Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Как раз да! В этом все и дело! Поэтому я прошу вас, очень прошу, не приходите в мой дом ни с какими эмоциями.

– Договорились, – ответил Синиша, немного помолчав. – Но, пока эмоции все еще здесь, вот что я хочу вам сказать: я уверен, что Тонино заботился о вас не без эмоций. Если бы у него не было эмоций, он бы всем рассказал, например, о ваших кошках, и тогда стопроцентно нашлась бы парочка дедов, которые бы пришли, чтобы убить их чисто ради азарта, просто чтобы вспомнить молодость.

– Будем реалистами: к сожалению, Тонино все-таки был немного отсталый…

– Сам ты отсталый, дебил хренов! – взбесился поверенный. – Ты и твое считание фасоли! Черт возьми, да не будь Тонино, не будь он твоим другом, ты бы эту свою фасоль только бы и жрал каждый день, а не пересчитывал! Он о тебе, блин, как о ребенке заботился! Как о своем старике! А знаешь, что самое замечательное? А? То, что теперь вы оба сидите у меня на шее, чтоб вы провалились! Я даже не знаю, кто из вас больший псих, но вынужден теперь заботиться об обоих! И у тебя сейчас есть ровно пять секунд, чтобы сказать, нужно ли тебе что-нибудь заказать, иначе получишь от меня еще больше эмоций!

– Фасоль, – взволнованно ответил Брклячич, медленно закрывая перед Синишей дверь. – Килограмм белой, килограмм красной и два – пестрой.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Тумороу

Тумороу, говорит Муона. Они с сестрой все еще присматривают за стариком, не дают мне даже войти в дом. Кто знает, что он им мелет про меня, против меня. Тумороу, говорит она. Чтобы я приходил завтра. А сейчас мне что делать? Сходить к муорю? Где ты, Тонино, саботажник ты эдакий? Как мне быть с этими двумя? Кто позаботится об этих безумцах? А без помощи они загнутся через два дня!

Малая тоже совсем сдурела, фиг его знает, к чему это еще может привести.

Пойду домой спать. До зимы. Или, по крайней мере, до тумороу.

– Сёдня опять появилась тольк одна тюленька, – тихо сказала Зехра за утренним кофе, когда Селим отошел в туалет. – Оставила рыбу, но не убежала сраз, как вчера, а…

В этот момент послышался стук в дверь. Зехра быстро взбежала по ступенькам и скрылась в своей комнате, а Синиша пошел открывать незваному гостю. В дверях стояла улыбающаяся Муона.

– Буон ютор, донт би фрэйд, – сказала она и улыбнулась еще шире, когда заметила напряжение на лице поверенного.

– Доброе утро. Вы меня напугали. Как старик, лучше?

– Бэта, мач бэта. Уок?

– Простите?

– Уок виз ми? – пояснила Муона и показала на тропинку за ее спиной. – Хуодить, гуоворить с мнуой?

– А, прогуляться! Да, конечно, я только предупрежу Селима…

Они медленно пошли по дорожке, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы пояснить жестами только что произнесенную фразу и быть уверенными, что они понимают друг друга. Спустя примерно час поверенный вернулся той же дорогой, очень довольный тем, что ему рассказала аборигенка.

Эли, сестра Муоны, около десяти лет работала санитаркой в одной канберрской клинике. После того как она родила Фьердо третьего ребенка, она ушла с работы и полностью посвятила себя дому и семье. Но ее знаний вполне достаточно для того, чтобы помогать старому Тонино – тем более что ее муж, так же как и Муона, не верит в то, о чем говорит Барт и большинство жителей острова – что старик убил свою жену Аделину. Это был несчастный случай, эпилептический припадок, во время которого бедняжка находилась в винограднике и упала, ударившись затылком о металлическое полотно своей мотыги. Десять лет спустя опять же злой рок стал виновником того, что ее вдовец Тонино упал на землю, спрыгивая со своей лодки, и остался практически полностью парализованным ниже пояса… В любом случае Эли теперь будет заботиться о старике в инвалидном кресле и присматривать за его домом, однако помощь Синиши тоже придется ей весьма кстати: ему не обязательно приходить каждый день, но он мог бы помочь с доставкой продуктов и в тех делах, где требуется физическая сила. Не сегодня же, а через некоторое время, когда они, общими усилиями, успокоят старика и окончательно убедят его, что Синиша непричастен к смерти его сына.

Синиша сразу же принял просьбу Муоны. Этим утром он сам себе ужаснулся, когда осознал, что его больше гнетет не горечь утраты, а постоянный, непреходящий страх того, что ему придется взять на себя все те функции, которые выполнял Тонино. Все, кроме переводческой. Кормить, стирать, переодевать старика, заботиться об овцах и курицах, закалывать их время от времени, обеспечивать продуктами Брклячича, забираться по утрам в пятницу на вершину Фтуорого Мура, чтобы высматривать на горизонте глиссеры, следить за «Аделиной»… Кто знает, что еще входило в этот жуткий перечень обязанностей, с которыми он никогда не сталкивался и которые даже не умел исполнять. А еще он чувствовал свою ответственность за Зехру, чье шоковое состояние в какой-то момент может трансформироваться бог знает во что. К тому же, помимо всего этого, нужно было наконец активно заняться работой, за которую, вероятно, ему на Вторич до сих пор приходит зарплата, – организацией выборов. В конце концов, это все еще единственный способ выбраться отсюда, не опозорившись, и вернуться в Загреб с гордо поднятой головой.

Так что предложение Муоны и Эли его полностью устроило. По крайней мере половину того бремени, что он взгромоздил на себя перед утренней прогулкой, забрала разноцветная аборигенка, дотторесса оф олл боляшши.

– Ты куда, блин, собрался?! – крикнул он, увидев Селима, который выходил из дома в одной футболке и шортах, с перекинутым через плечом полотенцем.

– Я пощель открывать купальный сезон. Ты со мной?

– Ты сдурел? Нет, на улице, конечно, тепло, но море ведь еще холоднющее как лед!

– Сраз видно, щто ты никогда не купалься на Великих озерах. Ты лучщ беги скорей наверх в гостиную, точн похолодеещь!

– Что такое? – испугался Синиша. – Зехра?

– Не, братищ, твой щеф. У него там пресс-конференция по тельку, думаю, он ухоит в отставку.

– Не свисти! Чё, правда? Что ж ты молчишь?! – прокричал поверенный правительства Республики Хорватии и помчался в дом.

В первое время после прибытия на Третич он жаждал новостей из «нормальной жизни», но к тому моменту, когда он переселился к Селиму и Зехре, желание оставаться в курсе текущих политических событий у него почти полностью иссякло. Здесь он иногда посматривал «Вести» или какой-нибудь политический тележурнал, но к новостям о принимавшей нешуточный оборот грызне внутри правящей коалиции он оставался совершенно равнодушен. То рвение, с которым он еще недавно влезал в конфликты, подставы и совместные проекты с этими людьми, теперь совсем угасло. Он знал о них гораздо больше, чем какой-нибудь там журналист, поэтому любую новость по телевизору или на радио он сначала прогонял через фильтр своих знаний. Из того, что оставалось, раньше он мог начать напряженно складывать различные комбинации и побочные варианты, предвосхищая возможные ходы противника и придумывая самые эффективные ответы на них, а теперь все это – когда понимал, о чем на самом деле идет речь – он с брезгливостью выбрасывал из головы.

– Все они – одна и та же шушера, – сказал он решительно как-то вечером, примерно месяц назад.

– Не надо так, наверняка не все, – ответил ему тогда Тонино, хотя слово «шушера» он наверняка слышал впервые в жизни.

Однако сейчас, когда Селим сказал ему, что по телевизору сообщают об отставке премьер-министра, поверенный подскочил как ошпаренный и, перепрыгивая через ступеньки, влетел на второй этаж, где Зехра безразлично таращилась на какой-то показ мод.

– Извини, извини! Я сейчас переключу обратно, только гляну кое-что…

– …Так что, если ни одна из этих дискуссий не принесет плодов в ближайшие десять дней, – заканчивал премьер свою пресс-конференцию на первом канале, – мы будем вынуждены предпринять то, что меньше всего нужно Республике Хорватии в данный момент. Я имею в виду, разумеется, внеочередные выборы, внеочередные выборы.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Выборы

Его развели, он дал себя развести! И после этого он еще мне будет что-то говорить! Он с самого начала знал, что Цици – деструктивный элемент, что он будет поджидать его на каждом углу, чтобы убить при первом удобном случае! С самого начала! «Цици скорее будет последним, чем вторым», ему стопроцентно это говорили, но нет. Ему надо объединяться в коалицию именно с ним, позволять ему все, как будто извиняясь за то, что Цици 30 лет назад попал за решетку, а он нет. Вот тебе и партнер! Цици и подсунул мне эту сучку, сто процентов, какая там оппозиция. Теперь он разваливает правительство из-за идиотской истории с расширением национальных парков, хотя реально все дело, сто пудов, как и раньше, в получении процентов от приватизации электроэнергетики. Почему шеф не размажет его в прессе и на телевидении, почему не шепнет какому-нибудь журналисту о том случае с фабрикой синтетических удобрений? Если уж все равно нужно идти на выборы, пусть тогда Цици тоже хлебнет свою порцию говна, а не только творит херню, а потом, как ни в чем не бывало, выступает как эколог-идеалист! Как только он засел в правительстве, то сразу же стал это самое правительство разрушать: сначала верфи, потом подписание договора с венграми, потом железная дорога… Нужно было дать ему под зад коленом на следующий же день, а не поддакивать ему все время, чтобы в итоге потерпеть крах на совершенно идиотской фигне, на расширении двух с половиной национальных парков!!! Почему мы не расшатали его партию изнутри: наверняка там есть по крайней мере три говнюка, которые сами хотели бы стать новым Цици…

Ладно, хрен с ними со всеми, но что это означает для меня? Варианты:

1. Мы проигрываем выборы, всех старых людей заменяют новыми, и меня в том числе. Двойка.

2. Мы проигрываем выборы, всех старых заменяют новыми, но про меня забывают, кому на хрен сдался Третич. Вообще по нулям.

3. Мы проходим на выборах, новая коалиция. Я остаюсь здесь. Снова ноль баллов. Может быть, даже минус единица.

Больше вариантов нет… Или есть?

Нет.

Если только я сам попытаюсь как-то выкрутиться. Связаться с ними, предложить помощь во время кампании? Я, который последние полгода не может организовать выборы даже на островке, где живет меньше сотни людей????? Будь я им нужен, если бы я их хоть немного интересовал, наверняка бы они как-нибудь сообщили мне об этом… Нет смысла ждать, чтобы они связались со мной, это ясно, но есть ли смысл делать первый шаг? Потом смотреть по ситуации.

А что мне делать с этими, здесь? Что мне делать с гонорарами Тонино, как мне передать их старику и Брклячичу? Как мне оформить бумаги о смерти Тонино? Что мне делать с боснийцами?

Что мне делать?

* * *

В течение нескольких следующих недель Синиша освоил целую гору полезных умений. Он узнал, как доить овцу, ощипывать ошпаренную курицу и поддерживать медленный огонь в дровяной печи. Он узнал, как перемещать инвалида из коляски в ванну и возвращать его обратно с помощью современного больничного подъемника. Он также узнал, что инвалида лучше вытереть насухо и одеть до пояса до того, как сажать его обратно в кресло, так как иначе его придется поднимать снова. Он узнал, что Зехра не может выдержать без секса, хоть какого-нибудь, больше десяти дней. Он узнал, от Брклячича, что из резинового шланга и примерно тридцати пустых пластиковых бутылок можно сделать солнечный проточный водонагреватель. Он узнал около десятка новых третичских слов и фраз. Он узнал, с помощью Зани Смеральдича, как запускать и останавливать двигатель «Аделины» и как завязывать пять основных морских узлов. Он узнал, как вручную чистить выгребную яму и как целый день перевозить ее содержимое тачками, чтобы сбросить его с Мурицы, утеса в юго-восточной части острова. Он узнал, что самая большая фиешта на Третиче проходит 29 мая, в день Сешеви и Супольо, в день, когда отмечают окончание самого трудного периода в году и начинают ждать осеннего урожая. Он узнал, вернее, теперь уже выучил назубок, что никакому празднику нельзя радоваться заранее: за день до Сешевии умерла Кларица Квасиножич, одна из самых молодых третичанок.

Все говорили, что она умерла от тоски по детям, которые остались в Австралии. Она безумно скучала по ним все девять лет, с первого дня своего возвращения на Третич. Она написала им бесчисленное множество писем: и сыну, и дочери – а в ответ получила лишь одну открытку, когда сын со своей семьей переехал в Сидней. От тех, кто вернулся позже нее, она узнала, что у нее уже как минимум четыре внука, но никто не мог даже вспомнить их имена. Марчелло, ее муж, умер меньше чем через год после возвращения, и с тех пор Кларица жила как самое одинокое существо на свете. Постепенно ее стали избегать односельчане, которых она все больше донимала своей печалью и рассказами о ней. В последнее время она сама стала их избегать, а заодно и Муону, которая начала появляться в ее снах, стучать ей в дверь и оставлять на пороге узелки с лекарствами. Проще говоря, Кларица решила умереть. А Синише, пока они с Селимом копали могилу, в голову пришла такая идея, что ему захотелось стукнуть себя лопатой по лбу из-за того, что он не сообразил об этом раньше.

* * *

– Трецицьуоне! Сограждане, друзья… Слушайте! – прокричал он на следующий день в полдень с верхней ступени Супольо. Вся деревня еще час назад собралась на Пьоце и вполголоса, из пиетета к только вчера похороненной покойнице, праздновала Сешевию тише, чем когда-либо. Все было на месте: и корзины, и столы с дарами прошлогоднего урожая – от плодов рожкового дерева, миндаля и оливкового масла до вина, ракии, хлеба и пирогов, но не было громких комментариев и веселых похвальных или, наоборот, глумливых песенок.

– Вчера… – продолжал Синиша, когда большая часть присутствующих повернулась к нему. – Вчера, когда мы хоронили нашу Кларицу, мы все знали, от чего она умерла. Мы знали это вчера, и знаем это сейчас: Кларица Квасиножич умерла от тоски, жалея о том, что она не может быть со своими детьми, их с Марчелло потомками, с теми единственными, кто у нее остался на свете. Она писала им, но они не отвечали. Молодежь бывает нечувствительной, я знаю это по себе. А потому я спрашиваю вас: разве была бы Кларица настолько несчастна все эти годы, умерла бы она или же веселилась бы сегодня со всеми нами, разве были бы ее дети настолько не заинтересованы в общении с ней, если бы у них была возможность хоть иногда сказать друг другу несколько слов? Разве случилось бы все это, сложись обстоятельства немного иначе? Те из вас, кто помоложе, кто вернулся относительно недавно – те, разумеется, знают, что сегодня существуют так называемые мобильные телефоны, в Австралии их, вероятно, называют сейла фоунз или как-то так… В конце концов, у многих из вас, если не у большинства, есть телевизоры, и вы каждый день видите рекламу этих телефонов. Это, собственно, телефоны, которые вы носите с собой, в кармане, и можете разговаривать по ним, откуда пожелаете и с кем пожелаете. Но здесь, на Третиче, они совершенно бесполезны. Вот посмотрите, это мой мобильный телефон. Я привез его с собой прошлой осенью, чтобы общаться со своими начальниками, сообщать им о том, что я делаю и как продвигается работа…

Толпа загудела.

– Хорошо, о’кей, этому вы, может быть, и не обрадовались бы, по крайней мере в первое время. Но я не мог позвонить вообще никому: ни в Загреб, ни куда-либо еще – потому что Третич слишком далеко от ближайшей сотовой вышки и здесь элементарно отсутствует сигнал. На Вториче он есть, и на полпути от него к вам он все еще есть, но на Третиче – нет. Вторицьуоне муожеду говуорить с кем хуоцят и куогда хуоцят, а от трецицьуоне – не. Тутай нету сигноала.

– А зоац його нету? – спросил кто-то, как будто они с Синишей договорились об этом заранее.

– Потому что ближайшая сотовая вышка слишком далеко. Потому что она на Вториче. Но я уверен, что ее могут привезти и на наш Третич, без проблем, если мы проведем эти несчастные выборы и изберем местную власть. Подождите, послушайте меня еще немного… Спасибо, Барт… Так вот, насколько я знаю, по закону сотовую вышку, ну, антенну, можно установить где-либо только с согласия законно избранной местной администрации. Другими словами, вышки на Третиче нет, вероятно, потому, что община Первич-Вторич не дала на это свое согласие, либо из-за того, что ни одна из двух фирм, которые занимаются в Хорватии мобильной телефонией, даже не подавала запрос на установку антенны на Третиче. И то и другое мы легко можем поменять в вашу пользу. Так что выборы зависят от вас. Вспомните нашу покойную Кларицу и ее печаль и решайте сами: вы продолжаете жить так же, как жили до сих пор, или вы хотите жить так же, как жили до сих пор, но с той разницей, что в любое время дня или ночи вы сможете позвонить своим родным в Австралию. Если вам больше нравится второе, все, что вам нужно сделать – составить два списка, в которых будет минимум по три кандидата, найти одну картонную коробку и провести выборы. Все остальное я беру на себя. Я напишу несколько писем, и дело будет решено – я, как-никак, поверенный правительства. Вам не придется ничего платить, более того, они еще сами вам доплатят, а я постараюсь достать для вас бесплатные телефоны. Вот и все. Вы знаете, где меня можно найти: либо в офисе, либо у Тонинота Смеральдича, либо у Селима. Буонарривоала воам Сешевия!

* * *

На следующий день никто не принес никаких списков, но в этот раз ничто не предвещало прежних бойкотов и обструкций. Каждый день к поверенному то тут, то там обращался как минимум один третичанин с каким-нибудь серьезным вопросом: как выглядит эта сотовая вышка, насколько она высокая, где он собирается ее установить, на чьей земле, должен ли у нее быть обслуживающий персонал или она стоит сама по себе, гудит ли она, светит ли, как часто на остров будут приезжать чужие люди, есть ли предоплата и сколько нужно платить… Каждый ответ Синиша в обязательном порядке приправлял напоминанием о детях и внуках в Австралии, а спрашивающие уходили в глубокой задумчивости. Как он обо всем этом не догадался раньше? Возможно, дело было в том, что его мозг вновь заработал только тогда, когда он стал регулярно смотреть новости и следить за развитием кризиса в правительстве. Премьер пока не подал в отставку, но досрочные выборы все еще витали в воздухе, а межпартийные переговоры, коалиционные совещания и выступления оппозиции занимали половину эфирного времени каждого выпуска новостей. Синиша после долгой паузы вновь достиг оптимальной рабочей температуры и количества оборотов в минуту.

– Гиляди, щто мне прислаль Джамбатиста, – сказал ему Селим в пятницу, когда итальянцы отошли от берега. – Я ему передаль бабки, щтоб он прислаль мне провод, и вот щто я получиль.

В коробочке лежала фотография мужчины и женщины, сидящих за столиком в каком-то ресторане, но их головы были вырезаны.

– Кто это?

– Билл и Хиллари Клинтон… Я, братк, я и Зехра. В Цюрихе, три год назад.

– А что с головами?

Селим раскрыл сжатые в кулак пальцы: у него на ладони лежали лица, которые отсутствовали на фотографии. Ему кто-то проткнул глаза, а Зехре – и глаза, и рот.

– Эт было в коробочке поменьщ…

– Ёкарный бабай! Это что, какая-то угроза?

– Какая-т? Да нас прост поубивайт, как щенят!

– Погодь, значит, они догнали, что ты их наколол и что малая все-таки с тобой?

– Ясен пень. Щто бы еще эт могло значить?

– Значит, они могут приехать сюда и кокнуть вас, в общем-то, когда им заблагорассудится?

Селим кивнул:

– И тебя могут, еси будещь с нами…

– Супер, твою мать… Погоди, меня они не могут, это будет международный скандал, грязное дело…

– Йес, эт ты правильно сказаль, грязное дело! Мафия думайт о государстве Италия больщ, чем о себе самой, так щто она, конещ, оставит свидетеля, она ведь всегда так делайт. А ты как раз тот калибр, щтоб вызвать межнародный скандаль… Тебя конещ не тронут, ага.

– Ладно, я врубаюсь, херню сморозил, успокойся… Слушай, я решил выйти завтра в море на катере Тонино и пройти половину пути до Вторича. Мне надо отправить пару имейлов и сделать пару телефонных звонков. Я бы и вас взял, раз такой стрём, прямо завтра, но мне самому ужасно стрёмно, ведь я никогда в жизни не управлял лодкой, – но если я пойму, что справляюсь, то послезавтра я переброшу вас на Вторич, топлива должно хватить, а дальше разбирайтесь сами. Идет?

– Идет, раз так над. А гиде мы сёдня будем спать? Мне ссыкотно оставаться дома.

– Блин, щас… Давай так: я дам тебе ключи от своего офиса, ты знаешь, где он находится. Когда совсем стемнеет, вы пойдете туда кружным путем, через лес. Возьмите с собой только самые необходимые вещи и переночуйте там. Закройте здесь, в доме, все двери и окна, а сами запритесь в офисе и не открывайте никому, кроме меня. Я должен вернуться где-то днем, не поздно.

– А как я узнаю, щто ты один, щто рядом с тобой нет Джамбатисты, который приставиль те ножь к горлу? Придумай какой-нить пароль.

– Ну, не знаю, ну это… Блин, что за фигня происходит… Не знаю, на хрен, я постучусь четыре раза.

– А знайщ песню Синатры: «Стрэйнджерс ин зэ найт…»?

– Ту лонли пипл… стрэйнджерс ин зэ найт – как-то так, да, знаю.

– Отличи, договорильсь. Постучись четырь раза и спой это. Еси не споещ, я буду знать, щто ты не один.

Синиша скептически усмехнулся:

– О’кей…

Сам он отправился ночевать прямо на «Аделине», но никак не мог уснуть больше чем на пять минут. Он просыпался, нервничая то из-за завтрашнего плавания, то от предчувствия приближения жаждущих мести мафиози, то от мысли о том, что его миссия поверенного, кажется, и правда близка к завершению, то его будил запах солярки, которую Тонино выиграл во время своей последней лотереи.

Он вышел из порта через полчаса после рассвета, чтобы не напугать последнюю оставшуюся средиземноморскую медведицу и не нарушить таким образом ритм, в котором Брклячич пересчитывал свою фасоль.

– Куды ты поарти, повери? Бежишь, цьто ли? – послышался откуда-то голос невидимого смотрителя маяка.

– Негетив! Йо вернусь уоколо полудня! – ответил он в пустоту.

– Повери, трей куошецьки! Трей!!! Воротилась коа мне Изуольда, у ней…

Стук мотора «Аделины» заглушил последние слова Брклячича, поэтому Синиша коротко отсалютовал ему и стал вновь всматриваться вперед, поверх носа катера. Выйдя в открытое море напротив Лайтерны, он стал оглядываться по сторонам в поисках хоть какой-нибудь точки в западной части горизонта, который становился все светлее. Нигде не было видно никаких плавсредств, тем более мафиозных. Он осторожно наклонил штурвал и медленно пошел вправо вдоль скалистого берега Третича. Заметив в контровом свете темный низкий силуэт Вторича, он направил нос катера на него, включил полный ход и шел так около получаса. Потом он снизил ход до минимума и крепко зафиксировал штурвал на этом курсе. Он установил на часах и телефоне будильники, чтобы они зазвонили через час, а сам задремал на корме.

Письмо в обе телефонные компании он составил за пять минут, а вот придумывание имейла премьеру и Жельке заняло у него несколько дней. В итоге он сочинил что-то вроде телеграммы: «Моя работа здесь наконец подходит к концу. Как там в верхах? Серьезный замес?» В таком формате соотношение отчаяния и абсолютной незаинтересованности, брезгливости и желания быть снова в теме показалось ему идеально сбалансированным. Без криков о помощи, но с намеком на готовность принять участие в новой битве.

Когда однообразный электронный сигнал вывел его из полусна, еще не было восьми часов. Было пока слишком рано для субботнего утра, чтобы кому-то звонить, да и сигнал еще только слабо мигал первой, самой короткой, черточкой на экране. Небо было ясным, а море абсолютно спокойным – он вздремнул еще полчаса, после чего принялся за работу. На дисплее телефона уверенно отображались все три палочки. Он заглушил двигатель и медленно потянулся, а по его лицу разлилась блаженная улыбка. Иногда по ночам, когда не было ни дождя, ни ветра, его поражала стоявшая на Третиче тишина, подобной он не слышал никогда в своей жизни: мягкая, глубокая, добрая – казалось, что ее можно потрогать руками. Однако та тишина, которую он вдруг услышал теперь, когда остановил мотор, была совершенно другой. Посреди спокойного, гладкого, как стекло, моря, под кристально чистым небом, в отсутствие каких-либо живых и искусственных источников звука, он стоял в центре Вселенной, слушая тишину, которая медленно растекалась по жилам, костям, мышцам и мыслям. Он зажмурился и почувствовал, как абсолютное беззвучие поднимает его куда-то ввысь, как будто он наконец выныривает на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – закричал он что было силы и чуть не сошел с ума, в восторге от того, что в ответ не послышалось даже эха. Он быстро спустился в каюту, где стал наслаждаться звуками, на которые он раньше не обращал внимания: звуками своих шагов по доскам «Аделины», звуками открывания сумки и раскрытия ноутбука, звуками подсоединения кабеля к телефону. Звук печатания на клавиатуре был ему хорошо знаком, но теперь он ясно различал кое-что еще: тихое соприкосновение своих пальцев и пластиковых букв. Он еще раз пробежал глазами заранее подготовленные письма, желая поскорее с этим закончить, чтобы выключить слишком громко жужжавший компьютер. Он отправил все три письма, а потом проверил папку «Входящие», где лежал один-единственный имейл, полученный еще в феврале:

«Здесь намечается полный кавардак. Приеду, как только смогу. Во влож. прикрепляю пару своих фоток из Сеула. Целую, Желька»

С этим потом разберемся, решил Синиша, закрыл ноутбук и вышел на палубу. Он сел, облокотился о борт катера и задрал голову вверх. «Сучка, ни до ни после – ни одного письма» – с такой мыслью он поднимался из каюты. Она висела в его голове всего несколько секунд, после чего ее, как и недавний Синишин окрик, проглотила ароматная голубая тишина. Самым громким звуком на свете в течение следующих пятнадцати минут был шорох ткани, когда поверенный закидывал одну ногу на другую.

Потом вдруг откуда-то послышался тихий рокот. Синиша с удивлением медленно поднял голову и огляделся. Примерно в километре от него, на фоне темно-зеленого Вторича, белел висящий парус. Белело также почему-то и море рядом с ним. Синиша присмотрелся и увидел, что за яхтой, на одной с ней скорости, следуют два глиссера, по одному с каждой стороны. Они тоже были белые, так что это были не итальянцы, по крайней мере не те, появления которых он опасался. В этот момент один из глиссеров отделился и полным ходом пошел в сторону Синиши. Он добрался до него через две минуты, принеся с собой невыносимый шум, запах дыма и во́лны, раскачавшие «Аделину».

– Что вы делаете, уважаемый? – спросил его стоявший на носу патрульного катера полицейский, поправляя кепку. Второй в это время смотрел на него через окно рубки.

– Ничего особенного: дрейфую и наслаждаюсь жизнью.

– У вас все в порядке? Под водой кто-нибудь есть?

– Нет-нет. Здесь только я.

– Точно? Я должен проверить ваши документы.

– Прошу прощения, я не взял их с собой, – ответил Синиша, ощупывая карманы, и покраснел. – Но вы легко можете проверить: я Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на острове Третич.

– Поверенный?

– Да.

– Поверенный именно правительства?

– Даже не знаю, чьим еще поверенным я мог бы быть.

Полицейский снял кепку, сунул ее под мышку и почесал голову:

– Оставайтесь здесь, не заводите мотор, пока я не вернусь. Как, вы сказали, ваше имя?

– Синиша Месняк.

Двое полицейских некоторое время совещались в рубке, потом глиссер развернулся и с шумом понесся обратно в сторону яхты. Там, под мачтой, загорала женщина в желтом бикини, а из кокпита виднелись еще четыре головы. Полицейский глиссер остановился у кормы яхты и, меньше чем через минуту, когда в него пересел один из сидевших в кокпите, поехал обратно к «Аделине».

– Ха! – воскликнул гражданский с палубы глиссера, оказавшись метрах в десяти от «Аделины». – И правда! Господин Месняк! Как ваши дела? Мы как раз направлялись к вам!

Лицо показалось Синише знакомым, но…

– Звонко! Помните, Дубрава, чевапчичи?.. Я подвозил вас до парома!

– Ё-моё… Откуда… Звонко, в натуре…

По спине поверенного побежали мурашки: вверх-вниз, от копчика к ушам и обратно.

– Да, мы здесь с премьером и советницей, выбрались немного отдохнуть на выходные, – сказал Звонко, ловко перепрыгнув на «Аделину» и протягивая Синише руку. – Как вы узнали, что мы приедем?

Поверенный сделал шаг назад:

– Сначала скажи мне, где скрытая камера.

* * *

– Я не знал, что у тебя есть катер, – крикнул премьер вместо приветствия, когда пятнадцатиметровая яхта и «Аделина» соприкоснулись бортами.

– Я тоже не знал, что у вас есть такой танкер, – язвительно ответил Синиша.

– Да нет, это не мое, мне приятель одолжил на время, одолжил на время.

– Я слышал, что у вас теперь есть еще и прелестная советница… Она-то хоть ваша или ее вы тоже одолжили? – спросил едко Синиша как раз в тот момент, когда из каюты вылезла Желька в эффектной майке с вышитой акулой. Она была еще красивее, чем в непристойных мечтах поверенного.

– Приветики, – сказала она. – Как ты узнал, что мы здесь?

Синиша лишь пожал плечами, стараясь сохранить ореол таинственности. Звонко и другие телохранители стали нервно оглядываться по сторонам, как будто они сопровождали премьера в центре Загреба. После недолгого молчания тот произнес:

– Мы выехали к тебе, чтобы наконец посмотреть, где ты и что. Раньше никак не получалось, сам знаешь, какой цейтнот у нас наверху. Да и лето будет проходить в адском ритме, адском…

– Вы отправились на Третич? Да что вы! Тогда поехали! Я первый, вы за мной.

– Подожди, могу я пересесть к тебе? – спросил премьер. – Чтобы не терять время, раз уж мы встретились…

– Конечно. Только у меня тут особо негде загорать.

– Нет, нет, поедем только мы с тобой, если ты не против. Только мы с тобой.

Синиша снова пожал плечами. Премьер осторожно, с помощью Звонко, пересел на «Аделину» и поздоровался с Синишей за руку. Второй телохранитель передал ему пакет с десятком банок «Ожуйского» пива.

Вся процессия выглядела как настоящий морской конвой: во главе «Аделина», за ней яхта, на которой нанятый премьером шкипер наконец убрал бесполезно висевший грот, а за ней два полицейских глиссера.

– Красивый у тебя катер. Это пасара или что-то в этом роде? – спросил премьер, а Синиша меланхолично усмехнулся:

– Гаэтона… Она не моя, мне ее тоже друг одолжил.

– Сколько нам ехать до тебя?