на поиски еще более крепких напитков или каких-нибудь таблеток. Он на цыпочках спустился вниз по лестнице, неслышно включил свет на кухне и стал последовательно перебирать все полочки и ящички, двигаясь слева вниз, потом направо и вверх. В какой-то момент ему показалось, что кто-то стучится во входную дверь. Он замер. Прислушался. Ничего. Только дождь. Ясное дело, кто на Третиче стал бы в такое время да в такую погоду стучать в чужую дверь? Он продолжил поиски, которые вновь прервал тот же звук. Он медленно подошел к двери, ведущей из кухни, открыл ее и высунул голову в коридор. Снова не было слышно ничего, кроме дождя, этого доисторического душа, который безуспешно продолжал пытаться смыть в море и Третич, и Синишу, и его кошмарную боль. Когда он уже хотел вернуться обратно на кухню, вновь раздался стук. Во входную дверь. Поверенный вздрогнул. Какому безумцу может прийти в голову среди ночи, в полтретьего, здесь, посреди моря, стучать в чью-то дверь? И каким безумцем надо быть, чтобы в такой дождь, в полтретьего, открыть эту самую дверь?

– Кто там? – прошептал поверенный, но стучавший, очевидно, его не слышал, поскольку в следующий раз постучал чуть сильнее.

В этот момент на противоположном конце коридора открылась дверь в комнату старого Смеральдича. Бледное лицо старика в изношенной пижаме, сидящего в инвалидной коляске, напоминало посмертную маску.

– Откруой ей, Христа роади! – закричал он. – Откруой ей, тут есть тоакие, кто хуоцет споать!

Синиша послушался и медленно пошел к входной двери. Он осторожно повернул ключ, нажал на ручку и… Снаружи стояла Муона, держа в одной руке зонт, а другой протягивая ему узелок, свернутый из кухонного полотенца.

– Жучь энто! – сказала она таким тоном, как будто сердилась за что-то на поверенного. – Чу зис, андэстуд? Итс нэйчурал пэйнкилла!

Как только Синиша боязливо взял сверток из ее рук, Муона развернулась и скрылась в ближайшем переулке.

– Как переводчик я должен тебе помочь, – послышался сверху, с узкой лестницы, заспанный голос Тонино-младшего. – Она сказала, что ты должен жевать то, что она тебе дала. У тебя что-то болит?

– Зуб, парень. Я готов вплавь добраться до материка, лишь бы перестало.

– Тогда жуй.

На кухонном полотенце, разложенном посередине стола, лежало восемь темно-зеленых лохматых горошин, свернутых из каких-то листьев. Боль в глубине челюсти позволила Синише лишь слегка усмехнуться самому себе перед тем, как он взял в рот первый шарик и начал жевать его. Сначала он ощутил такую горечь, какую не чувствовал никогда в жизни, потом во рту начался настоящий пожар, который далее сменился сладостью перезрелого фрукта, а в конце снова пришла горечь каких-то адских испарений – то, что он жевал, стало успокаивать боль меньше чем через минуту.

– Дружище, что это такое? Из чего она сделала эти шарики?

– Точно не знаю, – зевнул сидевший за столом Тонино. – Смесь местных растений и каких-то еще, которые она привезла с собой в виде семян из Австралии и посеяла здесь, по всему острову. Не хочу брать грех на душу, но люди говорят, что внутрь она также кладет высушенную козью горошину.

Синиша несколько раз гадливо цокнул языком:

– Как по мне, так это свежее лошадиное…

– На Третиче нет лошадей.

– Да знаю я, просто говорю, какой вкус. Отвратительно, и не просто похоже, а знаешь… Ладно, а что мне делать с остальными? Она мне ничего не сказала: жевать, когда заболит или независимо от этого, например три раза в день перед едой, как лекарство?

– Принимай, только когда заболит. Если там состав как обычно, то каждый шарик действует где-то час-полтора.

Вечером того же дня, с опухшей щекой и истощенный от убийственной боли, придерживаясь за плечо Тонино, поверенный кое-как дотащился до дома Бартула и Муоны Квасиножич.

– Мы воас аспетовали церез пуол цаса, в три куарты… – сказал им Барт вместо приветствия. – Но прошу в пуогреб.

Через массивные деревянные двери, выкрашенные в черный цвет, они попали с улицы сразу в погреб. Как только они вошли, Барт закрыл двери на засов и жестом показал Синише на маленькое кресло посреди комнатки. Потом он взял большую глиняную чашку и наполнил ее каким-то спиртным напитком.

– Н-н-н-н-н… – подал голос поверенный, махая руками и вертя головой.

– Не ноад бояца, повери, донт би фрэйд. Энто не для тебя, итс фо май тулс, – ответил, улыбаясь, Бартул и достал из ящика завернутые в полотенце стоматологические щипцы: одни побольше, другие поменьше. Хозяин дома протер их тем же самым полотенцем и погрузил в чашку: – Дизинфэкша!

В это время через маленькую заднюю дверь в погреб вошла Муона. Она была коренастая и ходила вперевалку, на ее добродушном лице светилась искренняя улыбка, а в ее одежде нельзя было найти две вещи одного и того же цвета. Зеленый джемпер на пуговицах, блузка цвета цикламена, синяя юбка, коричневые носки и, поверх всего, красный фартук с оранжевыми цветками… Во время трех своих предыдущих появлений на публике Муона всегда была в черном пальто и с темно-зеленым платком на голове. А теперь, когда она появилась во всей своей красе, с собранными наверх седыми волосами и в таких же серых теплых тапочках с пришитыми сверху плюшевыми головками коал, поверенный по-настоящему ее испугался. Но по мере того как она, раскачиваясь, приближалась к нему, Синиша все сильнее ощущал исходившие от нее тепло и сочувствие.

– Н-н-н-н-н-н… – поприветствовал ее поверенный с исказившимся гримасой боли лицом, показывая пальцем в основание левой челюсти.

– Оупэн, оупэн… – мягко сказала она, улыбаясь материнской улыбкой. – Лайт! – обратилась она повелительно к мужу, когда поверенный послушно открыл рот. Барт быстро достал из кармана комбинезона ручной фонарик.

– Повэри, ноу кьюар… Маст пул ит аут. Вырвоать… – поставила диагноз Муона, «дотторесса оф олл боляшши», спустя минуту, в течение которой она осматривала нижнюю левую «семерку» и легонько постукивала по ней указательным пальцем. Синиша, уставший от боли, с безразличием пожал плечами и приставил указательный палец к своему виску, как будто хотел выстрелить себе в голову. Искренне обеспокоенный Тонино ответил ему подбадривающей улыбкой.

– Южуалли мне соамому неприятна энта робота, но дессо… – процедил тихо сквозь зубы старый Квасиножич, достал большие клещи из чашки с ракией и стал со знанием дела рассматривать их в контровом свете.

– Барт, плиз… – укорительно сказала ему Муона, доставая из кармана фартука два бумажных свертка. – Энтот дессо… – обратилась она вновь к Синише, разматывая меньший из свертков и доставая из него травяной шарик, – энд энтот лэйтэр… Пуосле.

Второй сверток, оставшийся на потом, она убрала обратно в карман, а первый шарик положила поверенному точно на больной зуб.

– Нау байт ит. Не жучь! Донт чу, джаст э байт, стронг, стронгэ… Буон… Холд ит соу… Нау ви вэйт.

Синиша, крепко сжимая в зубах становящийся все более горьким шарик, вопросительно поднял брови и показал на свои наручные часы.

– Пуол ури, – ответила Муона, – халф эн ауа. Холд ит тайт, донт ивэн мув.

Откуда-то из-за Синишиной спины Муона и Барт принесли три старых деревянных стула и поставили их небольшим полукругом перед его креслом. Барт оседлал стул, положил локти на спинку и, подперев подбородок ладонями, стал смотреть на поверенного, для которого, казалось, жизнь становилась все более невыносимой: из полузакрытого левого глаза скатилась слеза, которую он быстро вытер ладонью, рассчитывая, что никто не заметит.

– Муона, а ноаш повери выжвет? – спросил Бартул, изображая крайнюю обеспокоенность. – Ты хуорошо сделала анестетик?

– Барт, плиз! – вновь одернула его разноцветная негритянка, на этот раз строже, размотала второй сверток и стала заново скатывать шарик болотного цвета, периодически слегка поплевывая на него: «П-п!». Когда Синиша это увидел, его пробрала холодная дрожь.

– Йо слыхоал… – произнес Тонино, желая разрядить обстановку, – что к воам возвращается броат Фьердо.

– Йес, олсо, рэтайрэд… И ш ним приедут жена, ну, Муонина сиостра, анке двоа сына: евой и моуй пиорвый. Соло на уно сеттиману, приедут на Трециць, на Тёрд Айленд, откуд их оцы! Пиорвый роаз, фёрст тайм! – ответил ему гордо Бартул Квасиножич. Синиша с интересом приподнял голову и широко, насколько мог, открыл глаза, но голоса Бартула и Тонино доносились до него как будто из колодца, который становился все глубже и глубже, а ритмичное Муонино «п-п!» продолжало отсчитывать время, как метроном. Поверенный вернул голову в удобное положение на спинке кресла и через несколько секунд потерял сознание.

* * *

В последнюю пятницу января все жители деревни, кроме старого Тонино Смеральдича, собрались рано утром на Пьоце перед Сешеви, в начале тропинки, ведущей к порту. Все они ждали, когда Тонино свистнет с вершины Перенего Мура, откуда хорошо видно море, – знака, что итальянцы уже появились на горизонте. Этот ритуал повторялся каждую пятницу, но обычно свист с вершины хребта ожидало гораздо меньше людей – только те, кто через Барзи заказал какую-нибудь посылку, а участники топливной лотереи спускались тридцатью минутами позже. Такие меры предосторожности они предпринимали из-за итальянцев, опасаясь, что у тех на подходе к Третичу может произойти стычка с полицией или другими бандитами – в общем, если что-то случится, лучше, чтобы не было свидетелей.

Этим утром на площади были все, потому что вместе с мафиози должен был прибыть и Фьердо Квасиножич, брат Бартула, со своей женой, приходившейся Муоне родной сестрой, и двумя сыновьями, своим и Бартула, которые еще ни разу не видели Третича.

Глиссеры опаздывали уже на тридцать минут, хотя море было достаточно спокойным, поэтому сельчане начали нервничать. Все что-то говорили, но тихо, почти шепотом, чтобы случайно не заглушить далекий свист Тонино, исполнявшего роль впередсмотрящего. Нервничал и сам восьмой поверенный. Он уже четвертую пятницу подряд ожидал окончания процесса доставки своего единственного, очень простого заказа. В первую пятницу ему, как и говорил Барзи, пришел только телевизор. Он отнесся к этому совершенно спокойно, потому что, с одной стороны, был рад, что дело пошло, а с другой – все еще находился под действием Муониного анестетика, который в течение нескольких дней после вырывания зуба держал его в состоянии блаженного безразличия. Неделю спустя он получил спутниковую тарелку, но без ресивера. В следующую пятницу – ресивер и радио. Но в посылке не было кабеля для подсоединения антенны, а радио представляло собой центральный модуль музыкального центра, который без усилителя и колонок не был ни на что способен.

Он взял этот прибор с собой, аккуратно упаковав его в заводскую коробку, и нервно озирался, стоя вместе со всеми на краю Пьоца. Его беспокоили не только предстоящие препирания с наглыми мафиози, но и кое-что еще. Он раздумывал, как ему вести себя с Фьердо и другими членами его свиты, как сделать их союзниками законной власти Республики Хорватии или хотя бы лояльными гражданами и гостями страны. Еще ему действовала на нервы мысль о том, что придется закончить перепихоны с Зехрой: ее прямота в описании того, что она хочет, чтобы он с ней делал, и вопросики по поводу того, как хочет Синиша, раздражали его все больше.

– Как ты можешь так говорить тому, с кем занимаешься любовью? – спросил он ее позапрошлой ночью.

– А как ты мож спрашвать такую херню у той, с кем ты трахайшься целыми днями?

Синиша не испытывал к Зехре ни капли любви, но ощущал по отношению к ней какое-то гиперболизированное уважение и благодарность. Поэтому ему хотелось получать от нее взамен что-то подобное. Он пробовал разговаривать с ней после совокупления, интересоваться ее жизнью, но смог узнать только то, что она выучилась на парикмахера, уехала из Боснии незадолго до начала войны, а до съемок «Похотливой Крошки» несколько лет была стажеркой-«поднимательницей»: работницей сцены, которая во время незапланированных остановок за кадром помогает порнозвездам вернуться под софиты во всеоружии. Он вытянул из нее несколько этих фактов и ничего больше. После позавчерашнего разговора он ощутил легкую тошноту, ему вдруг стали противны его собственные сексуальные фантазии, которые он копил в себе все эти годы и которые по большей части ему удалось реализовать здесь, в этой дыре, в доме Селима, с Зехрой. Ему захотелось обычного секса, простого и здорового, без излишеств, без такого количества похабных слов и вульгарных инструкций, вопросов, замечаний, предложений… Он захотел Жельку.

А она, забытая на какое-то время Желька, нервировала его все сильнее. Прошло уже больше месяца с того момента, когда он понял, что его судьба находится в Желькиных руках и зависит от ее желания, чтобы он поскорее вернулся к ней, чтобы он был рядом. Сначала, замечтавшись, он решил, что не пройдет и десяти дней, как Желька появится на Третиче с приказом премьера об отзыве поверенного или хотя бы с липовым заключением ее сестры о найденном у него психическом заболевании, без даты. Так или иначе, прошло уже пять полных недель с момента отправки того страстного письма, а его спасительница Желька все еще где-то в ж… Наконец, больше всего на свете Синишу бесил тот факт, что уже полтора месяца он не делает ничего для достижения поставленной перед ним цели. Проведение выборов на Третиче было все так же нереально, как и в тот день, когда он сюда прибыл, как и десять, и тысячу лет тому назад. Он перестал работать. А Желька все не приезжает.

Наконец Тонино засвистел и сбежал вниз с холма, а толпа сразу же выстроилась в колонну, отчего стала напоминать похоронную процессию, и пошла вниз по тропинке под звуки уже более непринужденных разговоров.

– Зоац ты трей роаза засвистел? – громко спросил Бартул.

– Тоам было трей луодки, – ответил ему запыхавшийся Тонино, едва добежав до тропинки. – Трей глиса.

– Трей глиса, ха! – гордо вскрикнул Квасиножич, чтобы все его слышали. – А гдей?

Тонино опустил голову.

– Пред пуортом.

– Уот?! Зоац ты роаньше не засвистел?

– Меня прихвоатило муоё энто… – ответил Тонино, виновато глядя в сторону. – Йо был пердутто. Скузатойте меня.

– Идиё-о-от… – в бешенстве закричал Бартул и замахнулся, как будто хотел влепить Тонино пощечину, но Синиша свободной рукой успел схватить его за запястье.

– Эй! Алло! Что на вас нашло? Только троньте его, и я вас всех отправлю за решетку! Пол-острова в тюрьму, пол-острова в психушку! Ясно вам?

Барт испепелил его взглядом, высвободил руку и быстро пошел в начало колонны.

– Банда аутичная… Дегенератская… Скоты дебильные… – бормотал поверенный себе под нос.

– Не говори так. Спасибо тебе, но в самом деле, не нужно было. Барт бы меня не ударил, поверь. Он это один раз сделал, лет десять назад, когда только приехал, и тогда мой отец сказал ему перед Зоадругой, что зарежет его и всю его семью, если он меня еще хоть раз тронет. И его, и любого другого, кто осмелится.

– Ого, с ума сойти! Неудержимый старик, да? Это было тогда, когда он еще ходил?

– Ну…

– Что «ну»?

– Он и сейчас ходит, если ему очень нужно.

– Гонишь!

– Серьезно. С палочкой, конечно, и очень тяжело, но ходит. Но ему редко бывает нужно с тех пор, как он решил обособиться ото всех и жить отшельником в своем доме.

– Слушай, я здесь уже сколько, больше трех месяцев, и не просек эту его фишку!

– Это неудивительно. Он и от меня это скрывает.

– Дружище, ты мог мне об этом раньше сказать.

– Ты не спрашивал. Да и какая тебе польза от этой информации?

– И правда… – решил Синиша и похлопал Тонино по плечу. – Идем, посмотрим, что за цирк там будет.

Торжественная процессия ушла от них на пятьдесят шагов, а еще на пятьдесят шагов от них отставал Барзи.

– Ты не обращался к доктору по поводу своих периодических блокад? – начал поверенный тему, которой до этого старался избегать.

– А ты знаешь на Вториче какого-нибудь специалиста, который занимается такими случаями? – задал Тонино встречный вопрос. – Я один раз спрашивал об этом Муону, она мне сказала, что у них это воспринимается как божье благословение и люди с такой проблемой считаются чуть ли не святыми. Меня это устраивает.

* * *

– Энд файнэлли… Сай… Сайниса Мэс… Мэснджек! Сайниса Мэснджек! – прочитал Фьердо Квасиножич имя на последнем пакете. Близился полдень, итальянцы уже наверняка привязали свои глиссеры на другой стороне Адриатического моря, а Фьердо в третичском порту заканчивал раздачу островитянам подарков от себя и от Бонино. Каждый дом получил по одному идентичному пакету, не больше коробки из-под обуви.

– Нью инверта! Ту кило вотс! – с помпой представил Фьердо их содержимое.

– Инвертор, ключевой компонент солнечной батареи, – объяснил Тонино Синише. – Переводит постоянный ток на 24 вольта в переменный на 220. Их производит фабрика Бонино. Этот очень мощный – два киловатта – наверное, последняя модель.

– Ты в этом что-то понимаешь?

– Нет, просто пересказываю тебе то, что мне говорили миллион раз. Большинство третичан несколько лет перед выходом на пенсию, когда им стало не хватать сил для работы в шахтах, провели на фабрике, собирая эти инверторы.

Не то чтобы третичанам не понравился подарок Бонино и Фьердо, но на их лицах не наблюдалось ни капли энтузиазма. Они были обеспокоены другим. Несколько десятков коробок с инверторами, плюс Фьердо и его свита с их багажом – это заняло все свободное пространство обоих еженедельных и третьего, дополнительного, глиссеров. Из-за этого сегодня не был доставлен ни один из заказов с прошлой недели. Мука, сахар, соль, кофе, соки, воды, туалетная бумага, пиво… Из-за приезда Фьердо и подарков Бонино за всем этим придется внимательно следить и экономить до следующей пятницы. Как назло, итальянцы отказались принимать у Барзи новые заказы, а вместо этого просто пролонгировали предыдущие до следующей недели. Синише чудом удалось затолкать на глиссер бесполезный музыкальный центр и объяснить, что ему нужны обычное радио и проклятые кабели для ресивера, а не домашний кинотеатр. Единственным обитателем Третича, который получил свой заказ, оказался Селим Ферхатович: ему один из четверых мафиози передал тонкий конверт.

– Снова провод, да? – спросил у него Синиша, когда они следили за окончанием раздачи подарков и ждали какого-нибудь сигнала расходиться.

– Не, братан, эт картчки.

– Чего?

– Картчки, взломанные картчки для спутника, щтоб я мог смотреть тэвэ.

– Ой, блин! Я про карточки вообще думать забыл!

– Да и фиг с ними, в следуйщи раз придут, с радио и кабелями, хе-хе-хе…

В этот момент Фьердо позвал первый раз:

– Сайниса Мэснджек!

Он еще раз посмотрел на подпись, потом на конверт, показал их своему сыну, который все это время стоял рядом с ним, и нервно повторил:

– Сайниса Мэснджек! Ху зэ хэлл из…

– Братан, он тя позвал!

– А?

– Тебя, грю, зовет!

– Не трынди…

– Повери! Повери! – послышались голоса из толпы. Синиша огляделся и увидел, что с десяток людей, включая Тонино, указывают ему в сторону Фьердо.

Он нерешительно двинулся вперед, а потом быстрым шагом направился к уставшему репатрианту. Его посылка оказалась не такой, как у всех остальных: большой конверт с его четко и правильно напечатанным именем.

– Энд ю а?

– Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на острове Третич.

Фьердо хлопнул себя по лбу ладонью.

– Оф кос ю а! Повери! Хиа ит из… – сказал он и протянул ему толстый конверт, весивший не меньше четверти килограмма.

* * *

Уважаемый поверенный Правительства Республики Хорватии на острове Третич,

г-н Синиша Месняк!

Для меня большая честь и удовольствие обратиться к Вам, пусть в такой форме, раз у нас нет возможности контактировать напрямую. До меня о Вас доходят многочисленные добрые слова, характеризующие Вас лучше, чем кого бы то ни было из Ваших предшественников на данной ответственной, можно сказать, дипломатической должности. Третич, в чем Вы, разумеется, и сами имели возможность убедиться, – не совсем обычный остров. К сожалению, наступили времена, когда продолжать привычную жизнь на нем стало невозможно, и если бы не любовь самих его жителей, вынужденных эмигрировать, если бы не наши совместные старания, то сегодня на нем не было бы ничего и никого, кроме разве что моего старого твердолобого друга и родственника Тонино Смеральдича и его преданного сына – чрезвычайно трудолюбивого и достойного молодого человека, с которым я не имел удовольствия познакомиться лично.

С моей скромной помощью Третич превратился в своеобразный дом престарелых, единственный на свете, чьи подопечные могут, как того требует процесс старения, вернуться в детство.

С другой стороны, я отлично понимаю желание молодого и столь долгожданного хорватского государства распространить власть и законы на каждой части своей территории, и я Вас в этом полностью поддерживаю. Именно Вас, потому как Вы, насколько мне известно, – первый поверенный правительства, который не делает третичанам зла, не провоцирует разделы и споры, раздоры и перепалки. Я уверен, что Вы, своей уже доказанной мудростью, сумеете найти способ, как выполнить вверенное Вам задание ко всеобщему удовлетворению. От души передаю Вам привет и обещание любого вида помощи от меня лично в дальнейшей работе на благо Третича.

Искренне Ваш,

Бонино Смеральдич

P.S. Прилагаю к письму небольшой персональный знак внимания.

* * *

– Чудесно, – сказал Тонино, прочитав письмо вслух и кладя его на стол.

– Восхитительно, – добавил саркастически Синиша. – Насколько я понимаю, товарищ Тито хвалит меня и лижет мне задницу только за то, что я вообще ничего не сделал. Его полностью устроит, если ничего не изменится, как это устраивает всех вас, чтоб вас… Всем этим несчастным людям до меня он стопудово писал ту же самую фигню.

– Нет, никому, по крайней мере, насколько мне известно, – вклинился Тонино в монолог поверенного, почувствовав, что он может продлиться довольно долго, становясь все мрачнее и нервнее. Отец Тонино невидящим взглядом смотрел сквозь стоящую вертикально в центре стола фотографию Бонино Смеральдича, своего родственника и лучшего друга детства, помещенную под стекло и окруженную серебряной рамкой.

– А это что такое, какого?.. – продолжал Синиша. – Мне эту фотку повесить наверху в своей комнате или отнести в это подобие офиса? А? Где она будет лучше смотреться? «Синише Месняку, от всего сердца!» Что за фигня? Зачем мне его фотография? Пошли он мне миллион долларов – они здесь ничего не стоят, а что мне делать с его дебильной фоткой с подписью и посвящением? Это что, знак особой милости? Переводчик, переведи мне!