Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Тонино стоял перед каменной раковиной и мыл тарелку, а за столом в инвалидной коляске сидел старик с хмурым морщинистым лицом и медленно, без особого энтузиазма, ел вилкой хлеб, накрошенный в кофе с молоком. Черная роговая оправа очков с правой стороны была заклеена старым куском пластыря.

– Доброе утро! – изображая любезность, поприветствовал их Синиша.

– О, и тебе, поверенный, – благодушно ответил Тонино. – Удалось ли тебе укрепить дух и тело для предстоящих задач? Садись, позавтракай с нами.

– Спасибо, я не привык есть с утра.

Старик движением брови, взлетевшей над пластырем, только теперь дал понять, что заметил его присутствие.

– Познакомьтесь… Мой отец, Тонино Смеральдич, а энто ноаш нуовый повери.

Тонино-старший на этот раз поднял на него оба своих глаза, но вновь лишь на секунду, после чего, не говоря ни слова, перевел взгляд обратно на стоявшую перед ним миску. Его сыну сделалось неловко, но Синиша равнодушно убрал протянутую было руку и пожал плечами.

– Тонино, где я могу умыться, ну там, привести себя в порядок?

– Ах да, извини, вон там… Сейчас покажу.

Минут пятнадцать спустя поверенный вернулся на кухню умытый, гладко выбритый, благоухающий и страшно сердитый на обоих Тонино.

– Может, ты хотя бы кофе выпьешь? – опередил гостя молодой человек, пока тот формулировал вопрос по поводу увиденного в ванной комнате. – По-турецки, эспрессо, с молоком?

– Ух, блин… Эспрессо, вернее, макиато: капни туда молока.

– Могу предложить овечье или козье. Коров на Третиче нет.

– Без разницы.

Козье молоко и итальянская керамика в ванной комнате. Солнечные панели и каменная раковина. Ночной горшок и этот старый нелюдим в новехонькой инвалидной коляске. Древние, склеенные пластырем очки и сверкающий больничный механизм для укладывания парализованных пациентов в ванну. Вакуумная пачка кофе «Лавацца» в буфете, который едва не разваливается от старости. Слишком много противоречий, слишком много нескладностей для утреннего Синиши. Мысли мешались в его голове, перескакивали одна через другую, он пытался успокоить их, периодически зажмуривая глаза, но ничего не выходило. Физически, как ни странно, он чувствовал себя прекрасно. Отдохнувшее тело наполняла легкость, оно было готово решать любые задачи… которые теперь не были так очевидны, как вчера, и на которые у него не осталось ни капли вчерашнего энтузиазма. Похожее состояние у него было полгода назад, когда он бросил курить и пережил первую неделю без никотина: тело жаждало активных действий, а мозг, не способный расставить приоритеты на день, повторял: «Закури, сконцентрируйся!» Закурить? Здесь, пожалуй, можно: они с Желькой бросили, когда шеф велел им перестать дымить, по крайней мере на публике. Здесь публики все равно нет. Как, впрочем, вероятно, нет и сигарет, а вместо них тут курят маквис и прочий кустарник.

Будто читая мысли заядлого курильщика, старый Тонино достал из кармана джемпера белый «Мальборо» и потемневшую от времени бензиновую зажигалку, которую некогда называли «товарищ в пути». Он медленно вытянул одну сигарету, закрыл пачку и молча отправил ее на другой конец стола, где она остановилась в двадцати сантиметрах от Синиши. Потом легким отточенным движением пальцев он оторвал фильтр и стал не спеша заталкивать сигарету в мундштук. Наконец он прикурил, втянул дым глубоко в легкие и отправил в противоположный конец стола зажигалку. Синише сразу захотелось курить, как будто он никогда не бросал, но политическое чутье не дало ему прикоснуться к пачке. Нет, этому старому зануде не удастся его перехитрить! Вы только посмотрите на него: отвернулся к окну, как будто ему фиолетово, старая провокаторская свинья!

Тонино с готовностью подставил отцу пепельницу, а потом перевел поверенному невысказанное предложение:

– Угощайся, если хочешь курить…

– Нет, спасибо, я буду только кофе.

Все приятные вкусы Синиша привык переводить на своеобразный язык собственной геометрии. Хорошее вино всегда имело форму эллипса того или иного цвета. Салат айсберг, приправленный как полагается, был равносторонним треугольником, копченая колбаса – равнобедренным, а вкусный горячий кофе – вращающейся окружностью наподобие колеса без спиц. Тот кофе, который он пробовал сейчас, вызвал у него ассоциацию с двумя концентрическими окружностями, медленно вращающимися в противоположных направлениях. Внешним кругом был сам кофе, качественный и ароматный, а внутренним…

– Тонино, это вот ты добавил козьего молока?

– Овечьего, овечьего. Молодой овцы.

– Парень, этот кофе восхитителен. Это…

Пока Синиша придумывал подходящий комплимент, ему снова захотелось курить, и тут он сообразил: эта парочка дурит его, пытается для чего-то заманить его на свою сторону. Э нет, дорогой, так не пойдет! Он быстро допил кофе и встал.

– Тонино, а покажи мне вашу деревню, пока не началось собрание.

– О, разумеется! С превеликим удовольствием! Ты только подожди пять минут, я тоже приведу себя в порядок. Налей себе еще кофе: в кофеварке немного осталось, а вот молоко. Я мигом!

Он отсутствовал четверть часа, а потом появился с мокрыми зачесанными волосами. На нем был старый черный костюм, брюки которого тоже оказались ему коротки. Пока его не было, Синиша даже не пытался заговорить со стариком. Он решил выждать, пока противник первым не откроет свои слабые стороны. В тот момент, когда Бандерас (когда он увидел его, то подумал: «ты смотри – вылитый Бандерас!») наконец появился в дверях кухни, поверенный уже находился на грани своих слабых абстинентных нервов. Он как раз размышлял над тем, как вытащить у старика сигарету, чтобы тот ничего не заметил.

– Теперь ты немного подожди меня, – сказал он. – Я схожу в свою комнату за курткой и блокнотом.

Спустя несколько минут, когда они немного отошли от дома, он спросил Тонино:

– Это ты слил и вымыл мой ночной горшок?

– Что ты имеешь в виду? А, это… Да, я, кто же еще? В доме сейчас живем только мы втроем.

– Тонино, это был мой горшок. То есть посуда, разумеется, твоя, но содержимое было моим. Я бы сам все сделал, рано или поздно, а так получилось как-то глупо, не знаю…

– Да не переживай ты по мелочам. А чем, ты думаешь, я занимаюсь, сидя целый день дома с отцом? Кто постоянно достает горшок из-под его коляски? Он ведь хлещет пиво как сумасшедший!

– О’кей, но пойми, мы всего полдня как знакомы, а ты мне уже горшок вымыл, кровать застелил… Я прямо чувствую себя не в своей тарелке. Давай договоримся кое о чем. Если я сам тебя не зову и не прошу, ты, пока я у вас живу, вообще не заходишь в мою комнату. Хорошо?

Тонино помолчал несколько секунд.

– Хорошо, если ты так хочешь. Ты только скажи, как тебе понравился вид из окна сегодня утром? Эта нижняя юбка, развевающаяся на ветру…

– Какая нижняя юбка?

– Вечером я подвесил старую мамину белоснежную юбку за окном мансарды, чтобы скрасить тебе утро, когда ты проснешься.

Синиша остановился.

– Тонино, а вы с твоим стариком каждого поверенного вот так с ума сводите?

– Не знаю, что ты имеешь в виду. Если ты о юбке – то эта идея пришла мне в голову вчера, пока ты спал в каюте. Ни для кого из твоих предшественников я ее не вывешивал. Более того, после маминой смерти я ее даже ни разу не доставал из шкафа.

– О боже, боже, боже… О’кей, о’кей, забудь. Спасибо за заботу, я правда очень тронут, но больше не надо. А сейчас, пожалуйста, покажи мне достопримечательности Третича. Можем начать с этих вот солнечных панелей на крышах.

Полтора часа спустя восьмой поверенный правительства на острове Третич вместо толпы народа предстал перед пустым алтарем небольшой церкви святого Евсевия. В течение пятнадцати минут после назначенного времени снаружи, на условленном месте, никто так и не появился. Причем не только в лоджии – весь Пьоц (название главной улицы было только сотой частью всего того, что Синиша узнал от Тонино во время утренней прогулки) зиял пустотой. Так пусто не было даже в его голове, из которой, казалось, все то, что поверенный знал до сих пор, и все новое, что он узнал за сегодняшнее утро, словно расплавленный свинец вытекло ему под ноги и застыло между подошвами ботинок и булыжниками мостовой. Никто, ни одна живая душа не пришла на собрание! Этого, конечно, стоило ожидать: не зря же этот остров стал лобным местом для семерых его предшественников – но все же… Это был бойкот эпического масштаба, самое страшное событие во всей политической карьере Синиши, даже больший провал, чем та афера, из-за которой он здесь оказался. Бывало, на его выступление или пресс-конференцию приходило всего два человека – случайные прохожие или те, кого заставили прийти, – но такое с ним произошло впервые. А если к этому прибавить то, что он за эти полтора часа узнал от Тонино, становилось еще страшнее.

– Безумцы! – крикнул он, отвернувшись от алтаря и глядя против света на длинноногий силуэт Тонино, который остался стоять в небольшом дверном проеме при входе в церковь. – Вы все безумцы, – сказал он тише. – И ты вместе с остальными. Чем вы тут занимаетесь? Что вы хотите создать? Какую-то утопию, Аркадию, какого хрена?

Тонино слегка кашлянул: – Кхм, мы в церкви…

– Да что церковь, какая церковь? У вас нет ни священника, ни службы, а этот тип, что нарисован наверху, – вылитый святой Георгий, если только Евсевий не участвовал по молодости в рыцарских турнирах, а потом покаялся! О чем ты говоришь, парень?!

– Как бы тебе объяснить… хм… это тоже долгая история. Эта церковь изначально и была посвящена святому Георгию, но в шестнадцатом веке, если мне не изменяет память…

– О, нет! Нет-нет-нет, пожалуйста, прекрати… Не надо, я прошу тебя… Все эти твои долгие истории. А вот эта святая вода при входе – которая на самом деле морская вода – это, конечно же, опять долгая история?

– Ну, если нужно, я могу ее сократить. Ты, возможно, слышал, что в консервативных католических общинах на побережье есть такой обычай, когда настоятель вскоре после Пасхи идет благословлять море. У нас нет настоятеля уже почти шестьдесят лет. Следовательно, у нас некому благословлять обычную воду. Но если ты воскресишь в памяти античное изречение «опусти палец в море, и обретешь связь со всем миром», то сможешь заключить, что самая святая вода на этом острове – это и есть морская вода. Поэтому…

Синиша устало пожал плечами.

– Логично. Все очень логично. Но это не отменяет того факта, что вы конченые психопаты. Лично ты мне симпатичен, но и ты тоже псих, стопудово.

– Я просто стараюсь тебе помочь. На острове ты определенно не найдешь другого такого человека. Звучит банально, но здесь я твой единственный друг, по крайней мере пока.

Пораженный в самое сердце, поверенный взял своего переводчика под руку, вывел его из церкви и сел с ним в углу лоджии.

– Ладно, блин, друг ты мой единственный… Извини, если я тебя обидел, я правда не хотел: просто после всего, что ты мне наговорил, еще и этот тотальный бойкот… Скажи, что мне теперь делать? Я здесь новичок, а у тебя уже есть опыт в подобных ситуациях.

– Сразу хочу тебя предупредить, что если ты сейчас пойдешь по деревне и начнешь расспрашивать, почему никто не явился, все будут отвечать, что вы друг друга неправильно поняли и они думали, что собрание в одиннадцать вечера. Ни в коем случае не соглашайся. Если ты и вправду решишь устроить собрание за час до полуночи, они объявят тебя душевнобольным и недееспособным и будут бойкотировать любую твою новую инициативу до тех пор, пока ты таким действительно не станешь. Как третий поверенный. Или четвертый, погоди-ка… Третий или четвертый?

Тонино глубоко задумался, погрузившись в анализ этой дилеммы с таким видом, будто речь шла о вопросе вселенского масштаба.

– Тонино… Эй, Тонино! Да насрать, кто из них это был, эй! О, чтоб тебя, опять, что ли, тебя прихватило… Тонино! Твою ж мать…

Уперев согнутый указательный палец в кончик носа, Тонино неподвижно глядел на каменную лавку в противоположном конце лоджии или даже сквозь нее. На его лице застыла припоминающая улыбка.

– Ох, черт побери, ну что это такое? – отчаянно пробормотал Синиша и стал мерить шагами лоджию. Потом со значительным видом посмотрел на часы. Без десяти двенадцать. Что вчера вечером говорил этот Симпсон, сколько это длится у Тонино? Пять минут? Десять? А что, если он будет так сидеть пять часов? Прохаживаясь взад-вперед, он краем глаза заметил какое-то движение: сгорбленный старик пытался, как это бывает в мультфильмах, на кончиках пальцев незаметно перейти Пьоц и уже успел добраться до его середины.

– Стой!!! – закричал Синиша и быстро оглянулся на Тонино, который даже не шелохнулся. Мультяшный персонаж остановился, огляделся по сторонам, потом выпрямился и уже обычным шагом продолжил свой путь в том же направлении, не обращая на Синишу никакого внимания.

– Эй! Стой, стрелять буду! – крикнул поверенный и выбежал из тени на солнце. В это время одна половина его мозга удивлялась второй: «Стрелять буду?!?» Двенадцать ровно, солнце тебя возьми, вот ты и попался, ровно в двенадцать часов, ну плюс-минус, думал он, быстро приближаясь к застывшему мужчине.

– Ну и куда ты? Куда ты идешь, когда я тебя зову? – набросился он на несчастного старика, остановившись в шаге от него.

– Ты что, родня этому моему парнишке, ты тоже остолбенел? Куда ты идешь, спрашиваю я тебя? Может быть, на собрание жителей острова, а?

– Я бы онли пош до…

– Онли-анли, пиш-пош! Ду ю парларе кроэйшен?

Мужчина испуганно закивал.

– Супер! Тогда, во-первых, скажи мне, был ли ты в составе той банды, что встречала меня вчера вечером?

Старик отрицательно покачал головой. Синиша посмотрел ему в глаза, пытаясь отыскать хоть искорку лицемерия, хотя бы малейший налет лукавства, что-нибудь, что позволило бы ему взять над ним верх. Ничего такого он не увидел. В конце концов, если бы бедолага и вправду был чуть похитрее, он бы, конечно, обошел Пьоц переулочками, а не перся бы прямо через центр. Ну и если бы он действительно хотел подложить ему свинью, он бы сейчас не трясся вот так от страха. Обдумав все это, поверенный продолжал более спокойным тоном:

– А что тебе сказали, во сколько сегодня собрание перед церковью?

– У-уно уро до пуолноци…

– Как и всегда в первый раз, да? – сказал Синиша, изображая дружелюбие, и положил руку ему на плечо.

Старик с облегчением кивнул, довольный, что события, кажется, развиваются благоприятным образом.

– Как вас зовут, уважаемый? Я Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на вашем острове.

– Зани… Смеральдиць Зани, – ответил старик, немного помедлив перед тем, как пожать протянутую ему руку.

– Шьор Зани, собрание было назначено на одиннадцать утра, то есть час тому назад. Завтра оно состоится вновь, в это же время, на том же месте. А если вы снова решите меня кинуть, я вызову сюда спецназ, чтобы все живое на острове было арестовано из-за угрозы конституционному строю Республики Хорватии. Так всем и передайте. Завтра в одиннадцать. В о-дин-над-цать ут-ра. Это ваш первый и последний шанс исправиться. Иначе я обо всем расскажу, и ваша идиллия полетит к чертям собачьим. О’кей? Можете идти.

Зани повернулся в ту сторону, откуда пришел, и, крестясь, быстро зашагал прочь. Когда он скрылся в узенькой улочке, Синиша не спеша направился обратно к Сешеви. В кино подобная сцена сопровождалась бы музыкой, намекающей на скорую месть праведника.

– Третий! – закричал Тонино, вскакивая с лавки и оглядываясь по сторонам. – Все-таки это был третий!

– Я здесь, Тонино. Слушай, а Зани Смеральдич – случаем не твой родственник?

* * *

С:/Мои документы/ЗАМЕТКИ/Заметка 001.doc

Фандэйша! Примерно так произносится. Фонд старого Бонино, в А. уехал мальчишкой, рудники, разбогател. Жутко, миллионы. Адвокаты опекают, тут говорят – авокады. 1 р. в неделю приходят два глиссера из Италии, пятница: пиво, мука, сахар, все. Солнечные б. и тов. для дома. Еще сигареты, конечно, чай, кофе… И австралийские пенсии. Задруга^[6] – магазин. «Зоадруга». Все дешево, копейки, бабки идут итальянцам, контрабандисты 100 %, постоянно. Для Фандэйши. Замкнутый круг. Им хорошо. Всем хорошо. Две церкви, нет священника, сами молятся. Когда захотят. А вообще, прекрасный остров. Всех бы выселить да наслаждаться!

Первое собрание – облажался.

* * *

На следующий день он решил специально помедлить, чтобы они лишних десять минут прождали его перед лоджией. Потом он появился из тенистой боковой улочки: не спеша, вальяжно, засунув руки в карманы, он вышел на залитый солнцем пустой Пьоц. И что же – перед Сешеви ни души!!! За пятнадцать минут до этого он отправил Тонино на разведку и сказал ему, чтобы тот возвращался, если никого не будет в пять минут двенадцатого, а если придет больше десяти человек – чтобы оставался с ними.

– Какого же… – громко спросил он и развел руками, потом беспомощно уронил их на бедра. – Ох, солнце вас сожги…

Он медленно повернулся, едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть какое-нибудь ужасное ругательство, и вдруг перед Супольо – церковью святого Поллиона на противоположном конце Пьоца – он увидел группу из полусотни жителей деревни. Все до одного смотрели прямо на него с выражением крайней серьезности.

– Хорошо, – строго сказал Синиша, подойдя к ним, – хоть вас пришло слишком мало и не на то место, мы начинаем наше первое собрание. Если кто-то еще не знает, я поверенный правительства Республики Хорватии на вашем острове. Мое имя Синиша Месняк, но мое имя не так важно. Важно, что мне поручено наконец создать здесь орган местного самоуправления, округ Третич, в полном соответствии с конституцией и законами нашей страны. Я не знаю и меня мало интересует, почему это не удалось сделать моим предшественникам. Я заинтересован только в том, чтобы это удалось мне и чтобы я как можно скорее оставил вас жить так, как вам хочется, но с демократически избранным советом округа и двумя избранными членами совета общины Первич-Вторич.

– А зоац? – громко спросил кто-то из толпы.

– Простите, что?

– Кто-то задал вопрос, зачем, ради чего? – с готовностью сказал переводчик Тонино, первый раз официально выступая в своей должности.

– Зачем? Затем, что для всех граждан Хорватии существует закон о местном управлении и самоуправлении. Вы все – граждане Республики Хорватии, поэтому вы обязаны иметь представителей в муниципальных органах власти. Исполнением этой обязанности вы также обеспечиваете себе многочисленные права, имеете возможность отстаивать свои интересы во время принятия коллективных решений.

– Ноам анке тоак бене! – произнес кто-то из задних рядов.

– Нам нравится и текущее положение дел, – прошептал Тонино.

– Не сомневаюсь, – продолжал поверенный, – но вы нарушаете закон. Многим нравится нарушать закон, но рано или поздно все попадаются и несут наказание. Не обязательно ведь доводить до того, чтобы и с вами случилось то же самое.

– Си, энтово не ноадо, – уверенно вышел из второго ряда Барт Квасиножич, – зоато ноадо кулемесить, создоавать партии, списки, зодолбоать соседа, роздилить село! И ке! А зоац? Анли шоб сидеть с эцим вторицьуонам, котуорых буольше ноас фор таймс и котуоры будут сигда иметь буолыпе голосоу?

– Так, подождите, – сказал поверенный, не дослушав шепот Тонино. – Мы можем спорить здесь до вечера, но так ни к чему и не прийти и ничего не сделать. Я понимаю, что вам так лучше: с вашей Фандэйшей и товарами из Австралии, которые вам привозят итальянские контрабандисты, – но и вам придется смириться с тем, что я приехал для того, чтобы обеспечить исполнение закона, обычного, банального закона, который во всей Хорватии мешает только вам. Да все довольны, как слоны, что он существует, все радостно пользуются его привилегиями. Так что давайте мы введем его в действие и дело с концом: можете и дальше жить, как жили – просто два ваших делегата, после того как мы проведем муниципальные выборы, будут каждый месяц ездить на Первич и участвовать в работе совета общины Первич-Вторич. Вот и все.

– А на кой ноам нужна энта робуота и энтот совет? – послышалось из рядов.

– О, господи! – в сердцах воскликнул Синиша. – У вас наверняка есть проблемы с инфраструктурой. Вода, электричество, канализация… – стал перечислять он, с каждым словом все лучше осознавая, что у местных на самом деле нет всех этих проблем. – У вас нет никакой связи с материком, наконец! Парома даже нет! А что, если кто-то вдруг заболеет? Разве не будет здорово, если на острове, скажем, появится вертолетная площадка?

– Энтово нету доаже на Пиорвице, у котуорый день оно прийдёт ноа Трециць? И на кой оно ноам? У ноас жеж тута Муона, дотторесса оф олл боляшши. Паруом – злуо! – раздалось сразу несколько голосов.

– А доаж коли бы ноам все энто боло ноадо, как бы мы это полуцили мимо вторицьуоноу. Вториць – Трециць, сикс ту ту! Зиро поинтс фор ас! – добавил Бартул.

– Подождите… Если я правильно понимаю, то проблема заключается в ваших отношениях со Вторичем. Еще по пути сюда я заметил, что они не любят вас, а вы – их. Из-за чего это все? Объясните мне, и мы найдем дипломатическое решение, которое устроит обе стороны.

– Я еще не успел тебе об этом рассказать. Все не так просто, за этим скрывается целая цепь обид и недоразумений, – озабоченно ответил ему Тонино.

* * *

C:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Бонино и Тонкица.doc

Вот что рассказал Тонино:

Бонино Смеральдич и Тонкица Еронимич полюбили друг друга с первого взгляда в тот далекий день, когда она прыгнула в море с палубы небольшого парохода «Обилич». Это произошло меньше чем через минуту после того, как переполненное судно отошло от пристани Первича в направлении Греции – пересадочного пункта, откуда несметные толпы бедняков со всей Европы большими кораблями переправлялись в Австралию. Тонкице на тот момент исполнилось десять лет. Вместе с родителями она приехала со Вторича, чтобы проводить старшего брата Зорзи. Вдруг, когда матросы уже доставали швартовы из воды, ее отец, не сказав ни слова и не глядя на мать, быстро наклонился к дочке, приподнял ее за талию, поцеловал в темя и подбросил вверх, в руки ошарашенному Зорзи, который, заплаканный, стоял на палубе, перегнувшись через ограждение. Такое тогда было время – попадались родители, которые в последнюю секунду забрасывали на борт парохода даже совсем маленьких детей, часто в руки совершенно незнакомых людей, оказавшихся волею случая в этот момент у перил. Голод и бедность толкали отчаявшихся взрослых на эти страшные поступки, пронизанные невыносимой болью и суровым рационализмом. Да, им было больно, но они знали, что так будет лучше их детям. Такое было время.

Тонкица недолюбливала Зорзи. Можно сказать, что она была даже в какой-то степени рада, что ее старший брат уезжает куда-то, откуда он, быть может, уже никогда не вернется. Тонкица любила маму, младшего брата и двухлетнюю сестренку. А отца – того просто обожала. Поэтому крик, вырвавшийся из ее груди в тот момент, когда брат подхватил ее и занес на палубу «Обилича», был в сто раз громче и пронзительнее, чем тот, который она издала в ночь своего появления на свет. Она с ужасом посмотрела на пристань, по которой, не переставая бить себя кулаками по голове, торопливо шел в направлении трактира ее отец. Мать неподвижно стояла на прежнем месте, в ужасе закрыв рот ладонью, а двое детей со слезами пытались забраться на нее. Тонкица вырвалась из объятий Зорзи и побежала через толпу заплаканных мужчин, женщин и детей, спотыкаясь об их узелки, коробки и сундуки. Оказавшись на корме, она, ни разу не обернувшись, уверенно перелезла через ограждение и бросилась в море. Не для того, чтобы доплыть до берега, ведь плавать она не умела, а для того, чтобы умереть.

Тринадцатилетний Бонино Смеральдич стоял на палубе гаэты и махал своему отцу. Мать осталась дома на Третиче, а они с отцом и дядей весь день и всю ночь – то под парусом, то на веслах – спешили сюда, чтобы успеть посадить Бонино-старшего на корабль в Австралию, где он обещал пробыть ровно три года и ни днем больше. Шею, подбородок и лицо Бонино-младшего свело судорогой от невыплаканных слез, которые он сдерживал, пока махал отцу, качаясь на волнах, оставляемых пароходом «Обилич». Вдруг он увидел, как одна девочка перелезла через ограду и бросилась с кормы в море. Она падала как-то неловко, будто труп, – в эту секунду Бонино понял, что малышка раньше никогда не делала ничего подобного и сейчас утонет. Он тут же скинул шапку, разулся и спрыгнул с лодки.

– Бони, най, винтоум жеж зотянет!!! – закричал дядя, но парень его не слышал. Он плыл и плакал, нырял и всхлипывал, до тех пор пока не увидел девочку, которая уже не подавала признаков жизни и медленно опускалась на дно бухты, будто собиралась отдохнуть. Он ухватил ее за косу, вытащил на поверхность и доплыл с ней до берега быстрее, чем подоспевшие к ним со всех сторон лодки.

– Тонки, Тонки, Тонки!!! – кричала мать. Малышка выплюнула воду, повела глазами, а потом как-то смиренно и нежно посмотрела в лицо Бонино, облепленное прядями мокрых волос:

– Ты муой ангел… о ты муой диабел?

Бонино после отъезда отца стал старшим мужчиной в доме и должен был выполнять все работы как взрослый. Он рыбачил, помогал матери в их маленьком саду, подрабатывал в виноградниках и оливковых рощах, ассистировал корабельным плотникам и каменщикам. Он радовался, если удавалось найти какую-нибудь работу на Вториче, потому что тогда он оставался там на несколько дней и каждый вечер мог ненадолго увидеться с Тонкицей: в церкви и после мессы. Прошло три года, отец все не возвращался, а Бонино к этому времени вырос в крепкого подтянутого юношу. Прошло еще три – Тонкица одаривала его все более долгими и чудными взглядами, которые проникали в него все глубже. Вторичане, несмотря на то что это было весьма консервативное и закрытое сообщество, на эти переглядывания молодых людей смотрели со снисходительной нежностью, вспоминая тот день, когда храбрый Бонино спас отчаянную малышку Тонкицу. Кроме того – об этом никто не говорил вслух, но все имели в виду – их брак мог бы помочь в разрешении десятилетнего спора по поводу вторичских виноградников на Третиче.

– Зайтра гряду на Пиорвиц тебе зоа пиорстнем, – прошептал в один прекрасный вечер Бонино, извлекая еловые иголки из распущенных волос Тонкицы, пока она застегивала блузку. – Зайтра пиорстень, а на Рожество – в церкву.

Она посмотрела на него как тогда, в первый раз, смиренно и нежно.

– Муой ангел… – произнесла она медленно и уверенно, обретя наконец опору на этом свете, и обняла Бонино так, словно желая в нем утонуть, только теперь она увидела в нем своего спасителя.

Утром она встала с первыми лучами солнца и, счастливая, поспешила на пристань, чтобы пожелать ему счастливого пути, но лодки Бонино уже нигде не было видно. Значит, он еще затемно отправился на Первич за обручальным кольцом для нее.

Он не вернулся ни на следующий день, ни через день. Никогда. Через два дня после его исчезновения родственники с Третича нашли лодку Бонино пришвартованной по всем правилам в порту Первича, но никто из жителей острова, включая ювелира и жандармов, не мог вспомнить видного молодого человека – ни по описанию, ни по имени. Утонул ли он в море или поплыл на материк, ограбил ли его кто-то, поколотив насмерть, вернется ли он – все эти вопросы и возможные ответы на них изнутри разрывали голову Тонкицы сильнее и больнее, чем толкался ребенок в ее чреве. Тетя Марта, ее лучшая подруга, которой она первой доверила свою печальную тайну, сразу же предложила ей два верных способа прервать беременность на ранней стадии, но Тонкица решила сохранить ребенка.

– Зноаю, цьто никой бы не узноал, но йо не стоану убивоать свойово рибёноцькя, – сказала она и запретила продолжать разговор на эту тему.

ЗАМЕТКИ ДЛЯ ОКОНЧАНИЯ:

– Она рожает прекрасную девочку, дает ей имя Бонина. И продолжает ждать и надеяться.

– Когда ей около года с половиной, брат Зорзи первый раз приезжает домой. Уже на пристани начинает хвастаться, как здорово у него идут дела в Австралии, и загадывает всем собравшимся загадку: угадайте, кто мой шеф! Ни больше ни меньше – Бонино Смеральдич! Он прибыл два года назад и уже дослужился до бригадира шахты! И это еще не все – он женился на приемной дочери владельца рудников, на его единственной дочери! Все – молчок, а Зорзи из крокодилового бумажника достает сложенную вырезку из какой-то газеты и сует ее прямо под нос Тонкице: на фотографии Бонино в рабочей одежде, шляпа сдвинута на затылок, позади – большой автомобиль, а рядом с ним элегантная, но некрасивая блондинка с двух-трехмесячным младенцем на руках.

– Той ночью Тонкица нежно связала спящей маленькой Бонине ручки и ножки, завязала ей глаза и рот и бросила девочку в море: «Йди ж и ты!» Зорзи поседел и сошел с ума в ту же ночь.

– С тех пор ни один вторичанин не эмигрирует в Австралию, только на американские континенты. Все проклинают и Штрелию, и Третич. Никто из вторичан уже несколько десятилетий не появлялся на Третиче, а третичан, которые заезжают на их остров, они продолжают полностью игнорировать.

– ВАЖНО: выяснить у Тонино или как-то еще про этот гребаный диалект.

– Тонкице одиннадцать лет тюрьмы за детоубийство, потом постриг у клариссинок. Вернулась в глубокой старости на Вторич, где у нее все давно умерли. Молчит и шлет проклятия на Третич. Пока безуспе

* * *

Синиша перестал печатать, медленно достал сигарету и зажигалку, стал перечитывать заметку Жуткая история, мороз по коже…

Завтра будет ровно полтора месяца с тех пор, как он прибыл на Третич, а у него еще конь не валялся: результатов – ноль. Все вроде движется куда-то вперед или, по крайней мере, вращается вокруг своей оси – вот только дело, ради которого он сюда приехал, совершенно не продвигается. Две недели подряд он пытался убедить третичан создать как минимум две партии. Хотя бы две. А они в ответ всё повторяли, что никакие партии им не нужны, потому что они ссорят людей и «плоадят фарисеев». И лишь когда он стал каждый час по любому поводу созывать всех на собрания перед церковью, угрожая введением войск и чрезвычайного положения, к нему подошли два жителя деревни и сказали, что, вот пожалуйста, они создали ДП и TILP: Демократическую партию и «Тёрд Айленд Лейбар Парти». Облегчение, которое испытал поверенный вкупе с нарастающими внутри него гордостью и оптимизмом, продлилось всего несколько секунд.

– Токо в них никто не хуоцет вступоать! – сообщили ему в один голос новоиспеченные председатели, изображая искреннюю озабоченность.

Как организовать легитимные выборы с двумя партиями, в каждой из которых по одному члену? Кто будет выдвигаться в кандидаты? Вот эта хитроватая парочка? Десять дней он ждал, чтобы кто-то откликнулся на объявление, каждый экземпляр которого он лично писал от руки, а Тонино добросовестно расклеивал на фасадах домов, выходящих на Пьоц, – и вступил в любую из двух ненавистных партий. Ни одна живая душа не отреагировала, а его вдруг осенило, что эти несчастные партии, даже если в них кто-нибудь и вступит, еще придется каким-то образом регистрировать. На следующее утро он пошел и сам сорвал все объявления, заменив их на новые. Теперь это были приглашения к созданию списков независимых кандидатов. Зарегистрировать такие списки будет гораздо проще, для этого нужно пройти через меньшее количество формальностей, тем более что речь идет всего лишь о незначительном органе местного самоуправления. Бартул Квасиножич, основатель, председатель и единственный член TILP, пришел к нему уже на следующий день с перечнем из десяти подписавшихся кандидатов независимого списка TIIL, «Тёрд Айленд Индепендент Лист». Последующие же дни принесли то, чего Синиша ожидал уголком своего мозжечка: никто не явился со вторым списком. Старому Симпсону не с кем было соперничать, что, вероятно, и побудило его так быстро все сделать. Гниды-саботажники! Срок подачи независимых списков истекал завтра в полдень, так что с каждым движением секундной стрелки и этот план приближался к своему бесславному финалу.