Текст книги "Восьмой поверенный"

Автор книги: Ренато Баретич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Синиша отчетливо слышал тиканье наручных часов. После первого собрания на Пьоце свое рабочее время (с девяти до часу и с четырех до семи) он стал проводить в офисе поверенного на втором этаже Зоадруги, бывшей третичской школы – длинного узкого двухэтажного строения, стоящего на краю деревни, за Супольо. Внизу, в двух бывших классных комнатах, расположился магазинчик, в котором продавали то, что каждую пятницу привозили итальянские контрабандисты, получающие деньги от Бонино, вернее, от его Фандэйши. В магазине можно было купить все что угодно по цене ниже себестоимости, а заведовал им Эсперо Квасиножич, по прозванию Барзи, – чрезвычайно неторопливый дедок лет восьмидесяти. Его движения были медлительны, но мозг работал так же бодро, как и в молодости, поэтому никому даже не приходило в голову заменить его кем-нибудь порасторопнее, несмотря на то что Барзи выписывал квитанции по несколько минут, а заказы на следующий приезд итальянцев – и того дольше: сначала на третичском, потом на итальянском. Перед входом в Зоадругу росли четыре бугенвиллеи, в кроны которых вплеталась виноградная лоза. Здесь, в освежающей тени деревьев, за длинным четырехметровым деревянным столом третичане проводили свой досуг. По краям столешницы через каждые двадцать сантиметров были вделаны открывалки класса люкс: подставляешь бутылку, слегка дергаешь ее вниз – и порядок. Барзи, собственно, подавал здесь только бутылочное пиво: еще в конце семидесятых он решил, что ему гораздо проще собрать вечером крышки и поставить пустые бутылки обратно в ящики, чем заморачиваться с жестянками и таскаться с полными мешками к Стармице – бездонной яме, в которую третичане испокон веку сбрасывали мусор и до сих пор не заполнили ее. Кроме того, большинство мужчин предпочитали пиво в бутылках, «ботлд биа», пиву в банках, «кэнд биа».

Тихий галдеж собравшегося перед Зоадругой общества никак не мешал Синише: он его просто не слышал. Кабинетом ему служила учительская в противоположном конце здания, окна ее выходили на кладбище и виноградники. О том, что снаружи есть жизнь, Синише время от времени напоминали небольшие стада овец и коза, которая, ведомая какой-нибудь бабушкой, а то и сама по себе, проходила по тропинке через виноградник или пробиралась между крестами, после чего исчезала за холмом, уходя вглубь острова. Вечером он наблюдал, как она возвращается. Все остальные помещения на этаже были закрыты, на одной из дверей висело аж два замка. «Система двойной изоляции» – именно так в одной из заметок Синиша описал свое положение: на острове он не только оказался изолирован от остального мира, но и сами местные жители изолировали его от себя, поместив в эту часть здания. В долгие пустые часы ожидания, что кто-нибудь все же вступит в одну из двух партий, сменившегося позже надеждой на то, что будет создан второй независимый список, поверенный поначалу развлекал себя написанием заметок о своей работе, потом стал играть на ноутбуке, иногда просто смотрел в окно, пока наконец не начал записывать третичские истории и собственные впечатления. Помимо незаконченной «Бонино и Тонкицы» он до этого написал еще одну, тоже незаконченную, заметку «Гуманитарная мафия»: об итальянцах, которые по пятницам привозят сюда провиант по заказу местных иногда на одном, а чаще на двух глиссерах. Он подробно описал их внешность и поведение, но еще лучше, в красках, – их отношения с хорватской береговой охраной, которая с ними тоже по-своему торговала. Полицейские пропускали небольшие партии контрабанды на мирный Третич в обмен на сведения о криминальных рыбах покрупнее, а также о браконьерах в хорватских водах. Да, отличный получился рассказ. Синише захотелось перечитать его и написать достойный финал, но тут раздался хорошо знакомый стук в дверь: тук! тук-тук!

– Входи, Тонино, – произнес он усталым голосом.

– Повери, у меня две новости. Как это обычно говорят, хорошая и плохая, – выпалил Тонино, даже не поздоровавшись.

– Да? – равнодушно ответил Синиша, не отрываясь от компьютера.

– С какой начать? – продолжал Тонино в восторге оттого, что ему впервые в жизни подвернулся случай поучаствовать в этом анекдотическом диалоге.

– Ну, давай сначала хорошую, хотя я понятия не имею, что здесь может…

– У нас есть второй список! – воскликнул, сияя, Тонино.

– Да ладно! Серьезно?! – обрадовался поверенный и наконец повернулся лицом к своему ближайшему соратнику. – Второй список? Второй список независимых кандидатов для проведения выборов?

– Точно!

– Ё-моё, это же офигенно! А чей? От кого, кто его подал?

– Селим Ферхатович, – все так же радостно отвечал Тонино. Синиша вдруг весь обмяк.

– Тонино… Дорогой мой переводчик… Я бы даже сказал, господин государственный переводчик… Ты что, тоже взялся меня подкалывать? А? Какой, блин, еще Сезим? Ахалай-махалай, сезам, откройся!?

– Не Сезим, а Селим. Селим Ферхатович. Пришлый. Вообще, он босниец, а к нам попал год тому назад. Первое время случались недоразумения, но он быстро освоился.

Поверенный выпрямился в кресле и уставился на трещину, зиявшую в стене чуть пониже подоконника. Оба молчали с полминуты.

– Ладно, – произнес наконец поверенный, а оставшийся ни с чем «Настоящий Синиша» смиренно прошмыгнул мимо Тонино и нырнул под дверь. – Этот Ферхатович, я так подозреваю, и есть плохая новость? Или есть что-то еще хуже?

– К сожалению, есть. Он сказал, что выставит свой список только в том случае, если ему разрешат объединиться в предвыборную коалицию с TIIL Бартула.

– Повтори-ка еще разок, Тонино…

– Хм-м, я говорю, что Ферхатович не станет выставлять свой список, если ему не будет позволено объединиться с его единственным противником еще до выборов.

Синиша уже сбился со счета, сколько раз за эти полтора месяца он думал, как хорошо было бы сбежать с Третича, послать все к черту и вернуться к привычной загребской жизни. Но каждый раз он возвращался к тому, что ни о какой привычной жизни в таком случае не могло быть и речи. Он потеряет остатки своего авторитета в партии, а шеф в лучшем случае задвинет его в самый темный угол – и тогда все эти пятьдесят дней здесь насмарку… Перейти в другую партию, к союзникам или конкурентам, тоже представлялось сомнительным предприятием: даже если бы его кто-нибудь взял, закрыв глаза на эту злосчастную аферу, то на какую должность? Уж точно не для чего-то ответственного или хотя бы номинально важного… Что бы он ни сделал и куда бы ни сбежал, это только усугубит ситуацию. Так что…

– О’кей. Скажи, пожалуйста, какую игру затевает этот твой Али-Баба из Боснии? – спросил он после долгого молчания.

– Ох, я бы и сам хотел это знать. До сих пор он сидел тихо. К нам он прибыл сразу после окончания мандата твоего предшественника, седьмого повери, и… Погоди, сразу после или незадолго до… Хм-м…

– Эй! Слышь, Тонино! Алло! – поверенный испуганно выскочил из кресла. – Эй, не вздумай мне тут сейчас погружаться в эти свои пучины, в данной ситуации только этого не хватало. Слышишь меня? Ты слышишь, мать твою?!

– Разумеется, слышу. Что с тобой?

– Ничего, сорри, извини. Скажи, а когда можно будет зайти на огонек к этому боснийцу?

– Что до меня, то я готов хоть сейчас.

Они вышли из кабинета минуту спустя, но потом простояли добрую четверть часа на лестничной площадке между первым и вторым этажами: ведь раньше здесь была школа, в которую когда-то ходил Тонино, – так что погружения в воспоминания избежать не удалось.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Селим

Третич, прежде всего его населенная западная часть, отдаленно напоминает перевернутую вверх ногами букву «е», чья поперечная черточка чуть-чуть не достает до кончика широкой внешней дуги. Этот кончик – по сути скала, образовавшаяся под постоянным натиском волн, накатывающих с открытого моря – когда-то назывался просто Арта, а теперь Кейп-Арта. На ее вершине находится маяк, «Лайтерна», а верхние ветки растущих за скалой сосен почти достают до его входной двери. Кончик же самой поперечной черты, как это ни странно, своего названия не имеет, зато весь мыс целиком называют просто Чиорта. От кончика Чиорты под водой тянется высокий риф под названием Пиорвый Мур, а метров через пятьдесят он соединяется с «дугой», благодаря чему в защищенную от ветра гавань могут зайти только суда с осадкой менее метра, а во время отлива это не удается сделать даже им. Единственное абсолютно безопасное место для причаливания и есть гавань, а наличие рифа и мелководность бухты, расположенной за ним, как раз и стали причиной того, что Третич никогда не являлся объектом стратегической важности. В небольшом слабо защищенном от ветра пространстве между Чиортой и Кейп – Артой, перед рифом, на день или два мог бы кое-как укрыться от бури корабль побольше, но в саму тихую гавань проходили только легкие лодки с минимальной осадкой и практически плоским дном, какие третичане строили испокон веку – гаэты, гаэтоны, гаэтины… Закругленная мелководная бухта и крошечный, едва различимый даже на самых точных профессиональных морских картах риф Пиорвый Мур – вот главные виновники того, что Третич остался островом без истории. За несколько столетий здесь побывали венецианцы, французы, англичане, австрийцы, итальянцы и югославы, но никто из них так и не смог придумать, как без особого ущерба сделать риф пониже, а бухту поглубже – и превратить это благословенное место в стратегический пункт, дающий контроль едва ли не над пятой частью Средиземноморья. Югославы старались больше всех: они даже заложили в Пиорвый Мур несколько центнеров взрывчатки, – но когда во время триестского кризиса они решили ее активировать, на поверхности моря появилось лишь несколько пузырей, как будто море слегка «пиорнуло», сам риф при этом остался цел и невредим.

И вот на этот-то остров Третич в один прекрасный день, без приглашения и предупреждения, прибыл Селим Ферхатович. Его привез пятничный итальянский глиссер, с собой у него была большая сумка и документ – гарантийное письмо, выданное предъявителю оного, а внизу стояла подпись Бонино. Третичане выделили пришельцу пустой дом покойного Йоландо Смеральдича на северном склоне Перенего Мура рядом с тропинкой, проходящей через густой бор и соединяющей порт с маяком на Кейп-Арте. Раз Бонино хочет спрятать этого типа именно здесь – ладно, но пусть это будет подальше от них. Босниец приложил немало усилий, чтобы найти общий язык с островитянами, но у него плохо получается, да и они не идут на контакт. Они до сих пор относятся к нему очень настороженно и не могут до конца понять, кто он такой: безбашенный авантюрист или же завзятый враль, каких мало.

(ПРОДОЛЖИТЬ, РАЗВИТЬ, ПОЯСНИТЬ, НАПИСАТЬ О СЕЛИМЕ ПОДРОБНЕЕ, ВСТАВИТЬ ЦИТАТЫ ЭТОГО КАДРА! РАССПРОСИТЬ ТОНИНО, ЧТО ОН ЗНАЕТ!)

* * *

– Вы, значит, шутки шутите, решили немного поразвлечься?

– Та не-е, брат, какий щутки? Мине просто в кайф общаться с оптимистом, – ответил поверенному Селим с характерным выговором, порой проглатывая целые слоги, как будто он только вчера покинул родной городок Фойницу в центральной Боснии, если он действительно там родился. – А раз уж ты заговориль о развлеченях, знащь анекдот, где Муйо звонит вечером Фате, она в постели, берет трубк, а он ей: «Фата, приду поздно – мы с Хасо в парке развлечений!», она кладет трубк, поворачивается на другой бок и грит: «Хасо, представлять, звонил Муйо, сказал, щто вы с ним в каком-т парке».

Несмотря на то что анекдот уже давно оброс густой бородой, на лице Синиши нарисовалась улыбка – очевидно, не последнюю роль здесь сыграла манера Селима рассказывать.

– Во-о, вищь, я ж те говорю. Улыбнулся – и все путем. Я и Мейджору сто раз повторял: брата-ан, ну подыми верхнюю губу: она ж у тя под носом, нос упирается в лоб, а за лбом-т у тя мозг, все взаимосвязано, ну. Ты мож быть серьезный, как пророк, но быть таким дольш трех дней – вредно. А он, собака, все серьезный и серьезный. Ну и гиде он теперь?

– Прошу прощения, а кто этот господин, которого вы упомянули? – спросил Тонино. Синиша, к этому времени уже сильно повеселевший от выпитой сливовицы («Ка-ак откуд ракия, итальянцы те сюда щто хошь привезут!»), весело взглянул на него одним глазом.

– Слущ, кто такой Мейджор?! – взорвался Селим. – Джон Мейджор, парень! Премьер бывши, Великобритани! Да я ж те рассказывал, да-да, тебе! Когда меня депортирали с Кореи, я приехаль в Лондон и работаль там в маркетинговом агентстве «Сачи энд Сачи», а они как раз разрабатываль кампаню для тори, тамошнего консервативного крыла. Вот мне и поручили са-амое сложное – как раз так работать с Мейджором, щайтан его забери… Да я те сто процентов рассказывал, щито ты выкобениваешься?

– Селим, давай оставим эту историю до следующего раза, – произнес заплетающимся языком Синиша. – Вообще я хочу сказать, что это все очень здорово, как ты тусовался с этим Майором. Тьфу ты, с Мейджором! Джоном Мейджором… И этот бан Младен, Карл Младен, ну этот… Ну чувак, который собирается долбануть по Вашингтону пассажирским самолетом, это тоже отличная история, ее было бы неплохо продать Голливуду…

– Не по Ващингтону, а по Ню-Йорку, друг, а чувака звать Усама бен Ладен. Он мине об этом сам рассказывал, мы встречались в Эр-Рияде, а потом как-т раз в Бильбао я грил с одним из его людей. Я доложил об этом во все инстанци, – но, блин, вы ж политики, вы ж никого не слушате. А Усама тот еще фрукт, он это сделайт, от увидите.

– Ничего, мы сами с усами, а о политике можешь мне не рассказывать – посмотри, где я из-за нее очутился. Знаешь что… То, как ты сбежал из тюрьмы в Коп… Копенгагене, – это, конечно, круто, а уж то, как… да в общем-то все, что ты рассказал, – это высший класс… Но сейчас я хочу задать тебе серьезный вопрос, врубаешься? А ну поклянись, это самое… в глаза мне смотри: ты что, правда трахал певицу Северину? Нет, вот прям в натуре? Или ты сейчас трахаешь мозги мне и нашему бедному молодому островитянину?

– Я-я? Режь меня от тут, еси я совраль, – провел Селим указательным пальцем по горлу. – Дело было в Бельгии, на гастролях, можь у ней сам спросить.

– Все понятно. Список твой, как ты понимаешь, я отклоняю. Мне тоже в кайф, а уж я-то в кайфе понимаю, но это переходит все границы. Смекаешь? Северина – это Северина, а политика – это политика. Андэстуд? Вообще-то я такую музыку не слушаю, она мне, я бы сказал, противна, но…

Синиша даже не почувствовал, как Тонино мягко подхватил его под мышки и помог подняться из-за сучковатого стола в небольшом саду перед домом Селима. Горячий южный ветер набирал силу, и им нужно было торопиться, чтобы успеть домой до дождя.

* * *

Зимнее солнце, пряча последний теплый лучик, медленно садилось за склон погружавшегося в темноту Перенего Мура. Во главе длинного стола перед Зоадругой сидел поверенный, а справа от него – его верный оруженосец и переводчик. На противоположном конце трое стариков энергично сражались в карты, не обращая ни малейшего внимания на разливающуюся в воздухе прохладу. Партии разыгрывались стремительно, непосредственно сама игра занимала гораздо меньше времени, чем громкие перепалки в перерывах. Ругались всегда одни и те же два деда, а третий – продавец Барзи – самый старый из них, опустив глаза, молча подсчитывал очки: всем своим видом он давал понять, как ему неловко, как он сам опечален тем, что все время выигрывает. Синиша уже полчаса наблюдал за процессом, глядя то на игроков, то как бы сквозь них. Наконец он тихо сказал Тонино:

– Ты только посмотри на них! И после этого они вешают мне лапшу на уши по поводу того, что политические партии их поссорят, «мои» партии и «мои» списки! Ё-моё, да они каждый божий день сидят здесь, перекидываются в картишки и орут так, как будто готовы друг друга поубивать.

Тонино улыбнулся и молча пожал плечами.

– А самый прикол в том, что выигрывает всегда Барзи, а этот его кореш начинает потом гнать на третьего. Каждый день их здесь вижу, и всегда одно и то же, каждый день… Постоянно именно эта троица. Мне кажется, что они все время повторяют одни и те же слова. Да даже не слова, они, блин, целые фразы повторяют! «Цой кенса, нахе кенсу» – эта присказка целыми днями вертится у меня в башке, а я даже не понимаю, что это значит. В натуре, это связано с игрой, это есть в правилах, или они просто ругаются?

Не успел Тонино вдохнуть, как Синиша его перебил:

– Знаю-знаю, долгая история, у вас тут везде долгие истории: маленький остров с большими, блин, историями. Постарайся ее подсократить, плиз: у меня к тебе потом будет еще один вопрос, на который ты можешь ответить со всеми подробностями. А сейчас давай покороче. И потише.

– М-м-м… Значит, так. Лет двадцать тому назад Барзи вернулся из Австралии и рассказал, что у него рак. Вся деревня ему сочувствовала, односельчане старались во всем идти ему навстречу. Э-э-э, как бы мне продолжить… История вообще-то очень интересная, и жаль, что ты не хочешь услышать ее целиком.

Синиша смерил его строгим взглядом.

– Ну, если коротко, – быстро продолжал Тонино, – Анрико во время игры всегда кричит на Тому, третьего игрока, и ругает его за то, что тот поддается Барзи. А Тома отвечает что-то вроде: «Как же мне не поддаваться, когда у него рак». Это каждый раз злит Анрико, потому что тот уверен, что у Барзи нет никакого рака и он поздоровее не только его, но и вообще всех жителей Третича. Надеюсь, я ответил на твой вопрос. Прости, если получилось слишком пространно, но…

– Погодь. Эта «кенса» – это, что ли, и есть рак? Типа, английское «cancer» у вас превратилось в «кенса»?

– Мне неловко это признавать, но мои компетенции в английском языке не столь высоки. Так или иначе, «кенса» на третичском наречии определенно означает именно рак, карциному.

– Получается «чё рак, на хер рак?» – и вот эта фигня вертится у меня в голове по вечерам? Зашибись, теперь мне, конечно, стало легче. Ну ладно, а почему Анрико никогда не кричит на брата-симулянта, а наезжает вместо этого на третьего?

– Анрико и Эсперо, он же Барзи, не разговаривают с детства. Будь у тебя побольше времени, я бы рассказал тебе и эту историю, но… – остановился Тонино в надежде, что повери захочет услышать хотя бы сокращенный вариант. Но тот в своих мыслях перенесся совсем на другую орбиту.

– Погоди, а где они живут? Вместе или каждый сам по себе?

– Вместе, у Анрико и его жены. У Барзи больше никого нет. Его жена умерла в Австралии еще в начале семидесятых, а двое детей так и остались там.

– И что, они живут под одной крышей и за целый день ничего друг другу не скажут?

– Ни словечка. Они обмениваются сообщениями через бедняжку Паулину.

– Это жена Анрикота?

Лицо Тонино расплылось в блаженной улыбке.

– В чем дело, почему ты смеешься? – сердито спросил поверенный правительства Республики Хорватии.

– Ты нациноаешь говорить по-трецицьуонски!!!

– Чего?!

– Извини. Ты сказал «жена Анрикота» вместо «жена Анрико». Ты начинаешь говорить по-третичски. Это хороший знак, это значит, что ты начинаешь адаптироваться, пускаешь корни.

– Ага, ага, уже бегу искать свободный участок, чтобы построить дом и завести семью с одной из ваших баб, которых на острове ровно пять штук, – саркастически прошептал Синиша. – Не забалтывай меня всякой фигней, Тонино, а скажи лучше такую вещь. Как тебе кажется, сможем мы с тобой эту самую вражду двух братьев, такую непримиримую, как-нибудь использовать? Я думаю провести с ними небольшую работу и настроить их так, чтобы каждый основал, скажем, свою партию или там независимый список, что угодно, – ну ты понял…

– Боюсь, что твои измышления заранее обречены на провал.

– Почему? Можем хотя бы попробовать, что мы теряем?

– Разумеется, можем, но повторюсь: провала нам не избежать. Ведь даже если мы подговорим их выступить друг против друга на политической арене, деревня на это никак не отреагирует. Этих братьев мы считаем эдакими чудаками, но, с другой стороны, очень любим.

– Сорри, ты только не обижайся, – слегка усмехнувшись, ответил Синиша. – Вы все, вот такие, какие вы есть, почему-то именно этих двоих считаете «эдакими чудаками»?!

Тонино посмотрел на него так, словно вспомнил о чем-то грустном, хотел что-то сказать, потом резко повернулся к Барзи:

– Довоайте йо воам помогу? – спросил он старика, который, двигаясь короткими шажками, начал убирать со стола пустые бутылки. Тома и Анрико отправились по домам и уже скрылись за церквушкой, не прерывая каждодневного спора о раке Эсперо.

– Не роби… Ноу нид… – ответил Барзи, медленно проходя мимо них ко входу в Зоадругу. На его лице читалось: «Все равно мне завтра умирать». Тонино быстро схватил шесть бутылок и направился за ним.

– Тонино, дорогой, – обратился к нему примирительно Синиша. – Сорри, оно само как-то вылетело. Ну, в смысле вот это, в самом конце, ты ведь должен понимать, что вы все для меня, ну, как ты сказал, эдакие чудаки. А иначе на фига бы мне в Хорватии потребовался переводчик, согласись.

Тонино еще раз грустно улыбнулся и вошел в Зоадругу вслед за Барзи. Уже совсем стемнело. Синишу пробрала легкая дрожь: от холода и от чувства неловкости. Он ощутил, как впервые с момента его приезда сюда ему вдруг захотелось быть по-настоящему вежливым.

– Прости меня, ну правда, – сказал он насколько мог мягко, когда Тонино вышел на улицу.

– Все в порядке.

– Я правда не хотел сказать ничего плохого, оно как-то само вылетело, я нервничаю из-за того, что у меня все идет наперекосяк, понимаешь…

– Понимаю.

– Правда понимаешь?

– Ну разумеется! Было бы весьма непросто работать, если бы твой личный переводчик тебя не понимал.

– Ох, это было бы совсем хреново, – рассмеялся Синиша. – В этом случае я бы для всех вас был еще более «эдаким», чем сейчас, а?

– Ну, раз уж ты сам это сказал, соглашусь. А теперь скажи, какие у тебя остались дела на сегодня?

– Никаких. Можем закрыть офис пораньше и преспокойно пойти домой, тем более что я уже замерз. И знаешь что: я бы мог сегодня приготовить ужин. Ты ел когда-нибудь мамалыгу со шкварками?

– Мамалыга и шкварки, – задумался Тонино, – это, если я не ошибаюсь, должны быть пуолента и поанциета, да? По-итальянски «полента» и «панчетта»?

– Бог ты мой, ты и впрямь неплохо шаришь в языках. Ты когда-нибудь пробовал это блюдо?

– Сомневаюсь.

– Супер. Тебе стопудово понравится: зимой самое оно, мамалыгу я вообще могу есть только в таком виде. Посмотрим, вдруг понравится не только тебе, но и твоему старику, и он наконец начнет со мной разговаривать. Так что погнали домой, а по дороге можешь рассказать, почему Барзи и Анрико не разговаривают, как ты говоришь, с детства.

В глазах Тонино засиял огонек праведной мести:

– О, это очень долгая история. Иди закрывать офис, а я пока вспомню, с чего она начинается.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Семь самураев

Вот вкратце то, что рассказал Тонино (вообще эта история в целом соответствует тем крохам информации, которые я слышал и раскопал до поездки):

Первый и второй поверенные были со Вторича и Первича. На Третич их нога даже не ступала. Мандаты у обоих длились приблизительно по три месяца. Третий был из Славонии – он сбежал отсюда месяца через полтора после приезда, едва смог вновь оказаться на Вториче. Четвертый, состоятельный господин из Риеки, несколько месяцев откладывал, свой приезд, оправдываясь тем, что его не устраивают условия размещения, а доставка его новой яхты, на которой он планировал жить и работать, задерживается. В конце концов, когда он все же добрался до Третича, он дважды безуспешно попытался зайти в бухту, а потом уехал и больше не появлялся. Пятый, родом откуда-то с далматинско-герцеговинского пограничья, был весьма хитер. Ему почти удалось поделить третичан на два лагеря под предлогом открытия фирмы по производству оливкового масла. Но по какой-то причине у него возник конфликт с итальянцами, из-за чего Тонино пришлось ночью тайно вывезти его на Вторич и помахать ручкой. Шестой снова был с Первича и даже оттуда не уезжал. Его мандат неожиданно отозвали через полгода, когда в Загребе стало известно, что они с шурином, председателем общины, на пару сочиняли протоколы несуществующих заседаний совета. А седьмой пропал с концами спустя пять месяцев после приезда, сказав, что ему нужно смотаться в Загреб для каких-то консультаций. Выходит, что промежутки между мандатами двух поверенных каждый раз длились гораздо дольше, чем собственно их здесь пребывание. Вот и все. Это и есть родословное древо поверенных на острове Третич. Как мне не разочаровать предков, как мне самому сбежать, но не вылететь из политики? Сбежать легко, а вот второе… Старые скоты, я должен найти их слабое место.

* * *

С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Voglio!

Женщины, женщины, женщины, ж-ж-ж-ж-ж-ж… Сиськи, письки, ноги, спины, губы, волосы, прически, макияж, духи, пупки, попки, лак для ногтей, плойки, лямки, бюстгальтеры, месячные, овуляция, целлюлит, депиляция, декольте, каблуки, соски, стринги, сосать, шея, лизать, сзади, украшения, колени, клиторы… Я свихнусь!!!!!!!!!!! Моложе 65 здесь только овцы и козы! Ни одной чертовой женщины, на которую можно было хотя бы взглянуть, я уж не говорю об остальном, ни одной! Впрочем, нет и ни одного мужчины, который бы еще что-то мог, но плевал я на них. Только Тонино и я, на целом острове. Надо будет попросить его познакомить меня с какой-нибудь овцой-давалкой.

Стоит ли вообще заговаривать с ним на эту тему? Что, если он гей и предложит мне простой выход из ситуации? Хотя, даже будучи геем, он ведь не смог бы терпеть, он бы уже наверняка пристроился сзади к какому-нибудь деду? Или дед бы пристроился к нему…

Бедный Тонино, как ни крути.

А мне куда деваться? Сколько я еще буду дрочить в горшок?! Ясное дело: пока не организую выборы.

Ни хрена политика не шлюха! Была бы шлюха – она бы мне уже дала.

Voglio una donna!^[7] Voglio una do-o-onna-a-a!

Искренне ваш

* * *

Нанятые Бонино и его Фандэйшей итальянцы и в самом деле могли привезти на Третич все что угодно: Селим здесь не обманул, – однако количество товара, привозимое за раз, было ограничено. Порт был единственным местом, где можно пристать и разгрузить товар, а риск сесть на мель при преодолении Пиорвого Мура вынуждал их точно рассчитывать загрузку глиссеров. Поэтому-то Бонино и договорился с итальянцами о том, чтобы они приезжали так часто: раз в неделю (что серьезно сказалось на стоимости их услуг), – однако на некоторые товары у третичан все же возникал дефицит. Например, на топливо.

– Месяца через два, – ответил Тонино, когда Синиша первый раз спросил, может ли он свозить его на денек на Вторич. – Как только я накоплю достаточно топлива.

В руках старых третичан уже не было сил, чтобы преодолевать большие расстояния на веслах и работать с парусами. Так что топливо для корабельных моторов очень сильно ценилось на острове. Итальянцы же, в зависимости от веса и объема других заказанных островитянами товаров, могли привезти максимум пятьдесят-шестьдесят литров в неделю.

Поэтому после первых же ссор на этой почве третичане придумали систему равноправного распределения купленной «сольяры» и «газолины». Барзи вел строгий учет и точно знал, кто на следующей неделе сможет купить себе десятилитровую канистру топлива. Иногда у итальянцев было достаточно места на борту и они привозили одну канистру сверх оговоренного количества. В этом случае прямо в порту организовывали экспресс-лотерею: каждый житель получал по билетику. Обсуждались и другие варианты розыгрыша, но так оказалось проще всего.

– Угадай, что у меня есть, – пропел Тонино, входя без стука в кабинет поверенного и размахивая клочком белой бумаги.

– Эт чё? Дай посмотрю… Что «тридцать семь»? Написано «тридцать семь», я что-то не врубаюсь.

– Это твой билет на Вторич и, разумеется, обратно, – продолжал нараспев Тонино. Глаза Синиши округлились.

– Погоди-ка… Ты что… Ты выиграл в лотерею, а? Да ведь? Выиграл?

– Ага, десять плюс еще десять! Мы теперь, если нам захочется, можем на «Аделине» устроить хоть путешествие вокруг света.

– Ух, парень! Это великолепно! Когда выдвигаемся? Я, в принципе, готов хоть завтра…

– С твоего позволения, я бы не рекомендовал это делать.

– Это, блин, еще почему? – удивился поверенный, предчувствуя очередную долгую историю, как обычно старую и трагическую.

– Завтра суббота, в полдень на Вториче все уже будет закрыто. Раз уж нам выпал такой шанс, зачем его тратить столь бездарно? Поедем лучше в будний день, можем прямо в понедельник. Так ты сможешь, я полагаю, спокойно отправить весточку своим работодателям.

– Ты гений, – ответил ему Синиша спустя пару секунд. – Чудо природы. Ты знаешь все на свете. Ты просто молодец.

– Ну-ну, хватит, не преувеличивай, ну… – бормотал заключенный в объятиях Синиши Тонино, искренне тронутый комплиментами, которых он до этого никогда ни от кого не слышал в таком количестве.

Вечером Синиша почти целый час копался в своих вещах в поисках зарядки для телефона. В отчаянии он перевернул вверх дном всю свою комнату, дважды скатал и раскатал древний матрас, трижды проверил все карманы висевшей в шкафу одежды, перетряс дорожные сумки, умудрился занозить палец, пока шарил рукой под тумбочкой. В итоге он все-таки лег в постель – гораздо позже обычного, около полуночи. На острове его городские биоритмы перестроились буквально за неделю: раньше он ложился в два часа ночи, а поднимался в семь утра. Недостаток сна он компенсировал кофе, «Ред Буллом» и витаминами. На Третиче же, несмотря на стоявшую перед ним чрезвычайно ответственную задачу, он работал совсем мало, а вариантов проведения досуга было и того меньше. У Тонино-старшего в комнате имелись телевизор и радиоприемник, но Синише казалось глупым проситься к нему или к кому-нибудь еще, чтобы посмотреть свежий выпуск «Вестей». Поэтому тело поверенного подстроилось под третичский ритм жизни, характерный для сезона осень/зима: усталость накатывала уже около девяти вечера, и в пол-одиннадцатого он засыпал, пролистывая перед этим десяток страниц старых газет из архива Тонино. Но в тот вечер все шло кувырком. Хоть Синиша и устал до безумия, он сильно нервничал и не мог уснуть. Выключив свет, он долго ворочался в плохо застеленной кровати. Где может быть эта проклятая зарядка? Куда мог деться этот пластиковый кусок дерьма? Ладно, фиг с ним, завтра при дневном свете окажется, что она лежит в каком-нибудь совершенно идиотском месте, где я уже раз двадцать смотрел. Надо подумать о чем-нибудь другом, о чем-нибудь хорошем… Скажем, о Вториче. Наконец-то цивилизация, всего лишь через два дня. Почта, нормальный магазин, газетный киоск, людная площадь, звон колокола, паром, автомобили… Мать моя! Синиша приподнялся в кровати, с ужасом осознавая, что теперь даже такая дыра, как Вторич в декабре, представляется ему желанным оазисом городской жизни. Кошмар! Что же получается, он так быстро превращается в Тонино? А не начнут ли с ним завтра случаться такие же аутичные провалы: «Какой я по счету поверенный? Седьмой? Нет, восьмой… Погоди-ка, седьмой или восьмой?»