Текст книги "Звезды на приеме у психолога. Психоанализ знаменитых личностей"

Автор книги: Рамиль Гарифуллин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 43 страниц)

ОБРЕЧЁННАЯ НА СМЕРТЬ ЖЕНЩИНА

(Будучи психологом, как-то по-особому осознаёшь беззащитность человека перед смертью. В данном случае моя пациентка действительно обречена на смерть. Понимаешь всё как-то по-особому, через призму конца.)

– А эта пустота вам знакома. Она у вас раньше была когда-либо?

– Эта пустота приходила ко мне раньше, когда я был еще по младше, как-то меня, когда мне был тридцать один год, меня охватил ужас.

Ужас мысли о смерти. У меня была такая полоса. Потом через три года я забыла об этом, стала жить, и вот сейчас это чувство пришло, но оно какое-то немножко другое. (Переживание смерти имеет место при жизни. Часто люди его путают с самой смертью)

– Какое другое постарайтесь выразить это чувство.

– Оно не такое страшное, оказывается, как было то, которое я себе придумала раньше. Оказывается, мне не так страшно. Может, потому, что я прожила немалую жизнь, мне уже шестьдесят шесть.

– То есть тот ужас страха смерти, который у вас был в тридцать один, был страшнее того, который имеет место сейчас при реальном приближении вашей смерти?

(Полное раскрытие тайны личности происходит лишь при приближении смерти, когда имеет место ужас в полном его понимании, а не отзвуки и иллюзии ужаса.)

– Видимо так. Сейчас меня тоже охватывает ужас, но это не тот, который меня охватил тогда. Тогда я была молодой. Я и сейчас не старая. (Пауза.) И все-таки я не считаю себя старой. Я хочу жить, повторяю, я хочу жить, и по правде сказать, я не верю, что меня не будет, просто не верю. (На глазах слёзы. Моя пациентка плачет)

– Судя по всему вы плохо спите. У вас бессонница?

– Иногда, особенно ночью, меня охватывает такой страх, такое одиночество, просыпаешься, и не можешь понять, что это. Рядом внуки, дети, все спят. Вот недавно буквально на даче, все рядом со мной, но я одинока, я не могу выразить это одиночество, я одинока.

– Это чувство одиночество вам знакомо? В прошлом оно вас посещало?

– Раньше это одиночество так же приходило, тогда, когда мне было тридцать два, я это помню, я болела этим где-то два года и сейчас оно вновь пришло. Особенно вечером это одиночество обостряется. Я просыпаюсь, сосу таблетку валидола. Сразу скажу, тяжело. (На лице моей пациентки тревога и безысходность. От пустоты и потере смысла жизни у многих пациентов в таких ситуациях возникает желание покончить собой)

– Вам не приходили мысли о том, чтобы выключить всё это?

– Два раза. Я хотела это сделать. Уходила в туалет, но мой муж за мной следит, за каждым моим шагом. Он как бы полуспит. От него никуда не уйдешь. Ушла бы, если бы конечно захотела, видимо у меня все равно есть какой-то барьер. Ушла бы и от мужа, никто бы и не заметил. Безбожница я, не знаю.

– Эти свои переживания, которые вы мне рассказываете, вы раньше кому-либо не пытались рассказать? Пообщаться с людьми, которые находятся в такой же ситуации?

– Как-то встретил свою подругу детства, она мне сказала, что молилась бы, верила бы, было бы легче. Безбожница. Все время была коммунистом, вот сейчас даже переживаю за то, что мне до сих пор не поставили телефон, ругаюсь, казалось бы, зачем он мне нужен, вот вчера ругалась, беспокоилась за то, что мне до сих пор не поставили телефон, а стою на очереди телефона уже семнадцать лет. Возникает вопрос, для чего он мне вообще нужен.

– Вы не пытались ранее хоть как-то приобщиться к религии?

– Как-то пыталась научиться молиться, общаться с Богом, встала, посмотрела на небо, подняла руки, но ничего не получилось. Не верю я в то, что когда-нибудь опять рожусь. Не верю я ни в христианство, ни в ислам, ни в буддизм и другие. Вот сейчас очень много о карме пишут, не верю. И тем не менее, все таки какая-то во мне есть надежда, что я буду жить, только в других формах.

– Судя по всему, вы женщина с образованием и многое читали?

– Да, я все-таки немножко знаю науки, знаю биологию, в каких-то формах, в детях, во внуках, я буду жить, вот в это я верю, в какое-то биологическое продолжение своей жизни я верю. Все равно я вижу, и потом меня это радует, меня это успокаивает. У меня шесть внуков, когда я говору шесть внуков, мне сразу же становится легче. Я не боюсь. Вот и сейчас у меня с собой фотографии, где я со своими внуками. (Женщина немного оживилась, показав мне эту фотографию). Они у меня все разные. Старшему двенадцать лет, а младшему полгодика.

– И всё-таки вы когда-либо в храме были?

– Зашла я как-то один раз в церковь, поговорить об этом, ну, не сама зашла, как-то муж меня завел. Начала было общаться со священником, смотрю на него, а священник сам грешен, видно, что грешен. Видно, что не слушает, а надо бы слушать. Как-то не захотелось ему раскрываться, вот.

Я работала медсестрой и как-то в больнице видела как умирал священник. Без Бога в душе умирал. Это было видно.

(По-видимому, то, что некоторые священники, жившие всю жизнь с Богом, вдруг умирают без Бога в сердце, свидетельствует о том, что нужно развивать науку и искусство умирания.)

– И всё-таки давайте ещё раз вернёмся к тому, что вы чувствуете?

– Пустоту, еще раз, какую-то пустоту. Но бывает, так прям, забудешься, и начинаешь что-то делать, особенно утром, помоешься, побреешься, хватает на полтора часа, а потом, опять. Ужас! Вот эта дума, меня не покидает. Тяжело. Очень тяжело. Все, что я вам говорю, ни за что не рассказала бы кому-нибудь, даже держусь конечно, я. Стараюсь говорить, мало слов, держу все в себе. Честно, хочется, просто хочется, просто кому-то расплакаться, а вот кому – непонятно. (И женщина начинает плакать.) Иногда я чувствую, что боюсь не смерть, а себя… в этой смерти… себя.(Опять плачет)

(Действительно, иногда страх себя – замаскированный страх смерти. По моим наблюдениям, Отсутствие страха смерти может быть либо у больной личности, уставшей от страданий жизни, либо у предельно доброй и святой личности).

– В своём внутреннем мире вы больше всего с кем находитесь в диалоге?

– Может быть, я готовлюсь, может открою себе того, кому бы я доверилась. Может быть, это и есть какое-то нечто, с которым я собираюсь расстаться, может быть это и есть Бог. Вот он может и будет открываться. Как ни странно, иногда сплю крепко. Но вот, говорю, если проснусь, какое-то чувство одиночества.

– А что вы видите во сне? Видимо ваши сновидения приятнее того, что наяву?

– Вы правы. Во сне я вижу всегда почему-то сейчас, в последнее время, только свое детство. И почему-то самые, самые счастливые моменты жизни.

Вижу во сне свой дворик, где я жила. Яркая солнечная погода. Как будто бы я выхожу на улицу, сажусь на солнце на крутую деревянную лестницу. Почему-то рядом какая-то столярка. А рядом со столяркой сидят мужики, которые курят. Я с большим любопытством подслушиваю их разговоры. Я их слушаю, но не понимаю о чём они говорят, но мне почему-то радостно. Потом я поднимаюсь на крышу. С крыши дворик видится как-то по-другому. Я чувствую во сне запах коммуналки, где я жила. Вот я лениво иду по крыше дома. Захожу на чердак. В нем пахнет моим родным домом. Я его нюхаю. Спускаюсь. Нюхаю свой коридор, как нюхают люди что-то родное, близкое. В коридоре прохладно, очень приятно. Хочется сесть в коридоре и сидеть, сидеть. Нюхать коридорик, родной коридор. В эти секунды я понимаю, что это сон. Я не хочу просыпаться. Знаю, что наяву ужас страха смерти.

(Это сновидение – психическая защита обратным чувством и регрессией, то есть поружением в прошлое. Это сон-ностальгия. Сон-мечта, которая была в прошлом, но не ощущалась так красочно как сейчас перед уходом в ничто.)

– А просыпались после такого сновидения вы с каким чувством?

– Вздыхала и говорила. Эх! Где ты, мой родной коридор, родной дворик, родное солнышко, родные звуки всего этого. Где эта атмосфера, в которой я плавала, медленно плавала, где этот сон моего детства.

– Ещё какие—нибудь сновидения расскажите?

– Мама снится. Мама, милая моя мама, входит во двор в синей юбке, в синей с цветными полосками кофте. Она у меня стройная, красивая. Самая красивая в мире. Я бегу к ней. Хочется крикнуть: “Мама, мамочка, посмотри какое солнышко, посмотри, какой день”. А еще хочется есть. Мама дает мне кусок хлеба и большую красную помидорину. Никогда не забуду вида этого ржаного хлеба и помидора. Мама дает на мороженое. Выхожу со двора, перебегаю через дорогу, покупаю по пятнадцать. Не ем. Разворачиваю мороженое во дворе, пусть друзья позавидуют, что у меня мороженое. Снится запах мороженого, двора как-то смешиваются, и я рад, я рад, что живу. Мое детство, мое милое детство. Где ты? Где солнце? Смотрю сегодня на солнце, а оно уже другое. Кто тебя подменил? Вот там был Рай. А в другой Рай, который обещают священники я не верю.

(Это сновидение также является психической защитой обратным чувством и регрессией от чёрной яви).

– Если бы к вас была возможность обратиться ко всему человечеству, то что бы вы сказали ему?

– Я бы я посоветовал посоветовал всем людям жить каждую секунду, вот каждую секунду жить по-настоящему. Меньше думать о прошлом плохом, и не спешить в будущее, жить каждой секундой. Вот даже сейчас я ощущаю, что все-таки даже сейчас живу прекрасно. В некоторые секунды. Хотя дума об ужасе мигает. И время, между прочим, течет медленнее. Я уверен в том, что это все можно изменять. Время течет медленнее.

– А вы не пробовали поговорить с людьми более преклонного возраста, которые находятся в ожидании своей смерти?

– Пыталась общаться со стариками, с пожилыми людьми, ну, которые все таки меня старше на двадцать – пятнадцать лет. Ну, по сути дела, в подобной ситуации, что и я. Знаю, что им осталось жить немного и все-таки, у них немножко другое общение, как-то устали от жизни. Сильно устали от жизни и устали настолько, что не боятся, пожалуй, смерти. Ну и у большинства из них уже чего-то не хватает. Слабость, слабоумие какое-то. И страх уже у них не такой, разве может быть страх у слабоумных детей. Я хочу жить!(На глазах опять слёзы.) Это нелепость. Единственное, что меня сейчас успокаивает, это возможно у меня через некоторое время появится слабоумие и мне будет легче, я уже не смогу осознавать то, что происходит. Мне станет хуже, а это будет обязательно, мне это врач сказал. Вот сейчас выговорилась перед вами и этой пустоты стало меньше.

– Вы раньше себе не представляли, что окажетесь в такой ситуации как сейчас?

– Всю жизнь, а точнее говоря всю пожилую свою жизнь, я мечтала и думала о том, что помру где-нибудь в пути. У нас ведь счастливым человеком считается тот человек, который умер в пути. Хотела какой-то внезапной смерти.

– Вы кем были по своей профессии?

– Всю жизнь работала в торговле, продавала продукты, никогда не была замужем, нет детей, но воспитывала своих племянников. Вот даже сейчас только и думаю о них, оставила им завещание, небольшое, но все-таки приятно, они удивятся, когда узнают, что стали немного состоятельнее.

– Расскажите немножко о своих близких?

– Племянники у меня мальчишки, уже большие – восемнадцать и двадцать лет. Хорошие ребята. Старший даже похож на меня, тоже коммерсант, тоже в торговле. Младший учится в университете. Я всю жизнь была деловая и пожелала бы своим племянникам тоже быть всегда в деле, всегда что-то делать. Я вспоминаю себя, как я в четырнадцать лет продавала пирожки по пять копеек. Никогда этого не забуду. И продавала не ради денег. Я просто любила быть на улице, любила продавать. Я, пожалуй, настоящий коммерсант, если говорить настоящим современным языком. Мои племянники меня в обиду не дадут, не дадут в обиду. Меня обижал мой брат, они всегда меня защищали. Сейчас я худенькая и маленькая такая. Диагноз, быстро худею. Видели бы вы, как мы смотримся: идут два больших красивых парня, а я рядом с ними, я иду гордо, я их вырастила. И вижу, что они встали на ноги. Меня это очень успокаивает. И в этом смысл. Я не жалею, что жизнь сложилась таким образом. А вы, знаете, только сейчас я поймала себя на мысле, что ее даже жду этой смерти.

(Настоящая сила личности заключается в способности иметь жизнеутверждающие ценности, не смотря на страх смерти.)

Если бы я не болела, я прожила бы на десять-пятнадцать лет больше. Ну и что?! От этого ничего не изменилось бы. Я уже нажилась… Откровенно, если бы мне сейчас сказали: “Живи еще одну жизнь”, вряд ли бы взялась заново прожить. Устала от жизни…

(Некоторые старые люди встречают смерть достойно, не боясь ее, в силу особого соединения усталости от жизни с верой в бессмертие).

Смерть я уже репетировала, умирала три раза и ни разу не умерла.

Может поэтому я уже не боюсь ее. Я только сейчас это почувствовала. Я не знаю, что со мной произошло. Сколько раз меня хоронили, сколько раз я падала, вон смотрите на мои шрамы, мои болячки, мои шишки, мои переломы, которые до сих пор не могут зажить.

(Затем я дал своей пациентке авторучку и листок бумаги и попросил её написать психологическое завещание своим близким. Она в течении получаса сделала это.)

– А теперь, пожалуйста, зачитайте это завещание вслух.

– Ну, сначала, моим внукам. Мои самые, самые дорогие, любимые, при расставании не говорят много… Я надеюсь, что вы будете жить свою жизнь радостно и полно потому, что вы появились на свет из чувства любви. Я хочу чтоб у вас было всегда чувство и сила любви к жизни. А вы, мои дорогие, не бойтесь, а главное, не ленитесь жить и душой и телом каждый миг своей жизни – это очень и очень трудно, но возможно – воспитывайте в себе привычку постоянно трудиться и умение радоваться даже самым простым и малым радостям жизни. Если вы сможете преодолеть в себе леность, то не поселяться в вас чувство жалости к себе и чувство обиды. Даже справедливой. Как можно раньше поймите главное – только вы сами отвечайте и за своё здоровье души и тела, за то какие у вас друзья, семья, быт, за то, какое у вас счастье. Будьте оптимистами и «муравьями», а чувство юмора у вас есть. Постарайтесь сохранить его на всю жизнь. Пусть у вас будет любимая работа и семья. Пусть у вас не кончаются желания, и пусть вам в жизни ещё и просто повезёт. Любящая вас всегда мама. (Моя пациентка тяжело вздохнула и я предположил, что она вот-вот заплачет, но этого не произошло. Она дальше продолжила чтение своего завещания)

– Следующее завещание кому будет?

– Оно написано моему мужу. Это пожелание ему. Милый мой. Ты трудолюбив и мудр. Тебе дано чувство любви к жизни. Ты сильный человек и я очень надеюсь, что ты будешь счастлив в жизни. Ты достоин счастья и любви. И ещё. Не делай поминок обо мне с выпивкой. Когда люди выпивают, то сами того не замечая, начинают радоваться, забыв, что это поминки. Лишь некоторые из них начинаю плакать и печалиться.

(По-видимому, страх собственной смерти – зло с этической точки зрения. Особо это видно на поминках, когда люди выпивают и, сами того не замечая, начинают радоваться. Лишь некоторые из них начинают плакать и печалиться (переживая за смерть близких). А те, кто радуется, радуется за то, что они живы, что смерть их пока миновала. В конце концов всё это обусловлено страхом собственной смерти.)

Хочется верить, что мы уходим друг от друга лишь на некоторое время. Хочется. Хотеть не вредно. И всё-таки я ухожу от тебя навечно. Прощай.

(Затем была долгая, действительно гробовая тишина, но я не обнаружил на лице своей пациентки страдания, лицо её было одухотворено.)

– Судя по всему с вами что-то произошло? Что вы чувствуете?

– Я пришла к вам потеряв всяческий смысл жизни, оставшейся жизни. Я чувствую, что теперь этого нет. Моей главной целью является остаться человеком до конца.

По-видимому, для моей пациентки переживание смерти стало последней завершающей ценностью переживания жизни. Она почувствовала облегчение не только потому, что её жизнь наполнилась смыслом, а потому, что жизнь наполнилась ценностями переживания. Человек живет всегда, не задумываясь о смысле жизни. Понятие смысла открывается только при депрессии или при потере смысла жизни. Ведь объяснить в чём смысл жизни, ещё не значит его дать. Необходимы не просто слова, необходимы действие и преодоление. И моя пациентка достойно вынесла эти преодоления.

В коридоре её ждал супруг, с которым мне также удалось немного переговорить. Они ушли. Через два месяца я встретился с супругом. Моей пациентки уже не было в живых. Я передал её завещание, которое она написала, будучи у меня на приёме. Я узнал от супруга, что она достойно без особых страданий ушла. Ему даже показалось, что с улыбкой на лице.

МУЖЧИНА, СТРАДАЮЩИЙ ОТ СВОИХ НАСЛАЖДЕНИЙ

– Вот вы мне точно скажите, с какого момента у меня крыша поедет?

– С чего вы взяли, что у вас крыша едет?

– И всё-таки. С какого мгновенья я начну сходить с ума. Мне это нужно. Очень нужно, знать.

(В начале мне показалось, что мой пациент как бы иронизирует и разыгрывает меня)

– А с чего вы взяли, что можете сойти с ума?

– В последнее время я часто начал задумываться о своих мыслях?

– Я тоже об этом задумываюсь… ну и что…

– В том то и дело, что я думаю по особому не как вы. Не теми мыслями

– А как вы определили, что они не те?

– Именно этим я и занимаюсь? Как только я пытаюсь мыслить о мысли, как она эта мысль тут же ускользает и я не могу её помыслить.

– То есть получается, что вы пытаетесь задержать свою мысль (я показываю рукой) и как бы со стороны рассмотреть её. И вам это не удаётся?

– Вот именно.

– Ещё бы… Вы никогда не сможете этого сделать У вас же всего одна голова. Если бы было две, то одной бы держали мысль, а другой её рассматривали И хорошо, что вам не удаётся этого сделать А вот когда удастся, то именно с этого мгновенья вы и начнёте сходить с ума. Не увлекайтесь этим. А то…

– Вот-вот Поэтому я хочу, чтобы вы точно вычислили и предсказали мне это мгновенье Точно-точно.

(И всё-таки мой пациент немного иронизирует.)

– С точностью до секунды?

– Ну, да. А что психология разве не точная наука…

– Точная. Ещё какая точная! Но почему вы уверены, что это будет в одно мгновенье? Этого мгновенья у вас ещё не было Я вас успокою. С ума мы сходим постепенно, а не мгновенно.

– Ну, да постепенно. Но эта постепенность с чего то же начинается. Скажите у меня это началось или ещё начнётся и когда? Скажите точно когда?

– И всё-таки не могли бы вы более детально описать в чём заключаются ваши страдания?

– В последнее время я как-то остро начал ощущать своё ничтожество. Мне не по себе. Я мучаюсь от этого. Осознаю в себе это плохое. И опять повторяю это. Раньше так не было, жил себе и не осознавал в себе этот грех.

– Не могли бы вы конкретно привести примеры своих, как вы выражаетесь, греховных деяний?

– Недавно я увидел из окна трамвая, как на улице произошла страшная автомобильная авария с жертвами, но когда я развернул голову в сторону салона, то обнаружил, что большинство пассажиров, ехавших со мной в трамвае, покинуло его, чтобы посмотреть аварию. Они словно подчинились какой-то неведомой силе, которая их понесла куда-то? Почему? Чтобы прийти на помощь? Чтобы проверить, а нет ли среди погибших родственников? Это не так.

(Мой пациент говорит о других, а не о себе. По-видимому тем самым он, всё-таки, говорит о себе.)

– Видимо, вы тоже сами того, не замечая ринулись смотреть жертв аварии.

– (После паузы). Да. Меня понесла какая-то неведомая сила. Тьфу!! Может быть это связано с тем, что сейчас настолько часто это представлено на телеэкране, насколько люди уже адаптировались к этому. Хотя, наоборот мне это должно было быть не интересно. Я не могу в этом разобраться.

– Вот вы мне, скажите, способны ли вы, чувствуя боль других как собственную, отдаваться этой боли на несколько дней и благодаря этому целыми днями смотреть на страдания жертв терроризма или катастроф?

– (После паузы.) Способен. Так и было во время террористических актов. Я с каким-то больным любопытством смотрел на это с экрана. И даже не ходил на работу. Да, я ни один такой.

– Что за чувства вы испытывали, когда несколько дней следили за этими событиями c телеэкрана?

– Я вроде бы переживал за жертв, как будто сам там.

– Действительно, вы переживаете противоречие. С одной стороны страдали, а с другой, хотели, чтобы это страдание ваше было дольше? Не так ли?

– Как не больно это осознавать, но это так… Что получается, я что ли нелюдь?

(Что это самоистязание, садомазохизм? Практика показывает, что если человек действительно чувствует чужую боль, идущую с телеэкрана, как собственную, то он выключает телевизор, чтобы не доводить себя до шокового состояния.)

– Ведь некоторые от такого зрелища и шокового состояния падали в обморок, не спали ночами, переживали. Но лишь некоторые…Вы правы. Большинство же, сами того не осознавая, смотрело на события в Беслане как на фильм ужасов, как на некое реалити-шоу.

– Я не мог с собой ничего поделать. Я был, как в некоей ловушке.

(Мой пациент прав, он попал в психологическую ловушку деструктивного эстетического наслаждения и не мог из неё выбраться и, поэтому, целыми днями смотрел телевизор, перебирая все кнопки телевизионного пульта, как бы что-то ища или ожидая? Что он искал там?)

– Давайте попробуем разобраться, что вы там с телеэкрана ожидали?

– (Пауза.) Вы правы я что-то ожидал, но что, чего я так хотел? Не знаю.

– Можно предположить, что ожидали того момента, когда всё это быстрее разрешится с хорошим концом? А может быть, сидя у телеэкрана и перебирая все программы, вы искали способ помочь пострадавшим?

– Не знаю, не хочу врать. Может быть и этого желал. Получается, что желал острых ощущений. Тьфу! Но я понимаю, что это плохо. Нет я не желал этого.

(Позднее мы узнаем, что он не желал горя пострадавшим, а испытывал феномен психологического «контрастного душа».)

– Самое противное то, что я чувствую, что многие также наслаждаются как и я. И мне это не кажется. Помните две тысячи пятьсот наших туристов, которые несмотря ни на что, полетели в Таиланд отдыхать. После цунами. Несмотря на то, что страна уложена трупами. Полетели смаковать горе других? Я точно это знаю.

(Мой пациент пытается оправдать свою внутреннюю деструктивность, показывая, что не только он один является её носителем.)

В самом начале атаки небоскрёбов, американцы, упоённые всякими ужастиками, по инерции лишь смаковали это зрелище.

– Дескать мне хорошо, я лежу под одеялом и смотрю на то, что творится. Это особое деструктивное наслаждения, как позитивное напряжение вызванное внешним ужасом и внутренним (домашним) комфортом. Именно в этом деструктивном наслаждении пребывала вся Америка, наблюдая всё по телевизору и купаясь в кайфовой энергетике, которая уже была привита американскими фильмами-ужастиками. Америка попала в эту психологическую ловушку, которая основывалась на деструктивной эстетике – смакования горя других.

(Я пытаюсь принять точку зрения своего пациента, но что из этого получится смотрите ниже.)

– Я уверен, что в это время большинство американцев совершенно не чувствовали боли за тех, кто оказался на небоскрёбах.

(Мой пациент переносит и наделяет собственными внутренними ощущениями других, то есть американцев.)

Именно поэтому часами сидели у телевизоров, смакуя зрелище по всем каналам, будто занимаясь поиском помощи.

– Действительно, разве можно весь день сидеть у телевизора, чувствуя боль пострадавших, как свою. Но как я уже отмечал, может произойти шок.

– Но с шоковым состоянием-то от телевизора оттаскивали лишь немногих.

(Мой пациент это утверждает, как будто это видел сам. Но в некоторых своих положениях он прав).

– Действительно лишь немногие чувствовали эту боль как свою. Лишь немногие оказались способными принять других – принять боль других. Поэтому они либо не смотрели телевизора, либо полетели, поехали, побежали на помощь пострадавшим. Такие были, но в меньшинстве. Вы поспешили на помощь?

– Нет. С какого хрена, я поспешу на помощь, у меня и возможностей нет таких.

– А вы знаете, некоторые такие возможности нашли, хотя казалось бы у них их тоже не было… Почему?

– Это им удалось потому, что вероятнее всего, когда-то они сами были в подобной ситуации. Мне кажется, что когда это зрелище кончилось многие американцы были в депрессии, но не от того, что переживали за пострадавших, а от того, что зрелище кончилось. Они напоминали плачущих детей, которые впервые побывали в цирке, а представление закончилось.

(Мой пациент отождествляет себя с американцами, тем самым выражая себя.)

– Такова деструктивная эстетика американцев и… вас самих

– (Пауза.) Да. Именно так. Это греховное наслаждение. Тьфу!! И что с ним делать. Что? (Мой пациент тяжело вздыхает.)

(Обычно при истинном сопереживании человек сам встаёт на место мёртвого и застревает на этом месте. Он себя как бы хоронит. А при деструктивной эстетике с большой частотой идёт пограничное контрастное движение – от смерти к жизни и обратно, но при жизни (человеку хорошо под одеялом). т. е. в контексте жизни. Следовательно, возникает наслаждение как основа деструктивной эстетики. При сопереживании всё в контексте смерти, так как сопереживающий сам может умереть (на фронте). Это истинное сопереживание. Некоторые настолько близки с близкими, настолько чувствуют себя одной единой частью умершего, что идут следом за умершим, не выдерживая жизни без погибшего близкого.)

– Вы о садомазохизме что-нибудь читали или слышали? Всё о чём мы с вами говорили чем отличается от садомазохизма?

– Я читал об этом как мужик бабу истязает, а она этого как раз и желает. Это это?

– В том числе и это. Давайте с вами попробуем проанализировать не было ли у вас в детстве такого, когда ваш родитель делал вам неприятное, но при этом наслаждалсяч от этого.

– Что вы, что вы. Мои родители меня любили. Этого быть не могло. Я им обязан всем.

(В процессе длительного психоанализа выяснилось, что садомазохистическое поведение было со стороны матери моего пациента. Его мать, общаясь с ним как с сыном, так “приукрашивала” в своих рассказах об отце, который ушёл от них, что сын стал бояться отца. И чем больше мать рассказывала сыну ужасы об отце, тем больше мой пациент в детстве страдал, и тем больше мать наслаждалась и заводилась в своих рассказах. Позднее, мать по аналогичной схеме начала запугивать другими вещами, дабы он не ушёл к другой женщине и не предал её. Мать своей деструктивной цели достигла. Теперь сын за компанию вместе с ней несчастен, живя в деструктивном наслаждении и ценностях. Сын оказался жертвой деструктивной эстетики матери-садомазохистки.)

– Дело вот в чём. Садист наслаждается страданиями другого и всё. При деструктивной эстетике эстет не наслаждается страданием. Я говорю о вас. Вы не наслаждаетесь страданием. Вы не желаете таких страданий, но вы радуетесь от того, что у вас их нет, а у других они есть.

– Я понимаю. Я как зритель, который смотрит ужастик и желает смерти героя, так как сам останусь жив, находясь в комфорте под одеялом. Точно. Это во мне есть.

(Мой пациент начинает глубоко осознавать структуру своей деструктивности и греха. Выражение и осознание греха – условие для его избавления. Лишь условие и не более.)

– А теперь вы попробуйте самостоятельно найти в себе примеры их вашей жизни с этой деструктивной эстетикой.

– (Пауза, потом тяжело и медленно начинает говорить, на глазах слёзы) Я как-то, узнав о смертельном диагнозе своего конкурента поспешил к нему получить эту деструктивную эстетику и попрощаться с ним, но был огорчён тем, что он ещё энергичен и конкурирует со мной на равных.

(Сильный пример.)

– Молодец!! Мы не зря работаем. Ещё приведите что-нибудь.

(Мне иногда приходится хвалить своих пациентов, так как я понимаю как порой им трудно выговаривать больное и сокровенное.)

– Как-то мы уже жили в деструктивной эстетике ухода в мир иной своего босса, но он так и не умер и вместо того, чтобы радоваться у подчинённых почему-то упало настроение.

– Сейчас что вы чувствуете вспомнив этот свой деструктивный психический акт?

– Мне противно за себя, но уже не так как это было, когда я зашёл сюда. Ведь я понимаю откуда это.

– Так дальше поехали. Попробуйте ещё что-нибудь вспомнить.

– Я сам работал раньше в одной газетёнке. Эта наша газета часто смаковала кризисным состоянием здоровья известных личностей, которым завидовали раньше читатели. Наши читатели погружались в деструктивную эстетику того, что тем кому они завидовали и тем, кем они восхищались страдают и в некотором смысле уже не имеют того успеха, дескать оказывается “богатые тоже плачут”, а мы-то не страдаем и, значит, успешнее этих великих. Один попрошайка как-то сказал, что многие подающие смакуют моё несчастье. Я вхожу в кураж страдальца, а они мне всё платят и платят…

– Хороший пример, но это вы опять о других. Попробуйте больше о себе вспомнить.

– Я смакую иногда своё превосходства над другим. Я хожу по магазинам и наслаждается от того, что всё это купил намного дешевле. Иногда я говорю близкому, дескать, тебе плохо… расскажи, а я тебя послушаю, смакуя всё, что ты мне будешь рассказывать. И действительно, люди любят общаться с теми, кто их хуже, но при этом является его конкурентом.

(При этом необходимо признать, что наши близкие, являюсь частью нас самих, не могут претендовать на роль конкурентов. Поэтому в отношении близких вероятность деструктивной эстетики ниже. Хотя существуют матери и отцы – содомазохисты в отношении своих детей. Эта участь постигла нашего пациента.)

А вы знаете о чём я сейчас подумал. Ведь во всём этом есть положительное. Без этого наверное и искусство воспринималось бы не с таким наслаждением. Я ведь зритель. Я то знаю какие страдания на сцене, но я иду смотреть на эти страдания. И плачу за это. Я не прав?

– Вы правы. Эстетическое наслаждение – это всегда психическое напряжение, вызванное двумя противоположными чувствами, которые в конце уничтожают друг друга, как при замыкании электропроводов. В этом основа экстаза, кайфа и т. п. Поэтому, деструктивное наслаждение – это всегда столкновение комфорта и ужаса и наоборот, как некое психологическое колебание, как некий насос, качающий адреналин. Эти два чувства (комфорт и ужас) постоянно уничтожают друг друга и возникают деструктивные наслаждения.

– И что мы все такие грешные, только так и можем качать свой адреналин?

– Это хорошо, что вы стали это осознавать, осознавать в себе дефицит истинного сострадания. Именно в этом заключалась ваша бездуховность, то есть в этой вашей деструктивной эстетике. Вам необходимо постоянно её осознавать, и, по мере возможности, пресекать. Только в этом случае, вы откроете для себя способность чувствовать боль чужих как свою. В этом заключается основа единения людей, то есть духовности. В противном случае сама жизнь, то есть через горе и страдания, заставит вас стать духовным.