Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Пять минут одиннадцатого, я иду за ним! Он говорил, что придет в десять.

– Да щто с тобой, сейчас придет! – отозвался Селим, формируя ладонями клубничку из марципана.

– Погоди еще пар минут, – сказала Зехра, осторожно обстригая ногти.

Синиша нервно встал и поднялся в гостиную. Он поправил рукав одной из четырех выглаженных рубашек, висящих на дверях старого шкафа, прочитал еще раз заявление молодоженов, которое Тонино вчера аккуратно переписал на чистый лист бумаги, заглянул в обернутую тетрадку Брклячича, в которую Селим с обратной стороны вписал все необходимые рубрики: молодожены, свидетели, «представитель власти», дата… Включил телевизор, пробежался по всем каналам, потом вздрогнул от донесшегося вдруг снизу смеха Зехры.

– Ну, где он? Пришел? – спросил он, остановившись на середине лестницы. Но внизу все так же сидели только Зехра и Селим.

– Тони ещ не пришел, – ответила она сквозь смех, – зато этот взялсь меня подкалывать.

– Уже нанюхались, да, банда? Не могли подождать, пока мы не проведем церемонию в здравом уме, а потом уже делать, что кому хочется, да? – закричал Синиша.

– Остынь, дружок, что с тобой? Ты что такой нервный, как будт эт ты невеста! Я даж не принюхивалась с тех пор, как мы с Тони вместь, да и Селим тоже… Скажи сам, с каких пор ты тож?

Селим захихикал и почесал у себя под носом:

– Ну вот, с утра.

– Браво, просто чудесно! Знаете что, уже десять пятнадцать, и если существует на свете пунктуальный человек, то это Тонино. Я иду ему навстречу, и если мы не придем – он, я или мы вместе – до одиннадцати, то ты, Селим, тоже выходи в сторону дома Тонино. О’кей?

– Твою мать, ну щито с тобой, правд? – спросил серьезно Селим. – Совсем сдурель! Прихватило парня от возбужьдения где-т по дороге это его состояние, он застыль, ну и придет, как тольк оттает. А ты сраз выдумывайщь триллеры и хорроры! Мож, он ей цветы в лесу собирайт!

Синиша на секунду задумался.

– Неважно, я иду его искать и приведу сюда.

Действительно, обе теории Селима были весьма правдоподобны, даже если объединить их в одну. Синиша шел через сосновый бор, который источал пьянящий аромат. Он засмеялся, представив себе, как Тонино стоит застывший именно в тот момент, когда он нагнулся, чтобы собрать букет цветов для своей невесты… Возможно, ну конечно возможно, что так и есть, поэтому всю дорогу до пристани он внимательно смотрел по сторонам. Но еще более вероятной Синише казалась возможность, что утром Тонино испугался, что, пока он мечтал и готовился к главному событию в своей жизни, до него наконец дошло, во что он, собственно, впутывается. И он просто передумал жениться. Сидит теперь на корточках где-нибудь в углу, в мансарде, и плачет этим незабываемо жутким голосом, который Синиша слышал однажды ночью перед отъездом на Вторич… Как на это отреагирует Зехра? Она будет несколько дней сердиться, это понятно, но ключевой аргумент Тонино, который он прячет в своих штанах, быстро перевесит на чаше ее весов, что бы ни находилось на противоположной. А может быть, Тонино в порыве эмоций все-таки рассказал обо всем старику и позвал его на свадьбу? И теперь отец не выпускает его из дома, орет на него в ужасе от перспективы остаться в полном одиночестве, что, в принципе, уже давно должно было с ним случиться.

Синиша потянул канат, которым Тонино привязывал вчера «Аделину» к пристани, удостоверился, что щеколда и замок на двери в кабину закрыты с наружной стороны, и пошел дальше.

Уже целый месяц с тех пор, как слякотная мокрая зима стала отступать перед теплом весны, вскоре после того, как он переехал к Селиму и Зехре, Синишу стали атаковать различные запахи. Ростки всевозможных растений, почки, молодые побеги на стволах деревьев, теплеющее море… все это стало испускать ароматы, смешивающиеся в пьянящие пряные коктейли, которые прибывшему на Третич осенью Синише до недавнего времени еще не доводилось отведать. Проходя каждый день путь до офиса и обратно, он открыл для себя два чудеснейших места: первым был его кабинет, в который через открытое окно порывы ветра с Трецицьуоанского Пуоля приносили перемешанное благоухание вскопанной земли и первых ростков овощей – ароматы, таящие в себе затуманенные воспоминания о детстве. Вторым таким местом был первый поворот на пути от пристани к деревне, тот, после которого дорога скрывалась между Переним Муром и Фтуорым Муром. Здесь, на достаточной высоте над уровнем моря, бурлила смесь ароматов, которые приносил ветер: спереди и сзади – соснового бора, снизу – моря, со склонов по обеим сторонам тропинки – самых разнообразных растений. Мирта, руозмир, суосна, метиельник, ель, коаменный дуб, кипоарис, споаржа, боазилик, ловоанда… Тонино научил его определять растения по запахам.

Он остановился на этом повороте, выдохнул из легких весь воздух и стал с закрытыми глазами вдыхать ароматы: глубоко, медленно – так медленно, как только мог. Ему показалось, что запахи проникают в него по отдельности, в виде каких-то цветных полосок, слоев, как будто выстроившись в радугу, каждый определенного цвета. Выдохнув вновь весь воздух, он еще несколько секунд стоял с закрытыми глазами и наслаждался этим пьянящим ароматическим калейдоскопом, который за долю секунды пронизал все его мысли и чувства. Он глубоко вдохнул, открыл глаза и на вершине подъема, там, где дорога поворачивает за Фтуорый Мур, после чего начинает спускаться в деревню, увидел – Муону. Она стояла наверху с распущенными волосами, а на ее лице читалась тревога. Она, как обычно, была одета во все цвета третичских ароматов и медленно качала головой влево-вправо. Синиша вздрогнул и заторопился наверх, в ее сторону. Когда ему до нее оставалось всего десять шагов, Муона вдруг развернулась и пошла вниз, в направлении деревни, а поверенный замер в ту же секунду, услышав ее голос, прямо здесь, рядом с собой, как будто она говорила над его левым ухом:

– Кам хоум… Тониноз дэд… Хмар…

Синиша испуганно оглянулся. Нигде не было видно ни Муоны, ни кого бы то ни было еще. А голос снова, так же ясно, произнес:

– Тониноз дэд. Хмар.

– Тониноз дэд? Что «Тонинов папа»? Что значит «хмар»? – прошептал поверенный, хотя ему хотелось закричать… Хмар?! Что значит «хмар»?! Папа Тонино что? Хмар?!

– Господи Боже… – вздохнул он спустя пару секунд. – Да, видно, старый помер!

Он побежал по тропинке, повернул в сторону деревни и снова остановился. Отсюда тоже не было видно ни Муоны, ни кого-либо другого. Он спустился к Пьоцу, бросил взгляд на пустой Сешеви и еще быстрее побежал к дому Тонино. Там перед входом уже собралось с десяток стариков, которые заглядывали друг другу через плечо внутрь дома и перешептывались. Заметив поверенного, они замолчали и расступились, чтобы освободить ему проход. Едва он вошел в кухню, как тут же вздрогнул и сделал шаг назад, будто ударился о толстое прозрачное стекло: за столом в инвалидной коляске сидел обезумевший старый Тонино и что-то с отвращением жевал, а перед ним стояла Муона, вся в черном, и скатывала в ладонях один из своих вонючих шариков.

– Вы! С вами все в порядке?! – крикнул Синиша, придя в себя, и приблизился к столу. Он почувствовал смутное облегчение, хотя, пока бежал сюда, он успел подумать, что теперь, после смерти старого деспота, многое на Третиче могло бы стать гораздо проще. – Боже, я думал…

– Ты-ы-ы-ы!!! – заревел старик в бешенстве, испепеляя его взглядом, и попытался встать с коляски. – Ты-ы-ы-ы!!!

Муона положила руку ему на плечо и усадила обратно в кресло, потом второй рукой запихнула ему в рот новый шарик. Болотно-зеленая слюна стекла у старика из правого уголка губ. Муона не моргнув глазом собрала ее указательным пальцем, после чего вытерла его о черный фартук.

– Вы… – обратился к ней Синиша, растирая затылок. – Вы… Там, на улице, вы мне… или вы, или кто-то другой… Неважно, я слышал именно вас… Во всем разноцветном… Вы сказали мне, что папа Тонино… Тониноз дэд… что он умер. Что хмар… А он… – Синиша в растерянности показал на старика.

– Нот хим, – покачала головой Муона. – Тониноз дэд.

– Это как, и он, и не он?! Дэд – значит «дэд» или дэд не «дэд»? Госпожа Муона… Я прошу прощения, если вы понимаете, что я говорю, но мне насрать на метафизику, на Кастанеду, на ваше чародейство и чудесные открытия, кто кому приходится папой… Что происходит, какого черта? Что здесь делают все эти люди, толпящиеся в дверях? И на ваш английский мне тоже насрать! Я хочу, чтобы кто-нибудь нормальный на хорватском языке сказал, что происходит! Где мой Тонино? Он здесь самый нормальный… Где он?

– Тонино хмар… – сдержанно ответила Муона. – Тонино из дэд. Нот хиз дэд. Пардэн май инглиш.

Кухня вдруг завертелась вокруг Синиши, вокруг Третича, вокруг моря, вокруг Вселенной…

– Кто… Кто умер? – произнес поверенный, когда картинка перед ним вновь обрела четкость.

– Ауа Тонино. Хиз сан. Тонино джуниор… – сказала Муона и снова вытерла указательный палец о фартук, потом показала им в коридор и наверх.

Синиша взбежал по лестнице, едва не сбив по дороге старушку, медленно поднимавшуюся с полным тазом воды, и ввалился в свою бывшую комнату. Бедный Тонино без движения лежал на кровати с разинутым ртом и вытаращенными от ужаса глазами, которые глядели на потолок как на восьмое чудо света. Одна из старушек раскачивала его, пытаясь стянуть нижнюю часть пижамы, а другая мокрым полотенцем смачивала кровь и слюну, запекшиеся вокруг его губ, а также на лице, подбородке, шее, плечах… В это время подоспела третья, которая принесла им таз чистой воды.

Синишу начало трясти. Его жгло изнутри, а снаружи он замерзал.

– То… нино! – позвал он слабым голосом. Старушки удостоили его короткими взглядами, полными дежурного сочувствия, и продолжили свою работу. В окне виднелся уголок белой ткани, украшенный простеньким кружевом, как и в первое Синишино утро на Третиче.

– Как? Как… Когда?

– Пилесия… – ответила та, что раздевала его, Паулина Квасиножич. – Пилесия. Поадучая… – пояснила она, не увидев никакой реакции на лице Синиши.

– Си, вуон откусил язык, воа сне, и подовилсе… – добавила та, что смачивала и убирала кровь с Тонино, потом вытащила откуда-то сложенный белый платок, развернула его и двумя пальцами достала кусочек какого-то темного мяса. Она протянула его Синише, объясняя:

– Л, л, л, л… Куонцик языка, понимоаешь? Його он откусил и им-от и подовилсе! Понимоаешь? Болел, коак и мати йому, но никто не зноал! Пилесия.

Синише захотелось умереть, здесь и сейчас, в эту самую секунду: рассыпаться в прах, растаять как снежинка или взорваться и разлететься на кусочки, словом, перестать существовать, как струя, мгновенно обрывающаяся, если резко перекрыть кран… Печаль, брезгливость, страх, бессилие, гнев… все это разом охватило его, как недавно все те ароматы там, на повороте дороги. Окоченевшими пальцами он соскребал краску со стены, пока спускался на первый этаж, придерживаясь, чтобы не упасть.

Внизу, на кухне, к старику и Муоне присоединился Барт. Он был снаружи, но, когда услышал крики Синиши, пробился внутрь, чтобы помочь жене, если потребуется. Старый Тонино тупо сидел за столом, накрыв ладонью пачку сигарет, как будто она была то последнее, что держит его на этом свете.

– Эврисинг вил би гуд, айм соу сорри… – сказала Муона, в глазах у которой стояли слезы, и обняла Синишу.

– Он умер, да? – проговорил Синиша. – Эти наверху говорят, что он умер. Что ночью во сне с ним случился приступ эпилепсии, что он откусил язык и что он им… Что он этим кусочком подавился.

Муона медленно кивала головой, а ее щека терлась о Синишину рубашку.

– Ладно, а кто-нибудь когда-нибудь слышал, знал, видел какие-то признаки того, что у Тонино была эпилепсия?

– Ни, – отозвался Барт, – но у мати його была.

– Что, и она умерла так же? Я никогда у него не спрашивал…

– Негетив, – Барт холодно посмотрел на старого Тонино. – Уона воа поле упоала на мотыгу, – сказал он, не отводя взгляд от старика в инвалидной коляске. Отец Тонино ничем не давал понять, слышит ли он их и понимает ли вообще, что происходит. Муонины лекарства действовали, как всегда, быстро и эффективно.

Подумав об этом, Синиша задрожал, резко оттолкнул Муону и выбежал из дома.

– Я убью их! Зарежу! Животы им распорю! – орал он, пока бежал обратно по переулку, через Пьоц, мимо Сешеви, в сторону Фтуорого Мура. – Говно боснийское, наркоманское, воровское, бандитское, порнографическое, криминальное!

«Настоящий Синиша» не спеша выехал на зеленый пригорок и, придержав коня, спокойно прикурил толстую длинную сигару. Ему нравилось то, что он видел…

На повороте над Сешеви, там, где сорок пять минут назад ему явилась Муона, поверенный чуть не столкнулся с запыхавшимся Селимом.

– Гиде вы ходите оба, вертель я вас! Малая там совсем затихла, тольк повторяйт «Подь за ним, подь за ним»…

– Вот как, а я как раз иду за тобой, – прошептал Синиша. Он схватил Селима за куртку, повалил его на землю и, держа его за запястья, встал ему коленями на грудь. – У тебя есть три секунды на ответ… Ты когда-нибудь давал Тонино какой-нибудь наркотик, что угодно? Ты или твоя маленькая сучка?

– Какой…

– Раз!

– Синища, брат…

– Два!

– Ты с ума сощел! Какой наркотик!

– Сейчас будет три!

– Братка, да мне самому не хватайт! Селим еще в отличие от тя не рехнульсь, щтоб делиться проводом с каждым дураком, и Зехру я отщиль!

Синиша вгляделся в лицо Селима, которое, как ему показалось, вдруг как будто постарело лет на десять.

– Слушай сюда, этот твой Джамбатиста – ребенок по сравнению с тем, что я сделаю с тобой, если узнаю, что ты когда-нибудь что-нибудь давал Тонино, тебе ясно? Ты сам… Сам себе яйца откусишь, ясно тебе?

– Пощель ты нах, – пробормотал Селим, вставая и отряхивая рукава от пыли. – Я б мог тебя искромсать на кусочк, еси б ты не биль мне симпатичен… Какой наркотик, братан? Провода тольк для кента! Ладно, гиде ты его спрятал, такой бещеный, хуж него? Малая там завянет без болта…

– Тонино умер, придурок! Умер сегодня ночью!

– Гонищь, братан, с чего б Тони умер?!

– Иди сам посмотри, если хочешь. У него был приступ эпилепсии, вроде во сне. Он откусил себе язык и подавился его кусочком. Бабы его уже обмывают и готовят к погребению. Кошмар, дружище.

– Брещещь, товарищ комиссар…

– Сходи, говорю, сам посмотри… А лучше иди обратно к Зехре и попробуй ей как-нибудь… Да не знаю, делай что хочешь, мне по херу.

Поверенный развернулся и пошел обратно в деревню, сам не зная, куда он, собственно, направляется. Селим остался стоять на том же месте, совершенно растерянный, поворачиваясь в разные стороны и держа руку на затылке, не зная, куда ему идти.

* * *

– Ты меня, сто процентов, не помнишь. Так же, как и я сейчас никак не могу вспомнить, что идет после «да приидет царствие твое»… – шептал Синиша. – Но ты точно меня знаешь, я знаю, что знаешь…

Он вновь посмотрел вверх перед собой, в пустые, ничего не выражавшие глаза согбенного Иисуса на церковном распятии, и наконец разрыдался. В ту же секунду он перестал думать и об «Отче наш», и о Тонино, перестал бессвязно молиться и шептать. Он просто плакал.

Спустя почти час, с притупленными чувствами, опустошенный, он пошел в сторону офиса. Где-то посреди Пьоца ему пришло в голову, что он выглядит как ходячие песочные часы: резко перевернутая клепсидра, в которую, песчинка за песчинкой, возвращаются жизнь и вся информация о нем, перемешанная, в случайном порядке. Он вошел в Зоадругу, взял на первом этаже два пива – у Барзи, который носил на лице свою стандартную маску «это еще ничего, если сравнивать с моим случаем» – и направился к лестнице. Он остановился, не успев сделать и двух шагов, потому что в это время Барт Квасиножич и Зани Смеральдич осторожно спускали блестящий темно-коричневый лакированный гроб.

– Что… Откуда это у вас? Куда? – растерянно спросил поверенный.

– Сверху, – коротко ответил ему Барт, движением головы показывая назад и вверх.

Как только они спустились, Синиша быстро, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал на второй этаж, как раз в ту минуту, когда Анрико Квасиножич закрывал двустворчатую дверь класса, который до этого момента всегда был закрыт на два замка.

– Подожди! – крикнул Синиша. – Что там, внутри?

Вместо ответа брат Барзи широко открыл двери бывшей классной комнаты. Внутри, вдоль стен, было аккуратно сложено не меньше двадцати одинаковых гробов, идентичных тому, что Барт и Зани только что вынесли из Зоадруги.

– У вас все предусмотрено, да? – цинично спросил поверенный.

– А цьто бы вы? Вы б спетали трей дни, докуоле кто-то не стесает коапсулу? Моартвец зосмердит ужо церез цяс, його треба престо зокопоать.

– Значит, похороны будут уже сегодня, вы сразу его – того…

– Пуосле обеда. Ноадо пиорвое дигоа грейву… Вы ноам не помогёте? Вы молуоже, стронгее…

– Не понял… Не коапию. Что вам нужно?

– Дига грейва! – объяснил Анрико на английском и стал руками показывать процесс копания лопатой.

– Ох! Черт, действительно… Боже милостивый… Так, я сейчас ненадолго зайду в кабинет, мне нужно полчаса, а потом приду на кладбище. Нормально, не поздно будет?

– Пазитив.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Могила

Всегда одни и те же вопросы. И никогда – связных ответов. Старики, друзья, ребенок, родственники – кто бы ни умер, всегда спрашиваешь себя: почему именно он, почему умирают всегда те, кто не должен был, почему не кто-нибудь другой?

Смерть – единственная на свете непознаваемая вещь. Единственное, чего мы не понимаем, единственная вещь, чей смысл до сих пор не уловили ни наука, ни техника, ни метафизика. Кому могло понадобиться, чтобы умер Тонино, мягкий, добродушный Тонино? Ради какого высшего блага это могло произойти? Что на Земле не могло случиться без его смерти? О'кей, бабочка махнет крылом в Сибири, и это спустя месяц вызовет тайфун во Флориде – это я еще могу себе представить. Но это?! Какое добро или какое зло не могло осуществиться где бы то ни было на свете, пока Тонино не откусил язык и не умер в страшных муках? Разве увеличились бы озоновые дыры, если бы одно невинное существо смогло сегодня жениться? Какой апокалипсис удалось остановить, какой гребаный метеорит изменил свою траекторию, какое сраное цунами залегло на дно из-за того, что умер Тонино? Нигде ничего не случилось и не случится. Мой настоящий лучший друг умер для того, чтобы нигде никогда ничего не случилось в ответ. Он просто умер. Как все умирают. Без причины, без цели, без смысла. Просто умирают. Мой дорогой Тонино… Я никогда не произносил речь на похоронах. Кто будет говорить на похоронах Тонино? Что я скажу? Тонино, как бы это сказать?

Я иду копать. Копать могилу Тонино.

* * *

Уже больше четырех лет на Третиче не было похорон. Последним умер Лукино Квасиножич, через три дня после того, как на Третич приехала Муона – слишком поздно, чтобы помочь ему своей экзотичной медициной. Об этом не говорили в открытую – потому что жители Третича не то чтобы очень сильно любили Муону – но именно ей, ее умениям и ее вонючим шарикам приписывали бо́льшую часть заслуг в вопросах всеобщего здоровья и долголетия. У покойников здесь на протяжении уже нескольких десятилетий не оставалось наследников, никаких потомков, которые бы заботились о могилах и поддерживали их в надлежащем состоянии. Только дважды в год, перед Пасхой и перед Днем всех святых, женщины ходили чистить дорожки и самые заросшие могилы. До сих пор кладбища не вызывали у Синиши никаких неприятных эмоций, и он прогуливался по ним в самых разных местах, куда его заносило по служебной необходимости. Если у него было время, он гулял между надгробными памятниками, читал на них имена, титулы и эпитафии, всматривался в овальные фотографии и сравнивал вырезанные на камне орнаменты, почти каждый раз открывая или, по крайней мере, угадывая какую-нибудь интересную историю, которую, при благоприятных условиях, вполне можно было бы превратить в литературное произведение.

Однако здесь, на Третиче, кладбище впервые показалось ему скучным. Все каменные кресты и таблички были практически идентичными, на каждой было написано или «Смеральдич», или «Квасиножич», без какой-либо фотографии, без единой эпитафии. Он ходил по нему лишь однажды, в начале мандата поверенного, когда Тонино еще только знакомил его с достопримечательностями острова, и больше его на третичское кладбище не тянуло. Единственное, что ему там понравилось, были высокие прямые кипарисы, возвышавшиеся почти над каждым крестом. Он иногда задумчиво глядел из окна своего кабинета на их темные веретенообразные силуэты, но они никогда не вызывали в нем желания подойти ближе.

Сейчас под одним из этих кипарисов, тем, что рос позади креста с именем Аделины Смеральдич, его поджидал Селим, по пояс в раскопанной могиле. Вспотевший и грязный, он откапывал гроб матери Тонино и подготавливал место для ее сына. С одной стороны рядом с могилой лежала длинная узкая каменная плита с двумя железными ручками, а с другой – выросла гора красно-коричневой земли с вкраплениями темного третичского камня.

– Гиде ты, к черту, ходищь? Старикан мине сказаль, щто повери придет черс полчаса…

– Ты сказал Зехре?

– Сказаль.

– И?

– И ничего. Плачет, не мож поверить. Хотела прийти посмотреть на него, еле отговориль…

– Почему ты оставил ее одну?

– А щто мне делать? Она закрылась в своей комнате, рыдайт, всхлипывайт, а потом замолчала… Я отращиваю через диверь, ты в порядк, грит да, потом внизу постучались – брателло старого Барзи прищель и спращивайт, могу ль я помочь тебе выкопать могилу. И я пощель, сказаль ей, куда пойду и зачем, она грит иди и поддержи его от меня. И вот, я прищель и все сам один раскопаль. Йес, я и раньщ копаль, но то было не так глубоко, и быль песок, в пустыне – эт быстро. А тут – как каторга.

– Дай мне лопату.

Уже четверть часа они молча сидели у могилы Перины Квасиножич и пили пиво, которое Селим принес из Зоадруги, когда из гнетущих мыслей их вывел колокол святого Поллиона. Вскоре из-за угла церкви показался Зани с деревянным крестом, за ним гроб, который несли на плечах сразу восемь стариков, а вслед за гробом – старый Тонино в коляске, которую толкала перед собой Муона. За ее спиной растянулась колонна третичан, около сотни жителей, все в торжественной траурной одежде. Они шли медленно, слишком медленно: ритм им задавали восемь носильщиков гроба, которые шли так плотно друг другу, что могли передвигаться лишь небольшими шагами. Синиша и Селим поднялись, стряхнули грязь с брюк и рубашек, подошли к могиле и встали по разные стороны от ямы, в которую они несколько минут назад засыпали обратно немного земли после того, как лопата поверенного, проломив трухлявые доски, наполовину вошла в гроб покойной Аделины. Обогнав колонну, запыхавшись и прихрамывая, к ним подошел Берто Смеральдич, неся две толстые доски и три корабельных каната.

Хотя сами кладбища и привлекали Синишу, он ненавидел похороны. Причем не сам факт закапывания или сожжения чьего-либо тела, а ощущение слишком высокой концентрации лицемерия в воздухе. Священники говорят красивые слова о людях, которых они совершенно не знают, другие ораторы превозносят до небес покойника, которому еще вчера сами ставили палки в колеса, как, впрочем, и большинство собравшихся, могильщики равнодушно курят в стороне и, не имея ни капли пиетета, абсолютно открыто показывают, что не могут дождаться, когда вся эта церемония закончится. Почти никогда он не верил и в искренность обезумевших от боли женщин, которые пытаются броситься на спущенный в могилу гроб, – он был уверен, что это лишь ритуал, который они выучили еще девочками в своих родных селах.

Теперь же он вдруг почувствовал внутри себя абсолютную растерянность: именно он был в числе больше всего скорбящих об утрате, именно он чувствовал искреннюю потребность произнести речь над могилой покойного товарища и друга, именно он был одним из двух гробовщиков. При этом он знал Тонино очень поверхностно и очень недолго, свою речь он должен был подвергнуть жесткой самоцензуре, чтобы не проговориться о Зехре. А еще никогда в своей жизни он не раскапывал и не засыпал могилы, и…

Когда гроб, несмотря на помощь Синиши и Селима, с большим трудом поместили на доски, положенные поперек ямы, все стеснились вокруг могилы и стали молча смотреть на него. Молчание длилось несколько минут, пока поверенный не решился его нарушить. Он сделал шаг вперед и произнес:

– Дорогой Тонино…

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш, – послышалось со всех сторон.

– Мы муолимся зоа нёго и зоа себя, – шепнул ему кто-то из-за спины.

Поверенный вернулся на свое место, а «Настоящий Синиша» внутри него довольно икнул. Прошло еще несколько минут, пока первая бабулька не подняла глаза на небо и, перекрестившись, произнесла: «Оаминь!» Из кармана фартука она достала бутылочку оливкового масла, откупорила ее и пролила тонкую струю вдоль всего гроба, потом вновь перекрестилась:

– Воа моасле ты крещон, воа моасло пуойди. Оаминь!

Как только она вернулась на свое место, из группы вышла другая, с бутылочкой молока:

– Воа молоке ты взруощен, воа молоко пуойди. Оаминь!

Третья пролила на гроб вино, четвертая воду, пятая насыпала щепотку соли, шестая немного муки – каждая произнесла аналогичную символическую фразу и обязательный «аминь». «Яко на небеси, тоак и на земле» пробормотали все в самом конце.

– Дорогой Тонино… – вновь начал свою речь Синиша, когда все взгляды устремились на него.

– Дорогой друг… Все это происходит ужасно быстро, все идет, как… Как в каком-нибудь игровом автомате. Не знаю, видел ли ты игровые автоматы, может быть, видел на Вториче… Но сейчас ты уже точно знаешь, почему все должно было произойти именно так: так быстро, так неожиданно и так ужасно грустно для всех нас, кто тебя любит. Я уверен, что каждый из нас, тех, кто присутствует здесь, а также кто-то, кого сейчас нет с нами, задолжал тебе как минимум одно доброе слово, и нам, каждому из нас, ужасно жаль, что мы не сказали его тебе, пока еще было время. Знай мы, что должно произойти, все мы сказали бы тебе эти добрые слова, каждый свое, еще вчера… И тогда твой последний день был бы лучшим днем в твоей жизни, день, который… Который ты так сильно ждал и который ты заслужил больше всех нас, оставшихся здесь… Дорогой друг, я бы сейчас с удовольствием прочитал тебе то твое стихотворение, которое ты мне показал, но у меня нет его с собой, я помню только, что оно называется «Молитва» и что я посчитал его прекрасным. Пускай же хотя бы это единственное слово, это название, «Молитва», будет моим последним посланием тебе от всех нас. Наша молитва, чтобы ты простил нам всю грубость и непристойность, а также твоя молитва за этот особенный остров и всех нас на нем. Спасибо тебе за то, что ты был с нами. И спасибо тебе за то, что ты был моим другом.

* * *

– Буон ютуор, а гдей Тонино? – спросил их Брклячич, проходя мимо, вниз по дорожке к морю. Этот вопрос вогнал в ступор Синишу и Зехру. Наконец она выдала первое, что пришло ей в голову:

– Пошел по какому-т делу, щас придет…

Но смотритель маяка их уже не слышал. Он стоял внизу на отполированном камне и тихо прочищал горло, готовясь приветствовать первые лучи солнца.

– Черт, ему-то мы не сказали. Как мы ему скажем? – устало прошептал Синиша, обращаясь к Зехре и к себе самому.

– Я хочу отсюд, – тупо ответила она, в пятидесятый раз за ночь.

«Ке бела ко-о-о-за-а-а!..» – завыл снизу Брклячич. В эту же секунду из воды наполовину высунулась только одна медведица, положила ему под ноги рыбу и, сильно оттолкнувшись, тут же нырнула обратно в море. Он напрасно продолжал благодарить и декламировать стихи: больше она не выглядывала.

– Пиеламида… – отрекомендовал он рыбу, в задумчивости поднимаясь и проходя мимо них в обратном направлении. – Туолько одноа, ни втоурой! Цьто-то не тоак, коак должнуо быть…

– Ты иди домой, выспись, – сказал Синиша Зехре, а сам пошел вслед за Брклячичем.

Спустя полчаса он сидел один на кухне смотрителя маяка и тупо глядел на глаз лежавшей на столе рыбины. Пару минут назад Брклячич отрывисто попросил извинить его на секунду и ушел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь на ключ. Было слышно, как он внутри что-то бормочет и, не останавливаясь, ходит по кругу. Через пятнадцать минут Синиша встал и постучался:

– Господин Брклячич, мне нужно идти в деревню. С вами все в порядке? Скажите, если вам что-то требуется – я закажу на пятницу.

Шаги приблизились, Брклячич повернул ключ и широко открыл дверь большой пустой комнаты.

– Господи боже! – прошептал поверенный. Стены комнаты почти до потолка были мелко исписаны уравнениями и примерами. Из мебели в ней были только лежанка в углу и стул рядом с ней. А пол… Пол густо покрывали тонкие правильные ряды белой фасоли. То здесь, то там, казалось, без всякой логики, каждый ряд прерывался пустым местом или фасолиной другого цвета. Вдоль стен Брклячич оставил дорожки шириной около полуметра, а центр комнаты был полностью покрыт фасолью.

– Какая у вас была последняя оценка по математике? – спросил он поверенного, глядя в пол.

– Тройка, и то с натягом… Еще в старшей школе. Я не особо…

– В таком случае для вас все это – пустой звук, и это хорошо, – продолжал смотритель маяка, стараясь говорить так, чтобы его слова звучали убедительно. – Но я хотел показать вам свой рабочий кабинет по следующей причине. Это – математическая проблема, возраст которой составляет ровно двести семнадцать лет. Я занимаюсь ей уже целых десять лет. Сначала в качестве хобби, а теперь уже всерьез. Эта вещь на первый взгляд кажется совсем простой и безобидной, однако ее невозможно доказать. А знаете ли вы, что мешает мне на пути к ее разрешению? И что мешало всем этим ученым на протяжении двухсот семнадцати лет? Эмоции. Эмоции сотворили человека, но они же его и уничтожат! Моя семейная трагедия, потом война, независимость Хорватии, грязная политика… Все это вызывало во мне бурю эмоций и мешало мне сконцентрироваться на проблеме, на пути к цели. А потом, по воле случая, я приехал сюда, ощутил здесь полную свободу и в конце концов переехал. Здесь нет эмоций, нет ничего, что способно их вызывать, здесь все функционирует, как в муравейнике. Это место просто создано для моей работы… И вдруг, сегодня утром, сначала появилась только одна кошечка, а за ней вы с этой страшной вестью о смерти Тонино. И что это с собой принесло? Эмоции! Проклятые эмоции! Хаос! Вы понятия не имеете, насколько я близок к решению, а теперь я несколько дней буду думать лишь о Тонино и терять время и концентрацию на…

– Боже мой, да это же не… – открыл рот Синиша, обескураженный последними словами смотрителя маяка.