Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– И что, все сразу согласились? Мир, дружба, жвачка?

– Именно так.

– Хорошо, но как… Как у него получается, что его футболка всегда сухая и совсем не пахнет?

– Что-что?

– Ну, знаешь, как в рекламе по телевизору, про порошки там всякие… «Твое платье такое белое! Оно новое?!» Я имею в виду, почему вы все слушаете этого Бонино? Он ведь не был на Третиче больше пятидесяти лет, так?

– Верно. По правде сказать, уже даже больше шестидесяти. Но ты упускаешь из виду тот факт, что весь Третич, его современное население, побывал у него. Практически вся их трудовая жизнь прошла в его шахтах и на других предприятиях.

– Погоди, он там женился и стал владельцем какой-то фирмы, главой совета директоров или что-то в этом роде. Не могло ведь у него быть приятельских отношений со всеми этими шахтерами, или кем там они у него работали.

– Как тебе сказать, разумеется, он не ходил к ним в гости и не выпивал с ними в баре, но для третичан он всегда делал больше, чем для других своих работников. Ты ведь еще не был ни в одном третичском доме, кроме моего, не так ли?

– А как ты себе это представляешь? Меня никто не приглашает, ты меня ни к кому не водишь, не пойду же я сам, просто так. Блин, ты только послушай меня! Говорю, как глупая баба!

Тонино никак не отреагировал на последнее замечание поверенного.

– Я думал, что тебе до этого нет никакого дела, как и всем предыдущим поверенным. Извини, я завтра же свожу тебя к кому-нибудь в гости. Но в какой бы дом мы ни зашли, везде на почетном месте будет висеть портрет Бонино Смеральдича, фотография с личным автографом. Вот увидишь.

– Что, его все прямо-таки обожают? – спросил поверенный, чувствуя, что он, может быть, наконец приблизился к сути всех своих проблем, по крайней мере тех, что касались Третича. К этой яме, вернее, шахте, где зарыта та самая третичская собака. – Он у вас тут вроде местного Тито, да? Товарищ Бонино, мы клянемся тебе…

– Такое сравнение, конечно, имеет право на жизнь, но у нас нет столь выраженного культа личности.

– А как ты думаешь, он знает обо всем этом: о поверенных, о том, что государство хочет создать здесь органы власти и включить остров в юрисдикцию наших законов?

– Разумеется знает, что ты!

– Ага, вот оно! Значит, это он за всем стоит! За бойкотом конституционного процесса и выборов, за всей этой…

– Ах нет, это ты не туда завернул, совсем не туда, – засмеялся Тонино. – За лозунгом Бонино «Трециць трецицьуонам!» не скрывается стремления к авторитарности, автократии или, не дай боже, сепаратизму. Он вмешивается только в тех случаях, когда мы не можем договориться между собой сами. Хочешь верь, хочешь не верь, но лично ему все равно, будет Третич иметь своего представителя в региональной администрации или нет. Это было наше решение.

– Ого, ваше! Значит, и твое тоже?

– Ну, здесь видишь как: можно сказать, что я был в абсолютном меньшинстве. Как, впрочем, и всегда… Как бы то ни было, я был вынужден согласиться с волей большинства. Это и есть демократия, не так ли?

Поверенный минуту сидел молча.

– Ты просто водишь меня за нос. Вы все водите меня за нос… Я одного не могу понять: откуда в вас столько сил и упрямства? Получается, что я уже восьмой по счету дебил, который наступает на эти грабли. Разве вам не проще согласиться провести выборы и жить дальше, как вам заблагорассудится, чтобы от вас наконец отстали?

– Смотри, во-первых, наши боятся любых дележей и споров. Если между третичанами начинается спор, они будут вести его не на жизнь, а на смерть, ты сам видел тому примеры, а ведь это пожилые люди, зачем им начинать между собой новые войны. Да, среди них много неграмотных, но им хватает жизненного опыта, чтобы понять, что лучше всего для них – дожить свои последние годы в мире и благополучии, которое им обеспечивает австралийская пенсия и связи Бонино с итальянскими авторитетами. Во-вторых, напоминаю тебе, что среди нас все еще живы плохие воспоминания о том, как мы когда-то имели дело со Вторичем и вторичанами. Они не желают с нами сотрудничать, и мы с ними тоже. Кроме того, вторичане в совете общины имеют больше трети голосов, а мы, в лучшем случае, имели бы одну седьмую. Как ты думаешь, прошло бы какое-нибудь наше предложение на голосовании? И зачем тогда это все?

– Но… Я должен это сделать, ты можешь это понять? Я труп, если вернусь ни с чем. В своей партии я потеряю весь авторитет, а если захочу перейти в другую – меня, может, и возьмут, но я буду просто шестеркой.

Оба замолчали, Тонино вглядывался в темнеющее небо прямо по курсу, а Синиша закрыл глаза – каждый погрузился в свои невеселые мысли. Вдруг Синиша поднял голову:

– Сколько еще до сумрачной зоны? Как долго мобильник будет ловить сигнал?

Тонино быстро оглянулся и посмотрел на кристально чистое небо:

– Примерно двадцать минут. Если немного сбавить ход, самое большее – полчаса. Но больше нельзя: ветер крепчает, и у нас могут быть проблемы при заходе в бухту.

– Не сбавляй, мне хватит и пяти минут. Пойду все-таки отправлю письмо этой корейской козе.

Шугар, моука, ийзюм, дверепетли, свердло намба сэвэн… Утром Рождественского сочельника Синиша прислушивался к тому, как говорят третичане. Их речь была то певучей, то грубоватой, то напоминала приглушенное бряцание якорной цепи, когда ее втягивают на палубу через отверстие в деревянной обшивке борта. Сначала, в первые дни своего мандата, пока стоявшая перед ним задача казалась ему скучной, но выполнимой, он относился к диалекту островитян с полным равнодушием. Однако со временем, в отсутствие других развлечений, ему стало нравиться отгадывать значение всех этих необычных слов и фраз: чаще всего они напоминали творение Франкенштейна – были составлены из искаженных далматинских итальянизмов, а также англицизмов, произносимых с австралийским акцентом и сшитых при помощи хорватского синтаксиса. Тонино эта игра нравилась еще больше, чем Синише: каждый раз, когда повери самоуверенно пытался изобразить произношение того или иного слова либо отгадать его значение, но попадал впросак, он веселился, как ребенок.

Этим утром Тонино не было рядом: у него нашлось какое-то дело, связанное с их овцами, поэтому поверенный сам, без посторонней помощи, угадывал, какие товары третичане заказывают у итальянцев. Он стоял в небольшой очереди, выстроившейся перед Барзи, решив заказать себе радиоприемник, телевизор и самую дешевую спутниковую антенну с ресивером. Серую осень сменила еще более серая зима, продуваемая со всех сторон ветрами и обливаемая дождями. Пустое просиживание часов в спальне и офисе казалось ему все более бессмысленным, старый Тонино продолжал демонстративно выражать свое к нему безразличие, поэтому покупка собственного телевизора и радио показалась ему самым разумным решением. Две свои зарплаты поверенного, более чем солидные, которые ему выдали на Вториче, здесь он все равно не мог потратить ни на что более полезное. Он думал оставить тысячи три-четыре на балансе: мало ли, вдруг в один прекрасный день они ему срочно понадобятся – но потом передумал и снял все до последней липы^[9]. Возвращаясь из сумбурной экспедиции в цивилизацию, он решил: ему никак нельзя возвращаться в Загреб, пока дело не будет сделано – но, с другой стороны, сейчас это дело казалось еще более невыполнимым, чем прежде. Значит, единственная карта, на которую можно поставить, – это Желька. Старая добрая Желька, умница Желька, занудная, ревнивая, но всегда готовая прийти на помощь. А что касается ее прелестей – горшок, лежащий теперь на дне Адриатического моря, мог бы многое рассказать о том, как Синиша вспоминал о них по вечерам. Спустившись в каюту «Аделины», Синиша еще раз прочитал черновик написанного заранее письма, которое он теперь решился отправить. Пока он его писал, его переполняло возбуждение, а сейчас он неожиданно для себя понял, что подсознательно он хотел завлечь Жельку, чтобы она вытащила его из этой глубокой дыры. Через день, неделю, месяц она обязательно найдет способ приехать на Третич и, мечтая о бурном сексе, во время которого он ей что-нибудь убедительно наобещает, сделает все, чтобы эвакуировать его отсюда. Ее сестра работает психиатром – в крайнем случае они вместе могли бы придумать ему какой-нибудь липовый диагноз, а потом, когда он снова окажется в Загребе… Он подключился к интернету, кликнул мышью на кнопку «Отправить» и стал ждать этого заветного дня.

Так что телевизор был лучшим решением, чтобы сократить ожидание. Конечно – убеждал себя поверенный – если что-то изменится, если вдруг появится реальная возможность организовать выборы, после приезда Жельки он останется здесь и доведет дело до конца, чтобы вернуться домой победителем на всех фронтах.

– Небольшой телевизор, спутниковую антенну и ресивер, подешевле. И какой-нибудь радиоприемник. Пикколоу рэйдиоу, понимаете?

– Ши, повери, но энто биг ордэр. От воас нуожен дипазид, – ответил ему Барзи. – Олсо, усе тутто не муожет прийти враз.

– Кхм! – кашлянул поверенный. – Первое я вроде понял. Нужно дать задаток, правильно? Внести предоплату.

Барзи кивнул.

– О’кей, но вот второе… Шьор Барзи, я не поунял ни слоува, – сказал Синиша извиняющимся тоном.

В этот момент усталый, вроде как смертельно больной, продавец впервые улыбнулся.

– Спик инглиш?

– Йес… – пожал плечами Синиша. – Йес.

– Итс нот посибл фо итэльенз ту бринг ит олл ин зэ сэйм тайм. Смол боатс хэв ту диливэр азэр гудз энд гросэриз фо пипл. Андэстуд?

– Ага. И как тогда, сначала телевизор, а потом через неделю антенна?

– Мэйби, – неопределенно ответил Барзи. Поверенный почувствовал, как на его плечо опустилась чья-то ладонь, и в этот же момент услышал знакомый голос:

– Щто, комиссар? Телевизр покупаем, да? Скущно те на нащем острове?

Общение с Селимом Ферхатовичем было одним из способов разбавить скуку и ожидание, одним из немногих развлечений, о чем Синиша уже не раз думал. Но до сих пор он отказывался от этой идеи. Ему было, с одной стороны, неловко из-за того, что во время знакомства он так наклюкался той сербской сливовицы, что Тонино пришлось поднимать его из-за стола, а кроме того, он припоминал, что препирался с Ферхатовичем по поводу какой-то певицы – так что ему было неприятно вдвойне. С другой стороны, Селим, судя по всему, был здесь кем-то типа нелегального мигранта, не имеющего никакого веса и влияния в делах островитян, что понижало его в глазах поверенного – который смотрел на все через призму стоящей перед ним политической задачи – до уровня какой-нибудь овцы или дерева, растущего на Третиче. Ко всему этому добавлялось его фантастическое вранье, невероятные выдумки, которые он швырял лопатой быстрее, чем Алия Сиротанович^[10]. В общем, Ферхатович казался Синише феноменом, которого, ради сохранения психического здоровья, стоило скорее избегать, чем искать с ним встречи. Сейчас, однако, этот субъект стоял у него за спиной посреди опустевшей Зоадруги и улыбался ему, как родному брату.

– Не звонит, не пишт, я уж думаль – сбежаль мой Синища, достало его эт все.

– Да нет, блин, просто… Работы много, все дела…

– Йес, я и смотрю, сток работы, щто без телевизра никак.

Синиша выдавил из себя подобие улыбки. Больше в его репертуаре ничего не осталось.

– Слущ, дай старику две-три тыщ и обожди меня на улице, я тебе щто-то скажу.

Решив, что ему все равно нечего терять, поверенный дал Барзи деньги и пошел к выходу.

– А мине как обычн метр моего оцинкованного белого провода и два метра сребряного. И запищи: Селим сказаль, щито он приедет и прережет Джамбатисте горло, еси провод не будет вставлять так, как Селим хощет. Я и сам им скажу, но ты тож запиши, пусть будет официально, щтоб и нащ мерхаметли^[11] Бонино об этом узнал, еси будет нужно. И два ящика того ж пива. И дай мне сраз две жестянки, хощу выпить с братаном.

Синиша с любопытством обернулся и увидел, как Селим протягивает Барзи толстый сверток. Даже если предположить, что внутри были самые мелкие купюры, он все равно казался слишком массивным, чтобы быть платой за три метра провода, пусть даже серебряного, и два ящика пива…

– Это что у тебя еще за провод такой? – спросил он после того, как Селим дал ему банку пива и, обняв за плечи, вывел во двор.

– Да ерунда, так, химичу кое-щто дома. Опыты, знаещь, экспременты всякий. Слущ, а щто ты делаещь на Новый год?

– На Новый год? Представь себе, никак не могу выбрать между рестораном, дискотекой и узким домашним кругом.

– Ай-й, приходи давай ко мне. Телевизр те за эти восьмь дней не дойдет, а у меня уже есь. Есь еще кассеты разные, ну, ты понимаещь.

Синиша секунду подумал, а потом осторожно ответил:

– Селим, чтобы мы правильно понимали друг друга… Я не гей…

– Ой, ви тока послущайте его, он не гей! Братан, ты нормальный, а? Какой гей?! Я щто ль похож на пидораса? А нук скажи мине, похож я?

– Нет-нет, я просто… Ну, просто ты зовешь переночевать у тебя, посмотреть видик и «разные кассеты». Не хватает только, чтобы ты угостил меня конфетами или мороженым. Догоняешь?

Они остановились у входа во двор перед Зоадругой, под переплетенными кронами бугенвиллей, с которых каждым порывом ветра срывало несколько чудом сохранившихся до этого времени потемневших листьев, которые еще в полете стремились скрыться в уголках низкой каменной ограды.

– Сущай сюда. Я не пидорас. Нет, конеш, я был им по отнощению к некторым людям – с кем не бывайт – но я не пидорас в том самом смысле. На хрен мине твой хрен и анус, еси грить дипломатично. Я просто хтель с тобой потусить. Бедняга я, бедняга ты, ну и вот… Мы с тобой тут против своей воли, оба не дебилы – даж я – мног видели, есь о чем поболтать. Я так прикинуль, а ты сраз – Селим пидорас! Сам ты пидорас, все вы, загребчане, такие, имель я вас в зад!

– Ой, вы посмотрите на него, не надо мне тут теперь обижаться. Я отреагировал как любой нормальный человек. Ну, совершеннолетний. Что бы ты подумал, если бы я предложил тебе провести новогоднюю ночь при свечах, под кассеты с порно, на острове, где нет ни одной нормальной женщины? Я приду, конечно, но я просто хочу, чтобы нам обоим было комфортно.

– О’кей, принимается. Мож зайдещь сегодня вечером? Мне не хватайт людей, понимаещь, компании не хватайт. Блин, да мине ли тебе рассказывать?

Синиша смерил его оценивающим взглядом. Селим был явно сильнее его. На несколько лет старше, но сильнее. К тому же способен целый вечер рассказывать свои безумные истории. Возможно, все-таки гей. На другой чаше весов была рутина: еще один вечер с несчастным, помпезным Тонино и его кретинским отцом, потом глядение в экран компьютера, будничный, чисто механический онанизм в ночной горшок (новый оказался еще более старым и вытертым по краям, чем прежний) и провал в сон до следующего дня, который не принесет ничего нового, ничего отличного от сегодняшнего.

– Ладно, приду. Во сколько?

– Буйрум^[12], когда хошь.

– Давай часов в шесть? Но у меня есть условие: только пиво, никакой сливовицы. Договорились?

– Вырубила тя в прошлый раз, а, хаджи? Скажи? Да-а, я как-т раз Харрисона Форда напоил, когда он был в Варшаве, о-ё-ёй, эт надо было видеть…

* * *

К шести он не успел, а пришел только после девяти. Утром, когда они договаривались, он совсем забыл о Наталине.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Наталина

В те времена, когда Церковь еще не бросила на произвол судьбы эту «каменну лакриму», в те времена, когда на Третиче был свой приходской священник, Наталины еще не было, по крайней мере в таком виде. За последние два десятилетия (приблизительно) островитяне, возвращавшиеся из Австралии, завели новый обычай: вечером в канун Рождества каждый житель приходит к «своей» церкви – урожденные Квасиножичи к Супольо, урожденные Смеральдичи к Сешеви – и устраивают своеобразное соревнование по пению главным образом непонятных рождественских колядок. Первыми начинают те, кто проиграл в прошлом году, а побеждает та команда, которая вспомнит на одну песню больше, чем соперники. Ограничение по времени – десять секунд. Пока те, кто на очереди, вспоминают песню, только что спевшие начинают громко считать через весь Пьоц: «Диесе, диеве, вуосе…» Засчитываются и «чужие» песни: которые поют на других островах и материке, на литературном хорватском и всевозможных диалектах, а также на итальянском и английском. Все, кроме двух однозначно автохтонных песен со Вторича.

Завтра будет канун Рождества. Вертел я на ёлке эти их рождественские песенки, но само действо мне определенно стоит увидеть. И услышать. Может быть, здесь скрыто яблоко раздора, может, найдется какой-то повод разделить их на партии. «Разве вы хотите, чтобы это повторилось на следующее Рождество?» Что-нибудь в таком духе.

* * *

– Ты гиде, блин, пропаль? Я уж думаль, ты совсем не придещь!

– Извини, – ответил Синиша Селиму. – Правда…

Как ему объяснить, что он, очарованный пением третичан, задержался на Пьоце на целый час дольше, чем планировал? Как ему сказать (да и зачем), что на Наталине им овладело какое-то странное умиление, чувство, что именно сюда, на этот сраный остров престарелых, стоит приехать и умереть на нем, когда придет время; чувство безграничного облегчения, но в то же время – чувство жуткое, отталкивающее? Зачем Селиму знать, как он в какой-то момент, желая вобрать в себя всю полноту звука, прочувствовать его как можно глубже, сел посреди Пьоца, словно буддист, и задрожал от прилива адреналина, когда Смеральдичи (за которых он из-за Тонино в какой-то степени болел) справа от него, в промежутке между «сиемь» и «шиесь» Квасиножичей замяукали «То иде не кроаль, к ноам прихуоди Джезукрис»? Объяснять все это сейчас у него не было ни сил, ни желания. Он вернулся к этой теме лишь несколько часов спустя, когда, устав слушать бесконечный поток Селимовых выдумок, попросил его все-таки достать сливовицу, Харрисон Форд бы ее побрал.

– Ага-а, и кто победиль в этом году?

– Если… Если ты соизволишь убавить громкость этой своей… гребаной порнушки… то тогда… Высуни голову из окна: ты их, сто пудов, еще услышишь. Я уверен, что они еще не досчитали до четр… четрий… четырие… как там… – отвечал поверенный заплетающимся языком, делая драматические паузы между словами. Тут ему вдруг вспомнилось слово «джуэйнизм» – непонятный термин из научно-фантастического романа Клиффорда Саймака, который он читал в сербском переводе, изданном в серии «Кентавр». Из неясных мыслей, погруженных в туман выпитого за вечер красного вина («Давай кьянти, брата-ан, ну защем нам пиво!»), вдруг всплыло воспоминание о том, что «джуэйнизм» – это марсианская сверхспособность передавать свои чувства и мысли в их чистейшей форме другому человеку, не прибегая к описаниям с помощью отягощающих их неискренних слов.

После этого он выпил всего одну рюмку сливовицы и повалился на старый диван. А может быть, и нет.

Он проснулся как обычно, около семи. Ему показалось, что он слышит, как внизу, на кухне, Селим моет посуду. Медленно, придерживаясь за стены, он спустился по узенькой лестнице на первый этаж. На кухне никого не было, на столе стояло с десяток вымытых рюмок и чашка, на которых блестели капельки воды. Он вышел из дома в ледяной утренний воздух, довольный, что не придется ни с кем здороваться и что-либо объяснять… Ради этого чувства, чувства пустого и ни к чему не обязывающего похмелья, он, в общем-то, и приходил к Селиму.

Проходя мимо открытого Сешеви, он услышал доносящийся изнутри женский голос, нежно и грустно напевающий что-то. Этой ночью, когда он разговаривал с Селимом (точнее, делал вид, что слушает его, а на самом деле старался незаметно, как бы случайно, поглядывать на порнофильм, который веселый босниец сразу же запустил на магнитофоне: смотреть в открытую ему было как-то неловко…), он вдруг понял, что еще ни разу не обмолвился и словечком ни с одной из местных женщин. Более того, он почти не слышал здесь женских голосов, за исключением редких пастушьих окриков, перемешанных с блеянием, топотом и звоном колокольчика, которые доносились до него через окно кабинета. Открыто здесь жили только мужчины, а бабушки держались отстраненно, будто всю жизнь провели на заработках не в Австралии, а в какой-нибудь Саудовской Аравии. По правде сказать, поверенный и сам не слишком нуждался в их обществе. Однако этот тихий, одинокий голос из церкви как будто хотел привлечь его внимание. Но похмелье и пустота в его голове явно не располагали к каким бы то ни было новым знакомствам.

Дома, допивая итальянский эспрессо с третичским овечьим молоком, его поджидал непривычно сдержанный Тонино.

– Адъютант… – пробормотал с порога поверенный хриплым голосом, который удивил его самого.

– Я беспокоился, куда ты пропал, не спал всю ночь… – ответил ему Тонино, помолчав несколько секунд. – К тому же вчера ночью мы проиграли. Мы уже досчитали до одного, когда Квоси вспомнили одну из ваших загорских^[13] песен: «Йезушек, детятко», что-то такое…

– Кто, говоришь? Кто вспомнил?

– Квоси. Квасиножичи.

– О! – ответил поверенный, делая вид, что понял, о чем идет речь, и что для него это тоже очень важно, потом отхлебнул божественного макиато. – Никогда не слышал такой песни.

– Вот видишь! Мы чуть не подрались, и все из-за того, что ты куда-то пропал. Планировалось, что ты будешь кем-то вроде беспристрастного судьи, ты понимаешь?

– Ой, блин… – Синиша покрутил головой, в которой его мысли, словно вагоны на сортировочной станции, под болезненный скрип, лязг и удары буферов начали вставать на правильные рельсы.

– Мне об этом никто не говорил, насколько я помню. И ты тоже…

– Не говорил, это правда. Что еще хуже, все думали, что я тебе сказал. Поэтому все теперь сердятся на меня, а не на тебя.

– А ну, блин, погоди. Сказал ты мне об этом? Не сказал. Получается, что это я должен сердиться на тебя, а не ты или еще кто-то на меня. И вообще, какой судья, хердья, если и так понятно, что побеждает та команда, которая дольше продержится?

– Сегодня Рождество, повери, попробуй хотя бы сегодня обойтись без своих обсценных междометий. А по поводу всего остального не беспокойся. Наталина будет и в следующем году, у тебя будет возможность пересдать этот экзамен.

«Настоящий Синиша» захотел выругаться как-нибудь посочнее, а потом хлопнуть кухонной дверью так, чтобы ручка осталась у него в руке и он швырнул бы ее потом прямо в лоб этому длинному дебилу, чтоб ему…

Вместо этого:

– Тонино, я приехал сюда не по своей воле и не для того, чтобы играть по вашим правилам. Поэтому не издевайся надо мной. Если меня кто-то будет искать – я в своей комнате. Ты оставил мне какие-нибудь газеты?

– Все десять последних номеров «Глобал». Рождественский обед начинается в полдень, как и в других третичских домах. Для моего отца и для меня будет большим удовольствием, если ты к нам присоединишься.

Поверенный иронично улыбнулся:

– Без проблем. Все для вашего удовольствия…

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Ягуонь(?)

Ужас… Мое задание ужасно само по себе: бессмысленное, никому не нужное, глупое и безотрадное, – но есть кое-что пострашнее. Остров очень красивый – я, дурак, в общем-то жду, когда уже наступит весна, чтобы увидеть его во всей красе, в цвету. И люди в принципе ОК. Старые твердолобые чудаки, но совершенно не агрессивные. Они, конечно, бурно реагируют на мои инициативы, но не нападают. Отмахиваются: я муха, а они коровы, машущие хвостом. И это ОК. Идиллия, в которой они приехали мирно доживать свои годы. Они чувствуют себя как тогда, когда они были молодыми парнями, только теперь им немного помогают итальянские мафиози. Все это ОК, но истории… Все то, что происходило тогда, когда они были детьми и еще раньше, – это страх и ужас, чистый хоррор. Бонино и Тонкица, Барзи и его брат, которые не смогли решить, кто из них больше виновен в трагичной гибели отца, и не разговаривают уже больше пятидесяти лет. И у этого моего невольного Санчо Пансы – в чем-то гения, но вообще-то идиота – тоже есть своя турбо-мрачная история, сто пудов, я уже слышал некоторые ее фрагменты, но не рискую расспрашивать о деталях… Наверное, боюсь, как бы она не испугала меня настолько, что я сбегу отсюда раньше времени. Хотя это было бы не так уж и плохо…

И все-таки самое страшное на сегодня – это «ягуонь», как-то так они это произносят. Почти в каждом доме здесь держат овец: не много – не более десяти. Приблизительно в первой половине ноября одну «нуосящу» (суягную, беременную) овцу отделяют от стада и начинают кормить специальной смесью трав, среди которых есть съедобные и ядовитые, свежие и сухие. Ее откармливают этим коктейлем с одной-единственной целью: чтобы у нее случился выкидыш прямо перед Рождеством. Ягненок, выкинутый в нужное время и приготовленный к рождественскому обеду, является знаком того, что следующий год для этого дома будет успешным и плодотворным и что в уходящем году хозяева как следует потрудились. Ягнят при этом почти всегда бывает больше одного – обычно два или три. Говорят, у какого-то Ренцо Смеральдича «пуосле туой войны» из несчастной овцы вышло сразу девять абортированных ягнят. Обычай велит хозяину похвалиться таким благословением, поэтому каждый, кому привалило это счастье, вывешивает на передней части дома снятую с ягнят кожу. Во второй половине дня, после рождественского обеда, жители ходят по деревне, а хозяева, у которых на дверях висят кожи, ждут гостей и зазывают их угоститься ракией и пирогами.

Вот так: эта комбинация, этот коктейль пенсионерской идиллии и жутких историй, прекрасного и ужасного, сводит меня с ума, пожалуй, больше всего. Мои двое – Крамер против Крамера, Бонни и Клайд – получили сегодня от своей овцы три «ягуоня», около десяти утра, и едва успели их освежевать и приготовить к обеду. Они сказали, что времени хватило идеально, лучше не бывает. Одного Санчо сварил с картошкой, морковкой и тремя видами какой-то местной капусты («зимский капуоз», как-то так), а двух других запек, тоже с картошкой, в печи. Даже не знаю, как лучше. «Молодая ягнятина», – сказал он, когда я спросил, что это, что за мясо. Молодая, ё-моё, да, но… Мягкая, тает во рту, кости жуются как хрящики. А что за вкус такой, как будто травы какие-то? «Да, это травы, которые их мама ела во время, хм, беременности». Он мне отвечает как-то пространно, а старик в своем репертуаре. Молчит и жует себе. Но когда я спросил в третий раз, старый, впервые заговорив со мной, начал рассказывать монструозную историю. Но, едва открывшись, он вновь закрылся после своего монолога. Я сначала обрадовался, что он заговорил, подумал, что из этого может что-то получиться, а теперь не знаю. Потому что – а надо ли оно мне? У старика на острове нет никакого влияния, его все избегают. Как и его сына.

Как и меня.

Ё-моё, на двери висят три кожицы, а постучалось только два человека! Нечестно.

* * *

Селим выглянул из-за двери с неоткупоренной бутылкой шампанского в руках.

– А гиде твой дружбан? Как ты стряхнуль его с себя?

– Без проблем, – соврал ему Синиша и тут же пожалел («стряхнул с себя»?!?), что не взял с собой Тонино. Не то чтобы он хотел пойти к Селиму вместе с Тонино, но ему было его жалко. Тонино ушел в себя еще накануне, когда узнал, что его повери, его лучший друг, уже договорился встретить Новый год с Селимом, а не дома. Он ни о чем не спрашивал, а отвечал сухо, произнося только необходимые для взаимопонимания междометия. Вечером он оделся во все праздничное, а когда Синиша спустился поздравить его – пожелать, как принято, всего наилучшего в новом году – и пойти к Селиму отмечать, он дал ему большую стеклянную миску с фритулами^[14], накрытую кухонным полотенцем:

– С тертым яблоком и изюмом. Отнеси и угости Селима, не пойдешь же ты к нему с пустыми руками.

«И куда мне это теперь девать», – думал Синиша, выходя из дома с теплой миской в руках, думал, неся ее мимо одного Мура, другого Мура, вдоль моря, через лес… Он боролся с угрызениями совести, останавливался каждые двадцать шагов, ненадолго зажмуривался, тихо ругался и возвращался к мысли о том, что все, что ни делается – к лучшему: по крайней мере ладоням тепло, на таком-то ветру. Так же, как им было бы тепло в глубине карманов. Всю дорогу он думал только об этой миске, а о Тонино вспомнил только теперь, когда Ферхатович не моргнув глазом «стряхнул его с себя». Тонино, глупого и гениального, с комично короткими штанинами и рукавами единственного праздничного костюма, Тонино, который заботится о нем как соратник, как хозяин дома, как друг, как мать… Мать, которая еще один Новый год проведет дома, без радостного галдежа, суеты – без всего того, что делает Новый год праздником, – и ляжет спать уже в полпервого ночи… Все угрызения совести, которые Синиша отгонял от себя по дороге, собрались здесь, перед домом Селима, на входе, во дворике, и зажужжали, словно осиный рой, у него над ухом.

– Ставь на столь… А я думаль, щто ты привдещь клеща с собой, приготовиль еды на него тож…

– Перестань, не говори, что он клещ. Ты меня этим тоже обижаешь.

– А щто ж ты его не привель? Я когда тя зваль, имель в виду и его тож.

– Хочешь, я тебе честно скажу? Я боялся из-за твоей порнографии, из-за нее больше всего, плюс из-за твоего алкоголя и твоих сказок. Он, бедняга, и так весь забитый, не хватало, чтобы ты его окончательно довел до ручки. Я пришел сюда, чтобы напиться, посмотреть немного телевизор, а с ним я бы думал только о нем. С ним как с ребенком. К тому же, не думаю, что он бы оставил старика одного дома.

«Щто ж тогда ты не сказаль ему, щтоб приходиль? – засмеялся воображаемый Селим в его голове. – Он б те спасиб сказаль, а сам б осталься дома со старым и не обиделься так». Так и есть, в том-то все и дело.

– Те видней. Твой друган, твоя проблема, – говорил в это время настоящий Селим. – Давай, идь наверх, жди меня, приду через минут.

…В этом все и дело, за это меня теперь и имеет моя совесть, думал Синиша, поднимаясь на второй этаж, подгоняемый волной новых угрызений: я боялся, что он все-таки оставит старика и пойдет со мной, будет мне обузой. Когда мне хорошо – он мне не нужен, а когда я в жопе – он единственный, кто мне помогает… Твою мать, я просто боялся, что из-за Тонино мне будет неудобно перед Селимом! Какое же я говно.

– Слу-ущ, у меня есь супер кассета, она уже в видаке, – покричал снизу хозяин дома. – Запускай ее на фиг, хочу узнать, щито ты о ней думащь.

Стол, ломящийся от вяленой мясной нарезки – все стопроцентно итальянское, промышленного производства, каждый кусочек блестит от долгого лежания в вакуумной упаковке, но все же какое-то домашнее, не такое, как у Смеральдичей, – привлек гораздо больше его внимания, чем видик и эта очень важная для Селима кассета. Он уже довольно давно перестал смотреть порно, чувствуя, что его больше нервирует неубедительная игра актеров, чем возбуждают собственно сцены полового акта. Причем игра не во время «сюжетной линии» и идиотских побочных историй, а во время самого секса. Однако сейчас, спустя почти три месяца великой суши, собственноручных совокуплений с собственными фантазиями и эякуляций в ночную вазу (иногда пустую, а иногда содержащую в себе пару сотен миллилитров жидкости), его в некотором роде возбудила возможность посмотреть пару минут в одиночестве порнушку. Лучше в одиночестве, чем под сочные, по-солдатски грубые комментарии Селима. Да и нужно как-то отвлечься от мыслей о Тонино и Тонино, молча сидящих перед телевизором в эту бог знает какую по счету однообразную новогоднюю ночь. Он взял в рот ломтик копченой шейки, положил себе кусочек сыра, налил бокал вина, взял пригоршню оливок, развалился на диване и включил видеомагнитофон.