Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Спустя минут двадцать он нажал на пульте паузу, радуясь, что Селима все еще нет, но в то же время беспокоясь из-за болезненной эрекции, которая не спадала даже во время идиотских сюжетных вставок. Что, если дикий инстинкт заставит его кончить просто так, без единого прикосновения, прямо здесь, посреди гостиной в доме Селима, за два часа до Нового года? Если он сейчас спустится в туалет, то ему хватит и тридцати секунд, но Селим сразу все поймет и будет подкалывать его каждый раз при встрече. У него не было поллюций даже в подростковом возрасте, но теперь он был уверен, что ему их не избежать, если он посмотрит еще хотя бы минуту «Похотливой Крошки». Основной причиной всех этих переживаний и страхов была исполнительница главной роли: миниатюрная, но совершенная фигура, без капли силикона, волосы подстрижены коротко под мальчика и покрашены в красный цвет, внизу идеально выбрита, лет двадцати пяти… И, что самое важное, ведет себя чертовски убедительно. Если в порнофильмах кто-нибудь когда-нибудь по-настоящему наслаждался процессом – это была она. Без шаблонных хватаний воздуха широко открытым ртом, без лишних слов и уговоров, только намеки. Легонько дернется уголок губ, немного расширятся ноздри, она тихо зарычит, сама себя ущипнет, укусит или шлепнет, где ей нравится, и продолжает отрываться, а мужчины – по крайней мере те два здоровяка, которые уже побывали в кадре – в момент кульминации выглядели совершенно изможденными, как будто их недавно приговорили к смерти, а потом помиловали. Эта девочка по-настоящему наслаждалась своей работой, и ей, судя по всему, было на все наплевать. Нимфоманка, наверное, но такая нимфоманка, с которой определенно стоило бы периодически встречаться. Он решил продолжить смотреть фильм – будь что будет.

– Ну, щто скажешь? – прервал его Селим. Он вошел без стука, вытирая ладони кухонным полотенцем.

– Нез… Кхм! Не знаю, я посмотрел только начало. Малая очень классная, ну эта, главная…

– Да, классная! Не дай те бох попась к ней в руки!

– Хех, а что бы со мной случилось?

– Бра-ат, тебе б просто сил не хватило. Вот бы щто слущилось. Я каждый раз взрываюсь за пять минут. В тихом омуте щайтан водится.

– В смысле взрываешься? От этого фильма?

– Нет, мой дорогой. От нее. И в нее, на простыню, на себя, на стену, повсюду. Я еще ни разу не трахаль ее дольщ пяти минут. Невозможьно, она истощает тя в момент.

– Ты ее? Селим, хватит мне пудрить мозги… Тебе там внизу Северина готовит ужин, а ты тут несешь какой-то бред.

– Я свое слово сказаль, – ответил враль. – Смотри давай дальщ, наслаждайся, еще и половины не посмотрель. Я приду через десять минут. Постущусь.

– Твою мать, ну как так можно?! – прошептал Синиша, оставшись один в комнате. – Ну что за человек?

Такого вруна, брехуна, обманщика, пустобреха, обер-враля… другого такого просто нет на свете, такого больного на голову! Хороший психиатр бы на нем сто процентов получил своего Нобеля по медицине! Психиатр. Хороший психиатр. Мирна, сестра Жельки. Желька…

Вторжение Селима и его новое вранье, первое за предстоящую долгую ночь, усмирили ситуацию в трусах поверенного. Но мысли о Жельке и о ее сестре, которую он еще не испытал в деле, несмотря на несколько попыток, быстро вернули его на старый диван перед экраном.

– Плэй, детка!

«Похотливая Крошка», разумеется, и дальше представляла собой совершенно никчемный фильм. Две другие актрисы имитировали все, что только можно – от первой улыбки до последнего сладострастного вздоха, а мужики в их компании выглядели как мускулистые станки для бездушной механической перекачки спермы. Но Крошка продолжала в том же духе, теперь даже немного жестче. Сцены, в которых ее не было, Синиша быстро перематывал, уже расслабленно посмеиваясь над комичностью ускоренного секса и своим собственным либидо, которое то ослабевало, то вновь подскакивало, когда на экране появлялась Крошка. Как только постельные сцены закончились и пошла «развязка» сюжета, он перемотал немного назад, на последний кадр с ней, на ее яростный взгляд, которым малышка как бы говорила своему заключительному партнеру, истощенному двухметровому негру: «Ты, котик, мне и в подметки не годишься». Он оставил этот кадр на экране и встал, чтобы взять еще немного ветчины и сыра, когда раздался осторожный стук в дверь.

– Заходи, старик, я не дрочу! – крикнул он, продолжая смотреть на деликатесы, выбирая, что бы еще положить себе на тарелку.

– Добрый вечер, – вывел его из задумчивости приятный дикторский альт, хрипловатый, видимо от курения, и уж точно не принадлежащий Селиму. Поверенный стал медленно поворачиваться, как в конце какого-нибудь фильма ужасов. В дверях с бокалом вина в руках, в теплом джемпере слишком большого размера и чересчур свободных джинсах с подвернутыми штанинами стояла – она! Крошка! Ее волосы были еще короче, чем в фильме: стриженные под машинку и черные, но… Он посмотрел на экран, потом на нее, снова на экран, опять на нее…

– До… Де… Где Селим?

– Добрый вечер.

– Безусловно… И вам тоже… Кхм… А он где? Где этот свинтус?

– Сейчас будет… и он, и свинтус. Он сбрызгивает его пивом в духовке, у него своя схема, рецепт какой-т.

– Да… Вот поросенок… А вы?..

– Зехра… – тут же ответила ему Крошка (Крошка??? Крошка!!!), протягивая руку. Коснувшись ее, Синиша вспомнил одну старую присказку в стиле девятнадцатого века: «Глядите, такая маленькая ручка, а сколько всего в нее помещается…», но промолчал – больше от волнения, чем из соображений пристойности.

– …для друзей Джулиана.

– Синиша, очень приятно. А-а-а… Кх-х-хм… Как вы здесь очутились?

– Эт долгая история…

Поверенный понимающе закивал.

– Садитесь… Кх-хм… Где хотите…

– Да нет, я тут пока немного приберусь, пока он несет свинину, чтоб было куда ее поставить.

Крошка стала раздвигать тарелки и блюда с закусками, тихо напевая, вроде как случайно, старую песню Балашевича «Мирка»: Я знаю вас, пардон, из телевизора… Синише стало не по себе, он схватил пульт и выключил телевизор.

– Простите…

– Дружок, ты что? Тебе неловко? Пожалуйста, не волнуйся, ты ж просто смотрел.

– Крош… Джулиана, Зехра, это… Это в самом деле вы? Ну, в фильме?

Крошка засмеялась.

– Не, эт мой братик… Я, дорогуша, кто ж еще?

– Выше всяких похвал, правда… И все-таки скажите, почему вы здесь? На Третиче.

– Я ж говорю, долгая история. Расскажу тебе сегодня чуть попозж.

* * *

Синиша никогда не был большим любителем поросятины, особенно с кожей, но этого поросенка он уминал за обе щеки. Как племянница Ельцина, когда ее одолела анорексия, и Борька спрашивает, Селим, что мне делать, дорога мне малышка, одна она у брата моего единственного, пропадает ведь, в лучших клиниках я спрашивал лучших врачей, и ничего, а я сказаль, батющка, щас мы приготовим ей Селимову поросятину, и уж если эт ее не вернет к жизьни, то нищто не вернет, ну вот, она уж трое детей родила, а все еще вполне могла бы сниматься для обложек журналов, я тогда тож только переднюю полвину запек.

– Селим, ты мне сразу скажи, если я лезу не в свое дело, но… Я вот думаю: ты ведь Селим, к тому же Ферхатович – значит, сто процентов мусульманин. Но все равно уплетаешь свинину…

– Ой, чего я тольк не уплетаю. А ты ж католик, да?

– Ну так… Католик типа…

– Ну вот и я так. Мусульманин типа… – сказал Селим, повторяя интонацию Синиши и жест «более-менее». – Никто меня не спращиваль, хощу ль я, щтоб мои отец и мать были теми-то или теми-то. И хощу ли я, чтобы ходжа мне запрещаль то иль другое.

Селим замолчал, вытер губы и руки и налил всем еще вина. Зехра ела молча, изящно и аккуратно, поднося ко рту маленькие кусочки на кончике вилки, бросая взгляд то на телевизор с выключенным звуком, то на Синишу. Когда их глаза встречались, у Синиши бежали мурашки по коже и он выдерживал не больше двух секунд.

– Есь одна вещь, которая прищла мне в голову, когда я биль еще пацаном, – продолжал Селим после того, как они втроем чокнулись бокалами, а Синиша вновь отвел взгляд от темных глаз Зехры. – Я эт говориль всем знакомым попам. И Рацингеру^[15] тож говориль.

– Кому?

– Рацингеру, ну ты щто, кардиналу ватиканскому, второй человек после папы! Католик ты или где? Говорю вот щто: надо б проанализирвать все эти святые писания, все библии, кораны, агады, торы, веды, фигнеды, что там еще бывайт, и найти то, в чем все они совпадают. А совпадают они в самой сути, сто процент. Ну и посмотреть, можно ли от этого оттолкнуться и начать все сначал иль признать, что настоящие атеисты на самом деле самые верующие.

– И что, прости, на это ответил Ратцингер?

– Да ничего, ты ж знаещь, какой он: посмеялся и…

– Ой, уже! – перебила их Зехра, показывая на телевизор. Часы на экране беззвучно отсчитывали последнюю минуту уходящего года.

– Ой, черт, я ж забыль щампаньское в холодильнике! – вскрикнул Селим и побежал на первый этаж.

– Потрахаемся мы сегодня иль нет? – вдруг спросила Зехра, отрывая кончик уха с невинно улыбающейся головы поросенка. Поверенный вздрогнул.

– Понятия не имею, это ваше дело.

– Мы, ты и я, будем сегодня трахаться? Я эт имею в виду.

Синиша уже привык к прямым вопросам, даже к гораздо более грубым, но этот все же поставил его в тупик.

– А ты что думаешь? – все, что он смог сказать, быстро разбудив в себе уснувшего политика.

– Бокалы! Бока-а-а-алы! – кричал Селим, взбегая по лестнице из кухни. – Щесь, пять, четырь…

Пробка вылетела из бутылки ровно в полночь. Шампанское белым потоком разлилось на тарелки, стол, пол, попало в миску с оливье, на поросенка… Зехра завизжала и первая подставила бокал под пенную струю. Когда полопались все пузырьки, он оказался заполнен не более чем на четверть.

– За новое тысячелетие! – произнес тост Селим.

– За всех нас! – присоединился Синиша, не зная, что придумать.

– За… Блин, за все хорошее и за все, что нужно каждому из нас! – закончила тост Зехра, поднимая бокал и решительно глядя Синише прямо в глаза. Когда он посмотрел на нее тревожным взглядом в ответ, она коротко кивнула ему и выпила шампанское.

– Давай-к, Джули, принеси торт. И тарельки, ты знаешь, гиде они.

– Сорри, но я должен задать тебе вопрос, – тихо сказал Синиша, едва Зехра закрыла за собой дверь. – Как она здесь оказалась? Вы с ней парень и девушка или как?

– Не, скорей деловые партнеры, – ответил Селим, лукаво улыбнувшись.

– Деловые, то есть ты ее этот… кх-хм… скажем так, менеджер?

– Да нет, мы правд партнеры, равноправные. Тольк дела нащи накрылись медным тазом.

– Какие дела?

– Слущ, даж если будещь меня мучить, как немец пленного партизана, я те все равно ничего не расскажу. Не имею права, братищка, правда. От этого моя жизнь зависит, и ее тож. Я те открыто говорю. Мы взялись провернуть кой-че по-крупному с этими ващими итальящками, они сами рисковали, ну а делать взялись мы: я, она и этот ее, как ты сказаль, менежер. Этот гад нас кинуль, сдаль другой стороне. Вот так, а итальянцы спрятали нас через свои связи, нормальные ребята. Только мне прищлось провезти ее контрабандой, потому щто мафия говорит, моль, сюда может только один. Я знаю почему: Джамбатиста планироваль ее оттрахать вместе со своей бандой, а потом прирезать по-тихом, так щто мне прищлось упаковать ее в чемодан вместе с деньгами, ничего больще я не взяль. Да даж если б чемодан биль весь набит деньгами – малыщка все равно дороже.

– А почему тебя решили спрятать именно здесь?

– А куда б ты спряталься от межнародного розыска?

– Интерпол?!

– Ха, если б только Интерполь…

– Дружище…

– Щито? Обосралься, товарищ комиссар?

– Да нет, но… Ну ладно, то есть ты теперь прячешь ее и от островитян, и от мафиози?

– Йес, вот тольк от высщего представителя хорватского правительства я не спряталься… – подытожил Селим, с лица которого не сходила все та же лукавая улыбка.

– Ваши отношения, то бишь твои и Зехры – это…

– Ничего, чист деловые. Не, ну бывайт трахнемся разок-другой, еси припрет, но я ж те говориль, максимум – пять минут. Мой болтик маловат и нетерпелив, а ей нужно больше, во всех смыслах. Ну, и щтоб уж тя не томить… Я рассказаль тебе, какие нащи отнощения, между ней и мной. А знаешь, какие будут между ней и тобой?

– Хех… Чисто деловые?

– Нет, старик. Ой-ё-ё-ой… сначала он думайт, щто я педик, теперь – щто сутенер. Ты будещь моим новогодним подарком для нее, а она мой подарок тебе. Дощло? Ты ж не трахалься уже месяца три, а она, еси не щитать меня и моего вялого, уж больще года. А я обойх вас люблю, и щто мне делать?

– Я тебе ничего не принес. И ей тоже, не считая, кхм, твоего подарка. Это все как-то глупо выглядит.

– Еще успейщь. И ты ж принес эти круглящки, которые тебе весь день мамочка пекла.

Оба засмеялись и тут же затихли, услышав шаги Зехры, поднимавшейся по деревянной лестнице.

* * *

– Тут будем иль пойдем в мою комнату? – спросила Зехра, когда Селим ушел, пожелав им, голубочкам, доброй ночи. Они сидели на диване перед выключенным телевизором.

– Не знаю… Как скажешь. А мы что, должны прямо вот так сразу?

– Ни фигась сразу! Ты тут уже пять часов, четырь часа мы знакомы, что нам еще-т делать, нам с тобой, сразу ему, тож мне романтик!

Зехра быстрым движением скинула теплый свитер и, высоко подбросив, отправила его куда-то себе за спину. Он упал на стол, прямо на большую тарелку с остатками торта, а один рукав лег на безухую, выпотрошенную поросячью голову, как будто хотел, на всякий случай, накрыть и без того зажмуренные, пустые, давно ослепшие глаза.

– Уф, осторожно, джемпер ведь измажешь.

Синиша встал и направился к столу, но Зехра потянула его за руку и посадила обратно на диван.

– Да и фиг с ним.

Если до этого он все еще немного сомневался, то теперь был абсолютно уверен: да, это и есть Крошка из порнушки, точно она. Груди «подладошки» (так данную форму грудей под конец послевыборной пьянки определил председатель одного из славонских филиалов партии: большие в диаметре, но маленькие по объему – помещающиеся аккурат в слегка раскрытую мужскую ладонь) прорисовывались под белой футболкой с застиранной надписью «Pirelli».

– Родинки… – выдохнул Синиша, а Зехра сняла футболку. Обе были на своих местах, обе как с экрана: одна на несколько миллиметров ниже левого соска, а другая – на таком же расстоянии выше правого, обе темные, почти черные, цвета Крошкиных глаз. Подладошки… Зехра не стала мешать Синище проверять правой рукой теорию славонца, потом нетерпеливо и страстно поцеловала его и стала своей миниатюрной ручкой ощупывать его пах.

– Конь! Правда ж? Ты конь.

– К-к? Кх-хм… Кто?

– Ты читал Камасутру?

– Нет… Но, думаю, я мог бы написать, скажем, предисловие к следующему изданию.

– Эт те так только кажется. Индусы, чтоб ты знал, оч хорошо описали размеры. Если я ничего не путаю, идут заяц и зайчиха, конь и кобыла, слон и слониха. Ты, как я виж – конь.

– Спасибо… В смысле спасибо, если это можно считать комплиментом.

– Фигня. Любой дурак мож быть конем. Но опять ж, бывают кони и кони… Смотри, солнышко, как мы поступим. Щас мы немного друг друга понежим, потрогаем, погладим, полижем и все такое. Ты мног выпил, мног съел, давно не трахался. Ты кончишь за минуту. Потом мы пойдем наверх, в мою комнату, отдохнем, выспимся, а утром поглядим, как ты танцуешь вальс перед Венским концертом^[16]. Идет?

Синиша все это время легко, миллиметровыми движениями приоткрытой ладони махал партийному коллеге из Славонии. В какой-то момент ему показалось, что Зехрин сосок буравит ее насквозь.

– Идет… Но я могу тебя заверить, что у меня никогда не было так, чтобы я был с кем-то в первый раз и сразу кончил. Как бы классно мне ни было.

Зехра подалась назад, встала на колени у него между ног и стала расстегивать его брюки:

– Процитирую Крлежу: пришло время испытать и это. М-м-м-м, ну вот, что те Джулиана говорила? Конь!

Касаясь пальцами, где нужно, сжимая как полагается и в ритме, которому позавидовали бы лучшие венские филармонисты, она продолжала повторять диагноз:

– Душа моя… Ты взорвешьс через минуту… Уже поздно, ты наелс и напилс… Когда ты последний раз был с девушкой? Мы оба это знаем. А что ты на самом деле мож, эт мы утром-м-м-м-м… увидим-м-м-м… М-м-м-м?

Так и было.

* * *

Ему потребовалось четверть часа, чтобы более-менее отделить воспоминания вчерашнего вечера от сна. Ночью он кончил лишь через четыре с половиной минуты, и эта победа над прогнозом Зехры дала ему силы, чтобы взять ее на руки, подняться с ней в мансарду и попытаться отплатить ей кунилингвистическим способом. Зехре было приятно, но вскоре она сказала ему:

– Хватит, солнц. Ложись, выспись маленьк, ты щас никакой, так ты тольк еще больше обслюнявишь и себя, и меня. Отдохни до утра.

Держа правую «подладошку» под контролем, он уснул раньше, чем его голова утонула в подушке. Он проснулся от щекотки и прикосновения к губам.

– Вот те жвачка, чтоб от нас с тобой не воняло, – сказала Зехра, села на него сверху и надула огромный пузырь. – Щас посмотрим, кто ты и что ты, мой жеребенок.

Спереди и сзади, сверху и снизу, с одного бока и с другого – поверенный сохранял стойкость только благодаря тому, что он видел перед собой. Напряженные груди Зехры, раскрасневшуюся попку, чуть крупнее самого большого генетически модифицированного персика, черные глаза, которые периодически закатывались и становились белыми, либо, наоборот, сходились к носу, слегка дергающийся уголок губ, пальцы, хватающие простыню, как бы желая разорвать ее, полосы света, падающие через полузакрытые ставни и освещающие те или иные части ее тела, делая Крошку больше похожей на зебру, чем на Зехру. Только благодаря визуальным раздражителям Синише удавалось удержать эрекцию, потому что внизу он не ощущал ничего, кроме теплой влажности. Никакого трения, движения – ничего, под каким бы углом он ни входил… Если верить тому, что она почерпнула из Камасутры: про зайца, коня и слона, – если это не очередная выдумка Селима, на которую она купилась, то Крошка… она не просто слониха, а самая настоящая праматерь всех слоних! Если я ничего не ощущаю, то и она, естественно, тоже – ужаснулся Синиша и в ту же секунду почувствовал, как ослабевает его агрегат. Он быстро собрал в голове несколько кадров из вчерашнего фильма, некоторые моменты прошлой ночи и сегодняшнего утра, вперил глаза в попку перед собой, добавил щепотку воспоминаний о Жельке (зайчиха, ну максимум – кобылка, пони!) и перешел на самый жесткий галоп, на который был способен. Зехра, Похотливая Крошка, стала отвечать ему еще активнее и, наконец, застонала…

– Твою мать, пидорас, твою ж мать, ты что, не мог еще минуту продержаться? Не мог, хрен собачий? – зарыдала она от отчаяния в подушку, когда Синиша стал брызгать ей на спину.

– Черт…

– Конь чертов, мне всего минуты не хватило…

Синиша молча лег рядом, погладил ее по затылку и легко поцеловал в разгоряченное плечо. Она опустила руку и, не глядя, взяла что-то с пола, чтобы вытереть спину. Из всего того, что там валялось, она выбрала именно его рубашку. Синиша про себя выругался.

– Извинь, золотко, – сказала она примирительно, перевернувшись на бок и положив ладонь ему на грудь. – Ты сам видел, полторы слонихи… Знаешь, что мне сказал один в Боснии, когда я была еще девчонкой? Как будт, грит, бросил сосиску в автобус.

Синиша прыснул от смеха, скорее из-за жестокости шутки, чем ее сомнительной остроумности. Потом он вдруг почувствовал прилив нежности, просунул руку под Зехрину шею и обнял бедняжку. Она благодарно положила согнутую ногу ему на живот. Он снова засмеялся:

– Вот говнюк бессовестный, как ему такая хрень вообще могла прийти в голову?

– Идиот… А ты молодец, у тя талант. Тебе б подкачаться немног, и можно делать карьеру в порно. Я серьезн говорю. Ты б мог быть инженером.

– Каким инженером?

– Ну, знаешь, как бывайт, «маленький, но техничный»? Так вот, мне все время техники попадаются, пора б уже инженера найти.

Синиша опять засмеялся. Давно, очень давно он не смеялся от души и не расслаблялся до такой степени.

– Зехра… Джулиана, Крошка… Как мне тебя называть?

– Как хошь. Мож сам придумать мне прозвище, что мне подходит, как те кажется?

– М-м-м… Дай мне время хорошенько это обдумать, ладно? Ну, чтобы и тебе, и мне понравилось… А сейчас давай поспим маленько. Я дохлый, как…

– Давай.

– Слушай… А ты пробовала анальный? Ну, есть женщины, которым…

– Этого со мной еще никто не делал, и ты не будешь, – прошипела Зехра. – Еси хошь кого потрахать в задницу – попроси у Селима иль у этого твоего помощника.

– О’кей, давай спать.

– Давай.

Перебрав и сложив воедино все отрывки этой истории, отделив их от сна, в котором его сначала по всему Загребу, а потом по какому-то лесу гоняла старая негритянка, австралийская аборигенка, Синиша протер глаза и осмотрелся в пустой комнате Зехры. Повсюду была – частью аккуратно сложена, частью разбросана – самая разная мужская одежда. Ни одной женской вещицы. Кстати, нигде не было видно и его испачканной утром рубашки. На месте были ботинки, брюки, трусы, носки, майка и джемпер на пуговицах. Все, кроме рубашки. Перед Селимом и Зехрой он без проблем может появиться и с голым торсом, но как ему идти домой? Он порылся среди глаженых мужских рубашек, нашел самую неприметную, оделся и спустился в гостиную.

Еще на лестнице он услышал веселый визг Зехры.

– Восемьсят шесь с половиной! Что те Джулиана говорила? Восемьсят шесь с половиной! – радостно кричала она и записывала что-то на бумаге. – Входи, солнц, – сказала она, заметив поверенного в дверях. – Мы ставим на прыжки, мож с нами.

– Салют инженерам! – поприветствовал его Селим. – Кофеёк бущь?

– Можно. На что вы ставите?

Селим быстро встал и вышел из комнаты.

– На прыжки, с трамплина. Меня рахметли^[17] бабушк моя научила. Старушк была в этом мастак, знала, какой буйт результат, пока лыжник еще в полете. А ведь неграмотная! Прикинь, перед смертью она съездила на олимпиаду в Сараево, чтобы впервые увидеть все вживую, мой отец ее возил. Стоит, знач, бабушка внизу и кричит: «Девяност! Восемьсят пять с половиной!» – и все время угадывает. Народ начсто одурел, ее по телевизору даж показали. Ну, а ты как? Выспалсь? Погоди, погоди секунд, смотри – летит, восемьсят четырь, точняк. А! Что Джулиана говорила? Восемьсят четырь!

– Я у тебя взял вот эту рубашку, не знаю, куда моя подевалась…

– Без проблем, твою я постирала, уже сушится.

– Почему у тебя в комнате столько мужских вещей? Любишь одеваться в мужскую одежду?

– А ты как думайшь? – ответила Зехра, глядя в экран телевизора.

– Понятия не имею – поэтому и спрашиваю.

– Погоди секунд, этот завершающ в первой серии. Маленький швейцарец, чудеса мог б совершить в этом сезоне. Смотри, восемьсят шесь с половиной! Ай, блин, восемьсят семь… Ладн, тем лучш для него. Что говоришь, у меня мног мужской одежды? А Селим те рассказал, как я сюда приехала? Спрятанная в его чемодане, засыпанная баблом, чуть не задохнулсь. Майка, джинс и кроссы. Больш я ничего не могла взять, кроме сберкнижки и паспорта.

– Да, но ведь уже прошло…

– Хошь сказать, почему Селим не купит у итальянцев, да? Ты, блин, вообще нормальный? Я ж как раз от них и сбежала, спряталась от них здесь, как я буду у них покупать бюстгальтеры и блузки? У меня ни косметики, ничего, на прическ мою посмотри – я сама стригусь машинкой и маникюрными ножницами.

– Слушай, я где-то через месяц смогу опять поехать на Вторич – составь мне список, там наверняка есть магазин.

– Ты сдурел? Селим грит, что они грызутся как кошка с собакой – этот остров и тот. Как тольк ты там купишь женский крем или тряпку, сраз пойдет слушок. Кому покупайт? Какой бабе? Да какой бабе ему покупать, люди, мож себе иль овце, иль своему помощнику, чтоб трахать его в зад? Дошло? Толстому Джамбатисте потребуется меньш недели, чтоб найти меня и убить. И Селима, по-любом, потому что он ему соврал и провез меня сюда у него под носом, а мож и тебя, раз ты тоже замешан.

– Так, – отозвался поверенный спустя несколько секунд. – Ты что, готовишь почву для какого-то вашего маленького грязного шантажа?

– Какого шантажа, милый, ты глянь, где я и какая я. Единствен, чем я могу тя шантажировать – это еси скажу, что больш тебе не дам, если ты не привезешь мне – тольк не с Вторича – кроссы тридцать шестого размера и целую пачку прокладк.

– Боже, и правда… Как…

– Тебе лучше не знать, – ответила Зехра коротко и безапелляционно, потом продолжила уже спокойно. – Меня мож не бояться. А Селима… Понятия не имею, что у него в голове, но думаю, его тож. Важно, чтоб итальянцы ничего не узнали. Кассета, которую ты вчера смотрел, пришла в прошлую пятницу с глиссером, хотя ее никт не заказывал: «Lussuriosa Bimba», да еще и в переводе на сербохрватский, при том что в договоре было написано, что она не выйдет на местном рынке. «Похотливая Крошка», мать их похотливую, по-любом что-т подозревают, начали угрожать Селиму.

– А щто такое? – прервал их появившийся в дверях Селим, внося на подносе три чашки и итальянскую кофеварку, из которой тянулась струйка пара. – Ты щто не садищься?

– Да-да, сейчас сяду.

– Садись, друг, я б на твоем месте еще спал, хе-хе… Знаещь этого полковника, иль майора, иль кем он там был, который трахаль принцессу Диану, – этот спал до двух, так она его укатывала.

– Да? Он это, разумеется, сам тебе рассказал, когда… где вы с ним были… на параглайдинге в Монголии?

– Не, братан, Диана мне рассказала. На Мальте. Слущ, есь одно предложение. У нас еще где-т полметра хорощего белого провода, хочещь нюхнуть с нами?

Селим достал из кармана очечник, открыл его и положил на стол рядом с подносом: внутри находились две стеклянные трубочки и маленький пакетик, наполовину заполненный белым порошком.

«Настоящий Синиша» еще никогда не побеждал так легко и быстро.

– Все, братва, мне пора. Вы отрывайтесь, я дам знать о себе завтра или, самое позднее, послезавтра, – выпалил поверенный на одном дыхании, схватил куртку и заторопился к выходу. Он не оглянулся ни на окрик Селима: «Да хоть кофейку-т выпей!», ни на тихий топот шагов Зехры по скрипящим половицам. «Синиша, стой!» – кричала она, выбежав за ним из дома. Ее голос и аромат лесного воздуха, проникший в легкие, все же заставили его остановиться.

– Ну чего ты? Прости этого дурня – имей он чувство меры, мы б никогда здесь не оказались. Не уходи, прошу тебя. Не сейчас, не так… И тебь тяжело, и мне, давай поможм друг другу, пока можем.

– Не боись, еще увидимся, – сказал Синиша после долгого молчания, глядя в ее влажные умоляющие глаза. – Да, слушай, мне кажется, сейчас подходящее время, чтобы спросить. Ты чиста? В смысле, у тебя нет СПИДа, триппера, сифилиса, трихомоноза, ничего такого?

– Твою мать… Ничего у меня нет, если ток от тебя не подцепила.

– До встречи.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Обвинения

Просто для информации.

Первое и главное: Местные жители отказываются уважать конституцию и законы Республики Хорватии о местном управлении и самоуправлении.

Второе: Все продукты и вообще все необходимое, от базовых вещей до предметов роскоши, приходят контрабандой из Италии с ярко выраженного, хоть и немого, согласия хорватской полиции. Поставщики – итальянские мафиози, вероятнее всего вплетенные в международные криминальные структуры. Торговля людьми, наркотиками, сигаретами, нефтью…

Третье: На острове живут как минимум двое иностранных граждан без документов и разрешения на пребывание. Похоже, что они находятся в крайне подозрительных отношениях с итальянскими криминальными авторитетами, скорее всего, сами имеют криминальное прошлое, а кроме того – употребляют тяжелые наркотики.

Четвертое: Ритуальное жестокое обращение с животными.

Пятое…

Есть, разумеется, и пятое, и шестое, но перечисленного выше уже достаточно, чтобы потопить весь этот остров.

В новогоднее утро дел у Тонино было невпроворот. Помимо ежедневной рутины, о содержании которой Синиша толком ничего не знал, он должен был заколоть бедняжку Билину, овцу, которая никак не могла оправиться от рождественского выкидыша. Опечаленный, с кровавыми пятнами на руках и одежде, он стоял на кухне и вздрогнул, когда поверенный появился в дверях.

– Привет, дорогой Тонино. С Новым годом тебя.

– О! Привет! И тебя. Как встретили?

– Да так, ничего особенного. Как отец? – быстро добавил он, заметив кровь на Тонино и на большом ноже, который тот как раз стал мыть в каменной раковине.

– Ты знаешь, замечательно. Сегодня утром он даже спрашивал о тебе, а это он делает поистине нечасто. У тебя новая рубашка.

– Да нет, это Ферхатовича. Я облился вином, и он дал мне свою.

– Давай сюда свою, я постираю.

– Не нужно, к тому же она осталась там. Тонино, скажи мне одну вещь. Я… Я знаю, что это будет звучать глупо, но… На Третиче случайно не живет какая-нибудь негритянка?

– Ты что, видел ее?

– Дружище, даю голову на отсечение, что видел. Вот только что, в лесу. Между домом Селима и Переним Муром. Я чуть не обосрался от страха, а она в ту же секунду исчезла.

– А она тебе случайно не снилась на днях?

– Да, в прошлую ночь что-то такое снилось. Но только что я видел ее вживую, сто процентов.

– Муона. Это плохой знак.

– Кто? Она что, правда существует?

– Разумеется существует, ты же сам ее видел. Муона Квасиножич, супруга Бартула. Аборигенка из Австралии.

– Вот черт, аборигенка! А какого дьявола она здесь делает? Откуда, как, почему?!

– Да что с тобой? Она его жена, вот и приехала вместе с ним, когда он решил вернуться.

– А как так получилось, что я только сегодня ее первый раз увидел?

– Не знаю, наши женщины не слишком общительны.

– О’кей, о’кей, о’кей… Ты только что сказал, что это плохой знак, если я ее видел. Я понимаю, что для меня это та еще встреча, но почему ты тоже считаешь это плохим знаком? И откуда ты знаешь, что я видел ее во сне?

– Ты сказал, что видел ее во сне, я только спросил, потому что…

– Погоди, погоди, еще кое-что, самое главное, – перебил его поверенный, набрал в грудь побольше воздуха и продолжал медленно, выделяя каждое слово. – Сколько еще аборигенов живет на этом острове?

– Ни одного, – засмеялся Тонино. – Уверяю тебя, только Муона.

– А палестинцы, эскимосы, курды… Или там чеченцы, шошоны… Как с ними обстоят дела?

– Никого из них, дорогой поверенный, здесь нет. Была еще тетя Изольда Смеральдич, с Филиппин, но она умерла лет пятнадцать тому назад. Сейчас Муона и твой приятель Ферхатович – единственные иностранцы на Третиче.

– Ты так думаешь…

– Точно, Синиша.

– Хорошо. А теперь расскажи мне об этом твоем плохом предзнаменовании.

– Ты, может быть, не поверишь, как, впрочем, поначалу не верили и мы. Муона, скажем так, владеет определенными сверхъестественными способностями, с помощью которых предупреждает людей о болезнях, которые им угрожают в ближайшее время.