Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Молодой политик вынужден «залечь на дно» и отправиться на самый удаленный остров. Здесь нет политических партий, мобильных телефонов и Интернета, зато в каждом доме солнечные батареи и новейшая итальянская сантехника. Будущее героя зависит от того, сможет ли он организовать на острове политические выборы, но с этой миссией он здесь далеко не первый, а остров продолжает жить своей особой таинственной жизнью.

Ренато Баретич

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Ренато Баретич

ВОСЬМОЙ ПОВЕРЕННЫЙ

– Классная у тебя компашка, – были первые слова, которые услышал воскресший Синиша Месняк. Рядом с его койкой в небольшой, но роскошной по меркам переходного периода больничной палате сидела Желька из секретариата партии. Желька вообще-то была не только его коллегой, но довольно часто служила ему – как он это про себя называл – «коллектором избытка энергии». Она и сама периодически подозревала, что между ними нет ничего, кроме этого, отчего ей каждый раз становилось тошно. Все то время, пока она, не особенно подбирая слова, красочно описывала произошедшее, Синиша дергал себя за волоски в паху, надеясь проснуться, чтобы весь этот ужас превратился в обычный ночной кошмар, как тогда, когда ему приснилось, что таможенники задержали его при попытке провезти в фуре восемь тонн контрабандного плавленого сыра из Венгрии.

* * *

Синиша, и это было необычно для успешного политика, насколько мог, избегал журналистов, часто сравнивая их с лопатой гробовщика: ее немного приподнимают над землей лишь для того, чтобы получше замахнуться перед сбросом в двухметровую яму. Но с той же силой, с которой он отталкивался от журналистов, журналистов притягивало к нему.

За четыре дня до внеочередных выборов в городскую скупщину Загреба на первой полосе правоориентированного таблоида появился шокирующий коллаж: на центральном снимке полицейский извлекал находящегося в абсолютно бессознательном состоянии Синишу с водительского места служебного автомобиля, а на фотографиях поменьше двое других блюстителей порядка вытягивали из той же машины известного борца за легализацию легких наркотиков и неизвестную полуголую едва ли совершеннолетнюю блондинку, «относительно которой небезосновательно считается, что та является проституткой родом из Белоруссии». Эти двое, как и Синиша, выглядели совершенно не осознающими происходящее. «Камо грядеши, Загреб?!» – гласил заголовок вверху страницы, а ниже в короткой заметке сообщалось о том, как «наш ночной репортер, возвращаясь домой со скандального показа мод (стр. 16), заметил на парковке в Гайнице^[1]служебный автомобиль вроде бы авторитетного молодого политика в окружении крайне подозрительных лиц. Увидев, в каком состоянии находятся Синиша М. (33 года) и его спутники, он сразу же вызвал полицию и скорую помощь, не забыв при этом о журналистском профессионализме». Рядом с заметкой возвышалась черная колонка с заголовком «Он любит то же, что любит молодежь?!», где в качестве комментария главного редактора описывалась вся политическая карьера Синиши Месняка, «этой надежды и опоры правящей трехсторонней коалиции, дешевого иллюзиониста, который, будем надеяться, лишь на короткое время сумел завладеть умами молодых хорватских избирателей. Заигрывая с юношеским бунтарством и нетерпеливостью, он завлек их на сторону своей чахнущей партии и совсем уже зачахшей коалиции, после чего, упоенный властью, расслабился и показал, как видно, свое настоящее лицо – лицо наркомана и развратника. Если жители метрополии всех хорватов на воскресном голосовании и вправду выберут Месняка вместе с его партийно-коалиционной братией (полагая, что среди них лишь один Месняк отличается сомнительными склонностями, ну-ну!), то всем нам действительно останется лишь возопить: куда ты идешь, Загреб?!»

* * *

Щипай он себя, не щипай, но все это было правдой: вслед за утренней газетой Желька показала Синише свежий выпуск вечерней. На первых полосах обеих было напечатано заявление премьер-министра, сделанное им на внеочередной пресс-конференции: «Это трюк политических конкурентов!»

– Шеф сказал, чтобы ты выключил мобильник и все остальные телефоны, не давал никаких комментариев и никому не звонил, ему тоже. Don’t call us, we’ll call you – такая схема. Я забочусь о тебе, а двое наших верзил отгоняют журналистов, – закончив, Желька сложила газеты пополам и бросила их на пол.

На следующий день Синишу тайно перевели из интенсивной терапии в пульмонологию, а вечером оттуда переместили в неприметный «Гольф», на котором его доставили в Дубраву^[2] и поселили в каком-то неплохом одноэтажном доме, о наличии которого в фонде недвижимости партии он даже не подозревал. В воскресенье, в день выборов, его семь раз вырвало, последний – в полпервого ночи, когда по телевизору объявили, что партия собрала меньше голосов, чем предполагалось по самым пессимистичным предвыборным прогнозам.

В понедельник утром, пока не переодевшаяся со вчерашнего вечера Желька еще крепко спала на разложенном кресле, Синиша тихо собрался, намереваясь явиться в центральный офис партии, чтобы объясниться и предложить дальнейшие шаги на муниципальном и государственном уровнях. В соседнем дворе закукарекал петух, как и каждое утро отчаянно надрываясь, словно он это делал в последний раз. В тот момент, когда Синиша уже было взялся за ручку входной двери, неожиданный голос из кухни заставил его вздрогнуть:

– Мне кажется, у нас уже достаточно проблем. И у вас, и у меня.

Сухощавый высокий тип с глубокими морщинами на лице стоял, прислонившись к посудомоечной машине, и смотрел на него с некоторым сожалением, протягивая длинный конверт с логотипом партии.

– Это вам. От шефа.

«Сиди где сидишь и не рыпайся. Жди моих дальнейших указаний. Теперь верни эту бумажку Звонко», – говорилось в письме, написанном, без сомнения, почерком премьера. Как завороженный, Синиша отдал его сухощавому, ожидавшему с зажигалкой наготове. Тот неподвижно держал горящий лист в руках до тех пор, пока пламя не коснулось его пальцев. Обжегшись, он уронил клочок бумаги в раковину и смыл его мощной струей воды.

– Господин Месняк, если вам что-то понадобится, я к вашим услугам, – процедил Звонко, изображая любезность.

– Так, и кто я теперь? Заложник или какого хрена?! – закричал Синиша с вызовом.

– Нет. Но если вы этого хотите – я с радостью исполню ваше желание.

Синиша быстро понял, что кричать не стоит.

– Мне нужна тетрадь и три тонких фломастера. Красный, синий и черный.

– Все это уже в вашей тумбочке. Я еще положил зеленый.

– Спасибо, – буркнул Синиша и пошел обратно в комнату. Вдруг он остановился и обернулся со злорадной ухмылкой:

– Еще хочу чевапчичи от Рахмана из Подсуседа.

– Большие? Маленькие? – отреагировал Звонко, словно он всю жизнь только и делал, что жарил чевапчичи.

– Это самое… Большие, двойную порцию…

– Лук надо? Айвар?

Если бы тем утром кому-нибудь пришло в голову поискать самого опустошенного человека на свете, он бы нашел его где-то в Дубраве стоящим перед раскладным креслом, с которого в этот самый момент поднималась сонная молодая девушка в помятой одежде. Освободив кончик волос из уголка губ, она спросила:

– Ты в порядке?

* * *

Коридор, белая дверь и лавка вдоль стены. Белая дверь. В юношеские годы, когда Синиша увлекался театром и поэзией, даже сам писал стихи, белая дверь в конце коридора была одним из самых частых мотивов в его творчестве. Белая дверь, закрывающая от мира, белая дверь, за которой скрываются верные и ошибочные диагнозы, приговоры, интриги, допросы…

Новая записка от премьера пришла только в пятницу утром:

«Завтра, полдень, штаб-квартира. Отдай бумажку Звонко».

Перед этой белой дверью в этом самом коридоре он сидел сотни раз, но такой страх, такую чудовищную неуверенность в себе он ощущал впервые. Было ясно, что именно он, не желая того, стал виновником поражения партии на столичных выборах. Всю неделю Синиша не получал никакой внятной информации, кроме газетных и телевизионных новостей, в которых вряд ли сообщали правду. По крайней мере все те новости, что он когда-либо до этого читал или смотрел, содержали в себе изрядную долю вранья. Он не имел ни малейшего представления о том, что знает премьер, что он об этом думает и что собирается делать. Синиша ежеминутно вытирал потные ладони о подлокотники кресла.

Премьер принял его в своем кабинете на удивление радушно, что не сулило ничего хорошего. Он встал из-за стола, протянул Синише руку и заключил его в свои объятия.

– Ну ты как, едрить твою налево? Как эти скоты сумели тебе так поднасрать? Тебе поднасрать?

– Шеф, я… – все еще заключенный в объятиях премьера Синиша попытался перейти к заготовленным оправданиям.

– Забей, забей… Сядь, выпьешь что-нибудь? Выпьешь что-нибудь?

У премьера имелся странный речевой тик: почти после каждой фразы он повторял два-три последних слова из нее. Заняв пост председателя правительства, он нанял пресс-секретаря, молодого человека, которому Синиша намекнул, чтобы тот потихоньку, крайне деликатно обратил внимание шефа на этот нюанс, моментально ставший мишенью для всех сатириков в стране. Бедное дитя, совсем зеленый выпускник факультета PR в Лунде, через месяц был уволен и отправлен обратно к папаше в Швецию. В Швецию.

– Нет-нет, спасибо, я только хотел сказать, что… – Синиша вновь попытался поскорее перейти к сути.

– Да перестань, не надо… – остановил его утешительно премьер, заправляя в брюки футболку-поло, вероятно только что купленную для какой-нибудь уикенд-фотосессии.

– Я все знаю, мне все ясно. Мы работаем над твоей историей целую неделю и уже вычислили двоих или троих, замешанных в этой подставе. В этой подставе. Банда действует одновременно с нами, все это время: как будто едет по параллельным рельсам. Понимаешь, я в этой профессии, можно сказать, с пеленок, поэтому корю себя за то, что не предостерег тебя. Есть – только дома, пить – только дома, а на публике – лишь целомудренный глоток, даже если это вода из водопровода, который ты только что сам торжественно открыл! Сам открыл.

– Шеф, там была только минералка, в большом стакане…

– Знаю, с кучей льда и тремя дольками лимона. Чтобы ты не почувствовал странный вкус, пока не выпьешь хотя бы половину. Мы все расследовали и все выяснили, можешь мне ничего не рассказывать. Ничего не рассказывать. Кстати, официантку изображала та же девка, которую тебе потом закинули на заднее сиденье, полуголую и укуренную в хлам. Все было просчитано до мелочей, мы в последний момент успели помешать нашей банде депортировать ее в Белоруссию на следующий же день. На следующий день.

Синиша понял, что ему лучше помолчать. Все его собственные соображения и выводы полностью подтверждались словами премьера. Было видно, что специальные люди блестяще выполнили свою работу. Премьер отвернулся к окну и продолжил заталкивать футболку за пояс брюк, хотя в этом не было никакой необходимости.

– Слушай, я тебе прямо скажу. Прямо скажу, – произнес он спустя полминуты. – Если я и видел в ком-то преемника… Или, черт побери, дельного политика для новой Хорватии, какой мы хотим ее видеть… Вот смотри, ну что ты сразу хмуришься, я до сих пор все это вижу, и тебя там… Но сейчас тебя конкретно слили. Ты потерял бдительность. Потерял бдительность. Я виноват не меньше тебя. Если бы ты только знал, что мне пришлось сделать за эти семь дней, чтобы хоть немного все подчистить – да я горы свернул – если бы ты знал, ты бы плакал здесь сейчас, плакал.

– Шеф…

– Погоди, погоди. Погоди… Городские выборы мы просрали, это ты, наверное, знаешь, мне теперь придется бодаться с этим глухим пьяницей по поводу коалиции, по поводу коали…

– Шеф, если есть какой-нибудь способ, какой-нибудь способ…

– Заткнись, твою ж мать, помолчи немного! Ты что, поиздеваться надо мной пришел? Я знаю, что ты молчишь неделю и хочешь мне в пять минут все выложить, но прояви немного уважения, немного уважения! Я три дня придумывал эту речь, дай мне ее наконец договорить. Наконец договорить.

Синиша опустил голову и молча уставился на ножку рабочего стола премьера.

– Ты молодец, у тебя есть талант и будущее в политике, и я не хочу тебя потерять, – медленно продолжал премьер. – Я не хочу, чтобы ты через несколько лет оказался моим конкурентом, мне важно, чтобы ты был моим соратником. И союзником. Но нам придется убрать тебя на какое-то время. Какое-то время. Пока вся эта буча не уляжется, пока мы тебя не очистим и не отмоем от всего этого дерьма.

Синиша знал, что так будет. Он был готов услышать эти слова и повиноваться воле премьера. Прямая дорога уперлась в поворот, за которым его ждет… что? Место помощника архивариуса в Лексикографическом институте? Секретаря в Министерстве сельского хозяйства? Специалиста по… горизонтальной дорожной разметке?!

– Слышал когда-нибудь про Третич?

Поворот, которого ждал Синиша, все же оказался круче, чем он мог подумать.

– Третич? В смысле остров?

– Остров, остров.

– Не знаю… Ну, из кроссвордов только. Двенадцатое по горизонтали, шесть букв: «наш самый удаленный населенный остров». Все, больше ничего.

И пока премьер стоял, продолжая задумчиво глядеть в окно, Синиша вдруг почуял недоброе.

– В следующий понедельник ты отправляешься на юг. Послезавтра правительство назначит тебя своим поверенным, и я хочу, чтобы ты весь свой неоспоримый организаторский потенциал направил на создание органов местной администрации и самоуправления. И самоуправления.

– На острове?! Шеф, я никогда…

– Синиша, я правда не вижу другого выхода. Наш мандат действует еще два года, потом будут выборы, и пока не пройдут эти выборы, нам придется держать тебя в стороне. Чтобы все всё забыли, понимаешь? А потом, потом настанет твой час. Твой час. Либо же ты свободен, ты можешь выйти из партии, и тогда сам решай, чем заниматься. Но я тебе сказал, совершенно искренне, ты мне нужен, и я хочу, чтобы ты остался в нашей партии и в политике. В политике. Пойми, я не пытаюсь от тебя избавиться, наоборот. Но я вижу, что тебе нужно немного отдохнуть и поднабраться опыта. В данной ситуации Третич как будто создан для тебя. Создан для тебя.

– Шеф, извиняюсь, но вы что-то сказали про два года. Два года…

Не успел он договорить, как по всему телу у него пробежали мурашки. Но вместо того, чтобы снова упрекнуть Синишу в передразнивании, премьер посмотрел на него, как любящий отец смотрит на сына.

– Правильно. И?..

– Я имею в виду, когда я закончу на юге, на этом Третиче, это займет месяц-два, самое большее – три, что тогда? Чем я буду заниматься оставшееся время?

Взгляд премьера в этот момент перестал быть взглядом любящего отца. Он стал еще более мягким, еще более понимающим – так обычно дедушки смотрят на внучат. Он взял со столика тонкую потрепанную папку и медленно протянул ее Синише. Заметно побледневшие буквы на обложке складывались в слово «Третич».

* * *

Желька неподвижно лежала на спине и смотрела в потолок. Она пыталась вспомнить название то ли фильма, то ли сериала, в котором пара занимается любовью и мужчина постоянно просит, чтобы женщина ему в это время что-нибудь говорила. А она не может, ей не до разговоров: она хочет заниматься тем, ради чего она здесь, голая и возбужденная, – но он продолжает настаивать. Когда он просит ее в пятисотый раз, она выдает: «Красивый у тебя потолок!» И мужчина наконец достигает кульминации. От звука ее голоса, который он с таким трудом выклянчил.

Синиша достиг кульминации добрых полчаса назад. Придя в себя, он теперь тоже глядел в потолок. Но в отличие от Жельки не молчал, а, наоборот, говорил, говорил, говорил…

– …В общем, он так и не рассказал мне, кто эти суки, никаких имен, фамилий, ни хрена – он просто запихнул меня на этот гребаный остров, чтоб его вместе с островитянами, и только когда я сказал: о’кей, о’кей, я поеду, не вопрос – он решился открыть мне, как он выразился, «самую сокровенную тайну Хорватии». «Да пошел ты со своей тайной», – думаю я себе, а он стал рассказывать о том, как за прошедшие десять лет правительство отправило на юг одного за другим семерых своих поверенных, но ни один из них не сумел ничего сделать. Эти идиоты не хотят там никакой власти, ни своей, ни чужой, им ничего не надо, мы все им на хрен не сдались – и вот теперь я должен поехать туда к ним, организовать им партии, выборы и местную администрацию. Я в принципе думаю, что это задачка максимум на три месяца, но вот фигня, как так вышло, что за десять лет никто не смог ничего сделать? Вот этого я не понимаю, что-то здесь не так. Но, хули делать, наказание есть наказание – придется отработать. А если я все сделаю за три-четыре месяца, хорошо, за полгода – это ведь наверняка для него будет слишком быстро. Куда он меня тогда приткнет? Заместителем в какую-нибудь дыру типа пожарного сектора? Ёлы-палы, какой же я тупой, какой дебил! Шлюха подносит мне ведро минералки с половиной сезонного урожая африканских лимонов… Идиот… А представь, вот просто, блин, представь, что у меня ни хрена не вышло, что эти далматинские аборигены перехитрили меня и все у них осталось по-старому. Мне же стыдно будет возвращаться, понимаешь? А такое, блин, вполне возможно: семерых до меня они уже свели с ума – я смог дозвониться только троим, но и те молчат в тряпочку, а седьмой вообще исчез к хренам. У него не было ни семьи, ни знакомых, понимаешь, поэтому теперь ни одна живая душа понятия не имеет, куда он делся с этого Третича, Торчича, Дрочича или как там его… Боже мой, а может, его там просто стукнули по башке и утопили…

Синиша несколько секунд напряженно молчал, потом повернулся к Жельке:

– А ты, яблочко мое кипарисовое, что обо всем этом думаешь?

– Шикарный у тебя потолок! – в ту же секунду выпалила Желька, будто все это время ждала подходящего момента.

– Чего?! Потолок?!? Я… Я… Твою мать, через пять дней я еду в жопу мира! На остров, где не ловят рыбу, не разводят скот, не выращивают виноград, где вообще ни хрена нет! Только кучка идиотов, которых я буду дрессировать! А ты восторгаешься потолком! Гребаным потолком, белым потолком, обычным сраным белым потолком! У тебя, подруга, кажись, проблемы, причем в сто раз серьезнее, чем у меня. Это тебя надо было на юг отправлять, а не меня!

* * *

Синиша никогда в своей жизни не видел такого маленького парома. На палубу, пожалуй, влезло бы около пятнадцати автомобилей, но никто не смог бы из них выбраться. Звонко, этот специалист по чевапчичам из Дубравы, молча довез его на «Ауди» с кондиционером до побережья, занес на паром все его четыре сумки, поставил их в капитанскую рубку, а напоследок достал из багажника и протянул ему модный зонт премьера. Моросил косой колючий дождь.

– Вот, возьмите, – сказал он. – Шеф не будет сердиться, он даже не заметит. Мы всегда возим в багажнике две штуки, на случай если один где-то потеряется: он забудет или мы.

Пока Синиша возился с чехлом от зонта, Звонко протянул ему руку:

– Ну… Надеюсь, мы скоро увидимся.

– Да. И я, – усмехнувшись, буркнул Синиша.

Когда он взобрался по крутым узким зеленым ступенькам на верхнюю палубу и посмотрел в сторону берега, он вновь увидел Звонко, который сложил ладони рупором:

– Первым идет Первич, потом паром пристанет к Вторичу, где вас ждет какой-то Тони! У него есть катер, он отвезет вас на Третич!

Глуповатое лицо, выглядывающее из-под клетчатого зонта, покачивалось вверх-вниз, вверх-вниз, пока темно-синий «Ауди» не скрылся за первым поворотом в направлении Загреба. На верхней палубе парома имелась короткая барная стойка, которую от капитанского мостика отделяла ветхая, проеденная червями дверь. Перед ней стояли два стола, за которыми сидели шестеро мужчин и бабка в черном. Может быть, они молчали и до этого, но за все четыре с половиной часа с того момента, как вошел Синиша, и до прибытия на Вторич они не проронили ни слова. Только один усатый дядька спустя полчаса, что Синиша стоял перед баром, вглядываясь в пространство за ним, обратился к нему неожиданно высоким голосом:

– Цево хуоцете? – спросил он, протискиваясь через узкую дверку, ведущую в помещение позади бара.

Синишины брови изогнулись в виде двух мохнатых знаков вопроса.

– Хуоцете мож цево-нить выпить? – исправился усатый в первый раз, потом коротко откашлялся и произнес официально и торжественно, как в какой-нибудь оперетте: – Не изволит ли господин чашу своего любимого напитка?

– Э-э-э… Пива бы какого.

– Бика-Кова, эт наверно японско, його нет. У нас есь туокмо местные биры. Хеникен, гезер, гинес, кликени, милоуки, бравария…

– «Гиннесс»? Здесь, у вас?

– А вы ишшо пойдите и попруобуйте спросить снаружи!

– О’кей, о’кей. «Гиннесс», пожалуйста.

Усатый быстро достал из холодильника три бутылки настоящего «Гиннесса», поставил их вместе со стаканом на барную стойку и положил рядом открывалку.

– Смогёте соами? Коль цево надо – зовите.

Сказал, как узлом завязал. И сел обратно за стол рядом с бабкой. Чтобы дальше молчать. Молчал и Синиша. Делая вид, что не смотрит, он на самом деле следил за их лицами в отражении сильно потемневшего от времени зеркала, на котором красовалась бледная надпись: «Пей мало, пей хорошо!». «Каменные гости», – подумалось ему. Его охватило желание показать Жельке, дуре эдакой, этих людей или хотя бы описать их. Когда он откупорил третью бутылку, усатый встал, вынул из холодильника еще три, поставил их на барную стойку, молча кивнул и вернулся за стол. Спустя три часа морского путешествия у Синиши здорово разболелись ноги. Но единственное место, куда бы можно было присесть, располагалось за спиной у траурной бабки, за столом с другой троицей молчунов. Там ему сидеть не хотелось. Если бы он знал, что кто-то из них с Третича, может быть, он бы и заговорил с ними, а так… Еще в Загребе он пытался морально подготовиться к вероятному неприятию и игнорированию со стороны местных. Он подготовился основательно, а после пары бутылок пива дело должно было бы пойти на лад. Однако теперь, когда он выпил четвертый «Гиннесс», а паром, не подобравший новых пассажиров, отлепился от Первича и пошел, вероятно, в направлении Вторича, он совершенно не представлял себе, как пробить этот лед, как изобразить открытость и простоту, чтобы завязать беседу с каменными гостями. Да, собственно, и зачем они ему? Ему главное как-то добраться до Третича, и, если бог даст, уже к Рождеству он, действуя с холодным расчетом, сумеет организовать эти чертовы выборы и вернется домой. Опять же к Жельке… Боже мой, кто знает, какие там потолки, на этом сраном островке? Черные, покрытые плесенью, с белеющими каплями, которые дрожат над кроватью, до тех пор пока, оторвавшись, не упадут на ледяную простыню? Может, пойти немного поболтать с капитаном? Сделать вид, что пришел взять что-то из сумки, и потихоньку начать разговор об осенней погоде, познакомиться, спросить о его работе и так далее… Хотя что он? Он, может, и неместный, просто работает на этом маршруте.

От мыслей его оторвал печальный гудок теплохода, после которого вибрация под ногами стала быстро смягчаться. Он отошел от барной стойки, сделал шаг и, покачнувшись, чуть не упал. Усатый улыбнулся правым уголком губ. Синиша потянулся за кошельком, но бармен замахал пальцем, поднимаясь ему навстречу.

– Муожете взять и энту шесту, – сказал он, протягивая ему с бара последнюю неоткрытую бутылку «Гиннесса».

– Там, куды грядете, оне пьют туолько штрельско.

– Извините, не понял?

– Туокмо штрельско, уно фистер, фюстер, как-то так си кьяма.

Синишин взгляд заставил усатого вновь попытаться активизировать словарный запас из казино «Эспланада», где он в свое время дослужился до должности помощника крупье, но потом его карьера резко полетела под откос, се ля ви.

– Австралийское пиво, господин. Там пьют только австралийское… – объяснил он, глумливо выделяя слово «австралийское». Левая бровь Синиши из вопросительного знака превратилась в мохнатый восклицательный, но его голова все же рефлекторно закивала, как будто все поняла.

– Йо воам вынесу борсетты, – сказал бармен и исчез за барной стойкой.

– Не нужно, не беспокойтесь… – попытался остановить его Синиша, но в этот момент тыльной стороны его ладони мягко коснулись темные холодные костлявые пальцы траурной бабки. Она молча смотрела ему прямо в глаза, мягко и тревожно, но в то же время строго, как матери смотрят в глаза сыновей, уходящих на войну. Он вспомнил свою тетю и на мгновение ощутил угрызения совести оттого, что он перед отъездом не навестил ни ее могилу, ни могилу своих родителей. Бабка разжала его пальцы, положила ему на ладонь четки и загнула их обратно. Потом, также не сказав ни слова, слабыми медленными шагами она направилась к выходу, не переставая креститься. Синиша посмотрел на черные пластмассовые четки в одной руке и на неоткрытую бутылку пива в другой, затем положил и то и другое в карманы куртки, удивленно пожал плечами и огляделся. Все уже ушли, поэтому он тоже вышел на палубу. Лил дождь, направляемый порывами ветра. Синиша вернулся за забытым зонтом, но не нашел его. На капитанском мостике не было ни души, отсутствовал и его багаж. Он тихо выругался, застегнул куртку, поднял воротник и осторожно вышел. Самый крупный населенный пункт Вторича едва виднелся из-за дождевой завесы, а на причале стоял какой-то костлявый тип в заношенном рыбацком плаще и в брюках, которые явно были ему коротки. У его ног стояли Синишины сумки, и он широко и радостно размахивал руками. В левой он держал раскрытый зонт премьера, а в правой – табличку, на которой большими буквами было написано «ПОВЕРЕННЫЙ!», а ниже, маленькими буквами: «Тонино => катер => Третич!»

* * *

Дождь становился все сильнее, поэтому поверенный поспешил залезть в небольшую каюту. Из-за своих размеров она была не слишком удобной, но с первого взгляда в ней была заметна какая-то аскетичная надежность, именно так какой-нибудь неискушенный человек с континента мог бы представить себе каюту своей первой яхты.

– Красивый у вас катер! – крикнул Синиша Тонино, а тот, широко улыбаясь, крикнул с кормы в ответ: «Спасибо!» – и сделал жест, который должен был означать «одну минуту, я сейчас подойду». Большим и указательным пальцами он легко придерживал штурвал и, глядя поверх палубы и носовой части, медленно отводил катер от причала острова Вторич. Когда судно закачалось на первых волнах в открытом море, Тонино взял в руки канат и обмотал его вокруг двух деревянных столбиков, чтобы закрепить штурвал. После этого он снял плащ, повесил его на дверь каюты и сел напротив Синиши:

– Автопилот, хе-хе… Ну, теперь мы наконец можем познакомиться и поговорить как два белых человека. Нравится вам катер, а?

– Да, он, как бы это сказать… Это пасара, да?

– Хм, нет, не совсем. Скорее разновидность лейта, но не забивайте себе этим голову. На Третиче все равно все называется другими именами. Гаэта, гаэтон, гаэтона, гаэтин… «Аделина», например, – это гаэтона.

– Кто?

– «Аделина», этот катер. Гаэтона.

– А!

Они помолчали несколько секунд, потом Синиша решил дипломатично начать:

– Могу я задать вам один вопрос, возможно, немного личного характера? Так сказать, не в бровь, а в глаз.

– Конечно, задавайте, пожалуйста! – улыбаясь, с готовностью откликнулся Тонино.

– Как бы это сказать, чтобы вас, не знаю, не обидеть.

– Боже, к чему это все? Спрашивайте! В конце концов, вы – власть, разве не так?

Синиша посерьезнел. Вот быдло далматинское, сразу провоцирует.

– Хотя ладно, прошу прощения, наверное, еще все-таки слишком рано. Скажите, сколько еще до Третича?

Тонино посмотрел на часы, висящие на стене. Время было где-то час дня с небольшим, но часы показывали десять минут восьмого. При этом они не стояли: секундная стрелка методично отсчитывала секунды какого-то своего личного часового пояса.

– Ну, если с морем и погодой не произойдет серьезных перемен, то… думаю, часа четыре, не больше.

– Сколь… Чет… Четыре!? – вскрикнул Синиша.

– К сожалению, это так. Третич находится не за ближайшим углом, да и «Аделина» уже не в цвете молодости. Зато она непотопляемая. Не волнуйтесь, время быстро пролетит.

– Четыре часа… Четыре часа от чего, от Вторича?! Скажите, вы когда-нибудь интересовались, почему им там, в Загребе, так важно, чтобы в этих глубочайших, простите, ебенях появилась местная власть?

– Боюсь, господин поверенный, что именно с этим вопросом вы будете чаще всего сталкиваться в ближайшее время…

– Слушайте, Тонино… Можем перейти на ты? Отлично. Так вот, я все-таки задам тебе тот вопрос, который хотел. Можно?

– Разумеется.

– О’кей, э-э-э… Спрашиваю: где ты научился так говорить? В смысле, я бывал на наших островах, слышал три сотни диалектов, два или три из них даже понимаю. Плюс я слышал, хоть и немного, как говорили те на пароме…

– А, это первичане и вторичане…

– Да неважно. Кто бы они ни были, они говорят на каком-то диалекте, каком-то своем наречии, не знаю. А ты… блин, ты выражаешься как какой-нибудь министр! Что, на Третиче все так разговаривают?

– Я стараюсь. Ведь человеку всю жизнь пристало трудиться, – ответил Тонино, страшно гордясь тем, что он так чисто и правильно говорит на литературном хорватском языке.

– А у остальных… с этим как?

– Ну как тебе сказать… Я более чем уверен, что тебе понадобится переводчик. Я бы даже сказал, он будет просто необходим.

Неожиданное предложение повисло в воздухе, под потолком каюты, и закачалось в неправильном ритме высоких морских волн. Синиша представил себе на секунду лицо премьера, сморщившееся над телеграммой: «СРОЧНО НУЖЕН ПЕРЕВОДЧИК ТРЕТИЧСКОГО ТЧК БЕЗ ГОНОРАРА НЕ СТАНЕТ ТЧК ПОВЕРЕННЫЙ СИНИША». Вот это был бы номер! «Ничего, я их заставлю говорить, никому не позволю вешать мне лапшу на уши, – решил Синиша. – Они мне все наизусть закон о выборах читать будут!»

– О гонораре не беспокойся, – прервал ход его мыслей Тонино. – Соответствующие договоренности были достигнуты еще при третьем поверенном. Каждый месяц на мой счет приходит фиксированная сумма. Не бог весть что, но тем не менее. И хотя уже давно не было поверенных, правительство продолжает мне регулярно высылать деньги сюда, на Вторич. Даже если ты откажешься от моего предложения, гонорар все равно будет приходить еще какое-то время.

– А ты этот третичский диалект знаешь в совершенстве?

– Цьто думать, я ж соам трецицьуон! Отец муой трецицьуон, анке мати моя была, покуойна. Тут я родиусе, тут я танта вита! – оттарабанил на одном дыхании Тонино, а его широкая улыбка была как бы восклицательным знаком в конце фразы. Вдруг он резко поднялся, натянул плащ и вышел на корму. Некоторое время он смотрел прямо по курсу, затем ослабил узел на канате, слегка повернул штурвал вправо и вновь привязал его. Синиша сидел в задумчивости. В этот момент его задание, это страшное наказание за неосторожность и греховный помысел, представилось ему в довольно сносном свете. И этот тяжелый южный ветер, и этот странный остров, и Тонино, которому «пристало трудиться», и вся эта история вдруг приняли бледные очертания увлекательной авантюры, в которой не каждому дано поучаствовать. Да, все это, пожалуй, даже здорово! Он вспомнил о бутылке пива в кармане и вытащил ее на стол. Тонино как раз возвращался в каюту.