Текст книги "Звезды на приеме у психолога. Психоанализ знаменитых личностей"

– Вы не боитесь этого?

(Мой пациент начинает смеяться. Не защита ли это обратным чувством?)

– То есть, страха нет? У меня было общение с известными личностями, которые шарахаются этого извращения, которое возникает посредством монтажа.

– Любое интервью, которое ты даёшь, так или иначе в тексте появляется извращение. Потому, что тебя могут понять неправильно. Я анализирую тексты с допуском, всё что зависит от формы моей мысли. Если бы я начал анализировать тексты на то, что мне не соответствует, то я бы ни одного текста не дочитал.

– А всё-таки может быть вы немножко лукавите, вы жертва этого телевидения. Видите как вы о главном редакторе заговорили.

– Это не главный редактор, это просто девушка, которая со мной работает.

– Может быть, всё-таки, иногда так и хочется их послать на…?

– Хочется, не хочется, от этого не легче. Я могу закрыть программу и всё. Есть очень многие вещи с которыми я не согласен, в том числе и в политике канала и в обзоре фильмов, к тому или другому, вот, но либо ты работаешь, где одни правила, либо в другом месте, где другие правила. Если ты устанавливаешь собственные правила, тогда создавай собственный канал и делай всё, что тебе хочется. Это поиски денег, которые для тебя сложны. Поэтому необходимо выразить свои мысли так, чтобы это соответствовало нормам того или иного канала. Даже, когда ты говоришь и когда ты пишешь, то всё равно должен соответствовать определённым нормам, употреблять определённые слова и словосочетания. Не напечатают некоторые мысли, которые у тебя есть. Это и везде так. Если я печатаюсь в газете «New York times» одно дело, если в газете «Правда» другое дело. У каждого печатного органа есть свои нормы и представления, но поскольку я не нахожусь на основной территории этих политических проблем, а проблем культуры, то естественно.

– Тем не менее, вы сидите во время монтажа или полностью отдаётесь своему монтажёру?

– Нет, я целиком отдаюсь этой своей девушке-монтажнице. Потому, что единственное, что она сделает, то она сделает из того, что я сказал. Выберет наиболее выигрышные моменты и смонтирует. И я с интересом потом смотрю, что получилось. Мне это интересно потому, что это своеобразный диалог её и меня. То есть как она осознала то, что я хотел сказать.

– То есть если телезрителю внимательно присмотреться, то можно обнаружить диалог вас и этой девушки.

– Да, безусловно

– Мы никогда, по-видимому, не познаём режиссёра, который мастерски монтажирует сны. Вы не могли бы рассказать какой-нибудь сон.

– Я вижу их редко. Я всегда себя примериваю насколько я примериваю теоретическим представлениям. Если примеривать с тем, что Фрейд называет дневными остатками сновидения. Это сновидения о предыдущем или последующем дне. Что касается каких-то глубинно-психоаналитических растолкований. Я их в своих сновидениях не обнаруживал, но наверное они есть.

– Сон – это особое кино. Давайте разберём какой-нибудь абсурдик.

– Не знаю. Сейчас пытаюсь вспомнить что-нибудь, ничего на ум не приходит. Абсурдного сновидения бывает очень много. Я их забываю.

(По-видимому, мой пациент осознаёт истину, которая заложена во снах и на всякий случай «забыл» о своих сновидениях. Это защита отрицанием.)

– Хорошо. Тогда не могли бы вы выразить нечто за что вам до сих пор неудобно и вы нервничаете по поводу этих воспоминаний?

– Что-то очень личное? Некоторые вещи достаточно смешные. Ты оказываешься в ситуации при которой тебе лично неудобно. Приведу один пример. Мы летим в Болгарию на похороны отца. Он умер во Франции, похоронили его в Болгарии. Я и моя сестра летим практически одновременно. По таможенным правилам того времени, ты не имеешь право вести купюры достоинством двадцать пять рублей, которые недавно появились в обороте. Мы летим почти вместе и у неё оказывается двадцатипятирублёвая купюра и я говорю, что мы летим не вместе, а отдельно друг от друга. Что естественно есть наглая ложь, продиктованная страхом того, что с тем у кого есть купюра, начнутся разбирательства. Мне стыдно за эти события и по сей день. Три, четыре события жизни я могу вспомнить, за которые мне до сих пор стыдно. Из трусости, из боязни, которыми на сегодняшний день я не могу гордиться. Ты себе находишь теорию, благодаря которой ты убеждаешь себя, что в принципе поступил правильно. Дескать, я поступил нейтрально и ничего переживать (Смерть автора опять). На самом деле мне ничего не угрожало ни жизни. Сейчас дистанция по отношению к этим событиям достаточная и это мне сейчас позволяет говорить об этом во всеуслышание. Но есть события жизни, которые я никогда не выражу вам и тем боле не дам добро на печать, в связи с тем, что у меня семья и я ничего не хочу такого.

– А что вы чувствуете, о чём переживаете в настоящее время?

– Не знаю. (Защита отрицанием.) Это достаточно трудно не имея некоей рамки для этого дела. (защита интеллектуализацией). Нашему поколению пришлось пережить несколько достаточно кардинальных переворотов, которые совершались вокруг нас. Интересно было наблюдать за этой жизнью и смотреть почему происходило так, а не иначе, прекрасно понимая, что внешние изменения отнюдь не всегда следуют с внутренним. Поэтому мне было всегда интересно смотреть на то, как люди остаются людьми, как их идеалы и представления остаются прежними, но они очень быстро и эффективно приспосабливаются к обстоятельствам.

(Мой пациент говорит о других, о своих наблюдениях за другими. Можно предположить, что говоря о других, он говорит о себе. Уже изначально у меня появилась мысль о том, что преобладает в моём пациенте: способность наблюдать за другими, убегая от себя, боясь себя. Именно благодаря этому мой пациент и стал кинокритиком? Или же в моём пациенте преобладает способность наблюдать за собой через наблюдение и критику других?)

Поэтому я и за собой наблюдал с этой же точки зрения. В изменяющихся обстоятельствах сохранить то, что ты был верен в течении всей своей жизни. В этом есть нечто забавное, в моей биографии пересеклись несколько важных для двадцатого века тенденций. Мой прадед был русским православным священником, женат он был на чувашке. Поэтому перекрещивание национальных культур сыграло важную роль. Оба моих деда были абсолютно из разных копилок, один из Армении, другой из Болгарии, но оба были так или иначе связаны с международным коммунистическим движением. Поэтому я чувствовал наследником некоего смешения, которое пришло к власти. Каким образом я существовал, с одной стороны имея критическое отношение к тому, что происходило вокруг, я искал попытку сохранить внутреннюю традицию, поскольку отношение изменилось в результате общей ориентации. Вот эти забавные вопросы, которые я себе задавал, ну и отвечал себе сколько не в теоретическом плане, сколько в практическом.

(Мой пациент произвёл на меня впечатление как личность, обладающая редкой способностью весьма объективно оценивать свои психические процессы с завязкой на социальную среду и культуру, без завязки на субъективность и уникальность своей души. Не является ли это зашитой уходом от себя?)

Ну и были довольно существенные трансформации. Какое-то время я себя убеждал в том, что если бы я жил где-то на Западе, то я был бы половерным коммунистом, а поскольку я жил в стране, где коммунисты были у власти, то я был неправоверным коммунистом, чувствовал себя в оппозиции. Те изменения, которые были, я понял, разнообразие жизни. Я в юности провёл несколько лет во Франции. Я жил в дипломатической среде, учился в нормальной французской школе, мне удалось выучить язык, у меня расширился кругозор. Благодаря этому я понял, что люди живут, несмотря на все режимы, по одним и тем же человеческим законам. Не политический режим, не условия существования не гарантирует счастья. Счастье может человек гарантировать сам себе.

(И всё-таки мой пациент возвращается к себе, к своей уникальной сущности. Но насколько глубоко?)

– Согласно психоанализу мы всегда в плену детства, прошлого… Попробуйте проанализировать себя с этой точки зрения.

– Я в теории всегда переживал больше, чем в реальности. Я начитывал очень много того, что в реальной жизни я не переживал. И поэтому драма состояла в том, что я знал, что я должен был хотеть свою маму, и ненавидеть своего отца.

(Мой пациент в прошлом наивно полагал, что такие чувства к родителям должны открыться сами собой после прочтения Фрейда. В действительности осознание этих комплексов приходит в процессе множества сеансов психоанализа.)

Знал, что при определённых обстоятельствах у меня должны были быть сексуальные переживания, но и по стечении обстоятельств этого не было.

То, что должно было происходить по канонам психоанализа, при этом в реальной жизни ощущения были чрезвычайно бедны поскольку они сводились к ощущениям семьи, с одной стороны, с другой, жизни в школе, с другой стороны, всегда шла информация о вероятности венерических заболеваний, при общении с проститутками, с другой стороны венерических провокаций при общении с окружающими. Поэтому мой реальный опыт значительно отставал от виртуального.

(По-видимому, это изначальный страх реального и настоящего, приводящий к убеганию от себя и виртуализации. А может быть это гиперлюбопытсво к миру, приводящее к опережению теории над практикой жизни?)

Конечно, это наложило определённый отпечаток и когда я приходил к определённым реальным опытам, то знал я теоретически много, поэтому это портило мою практику, которая происходила в реальности.

(Мой талантливый пациент опять работает на опережение, выдвинув свою психоаналитическую версию себя, хотя эта функция, казалось бы, должна быть у меня, как психоаналитика.)

Ну и вторая моя психоаналитическая черта, каждый человек так или иначе живёт в противовес того, что он переживает, строит свою жизнь, пытаясь не повторять ошибки предыдущих поколений. Поскольку так сложилась семейная судьба, мой отец завёл роман с секретаршей, бросил семью, завёл другую и т. д.

(Я почувствовал, что мой пациент получил сильную психотравму изменой своего отца.)

Поэтому во мне была заложена программа о том, что если уж я женюсь, то на всю жизнь. Если у меня будет роман с секретаршей, то это не будет портить мою семейную жизнь, а наоборот будет её укреплять. Эта программа просуществовала достаточно долго. Доволен, что стаж моей семейной жизни значительный. Именно потому, что я в детстве столкнулся с этим.

(Я почувствовал, что мне как психоаналитику, ничего для анализа и не осталось. Но так ли это на самом деле?)

– К аналитизму вы пришли через практику? Вы начинали снимать.

– Я практически ничего не снимал. Я писал сценарии, пытался написать пьесу, снимал фотографии для поступления во ВГИК, но к моменту поступления во ВГИК я уже поступал на киноведческий, а не на режиссёрский, хотя у меня была возможность поступить на режиссуру, если бы я не остался с мамой в России, а не уехал бы с папой в Болгарию. Наверное он меня бы устроил на режиссёрский факультет ВГИКа без особого конкурса. Во-первых, мне хотелось всего достичь самому, а во-вторых аналитическая работа для меня была интереснее.

(И вновь мой пациент не изменяет своей главной психологической линии – оставаться наблюдателем, критиком внешнего мира, в данном случае – кино, а не его создателем. В чём причина этого? В страхе непредсказуемой среды, в заниженной самооценке себя как будущего режиссёра или опять работа на опережение? По-видимому, мой пациент уже снял своё внутреннее кино и разочаровался в нём настолько, что практически не стал этого делать?)

– Какой у вас внутренний психический мир с точки зрения киноведа о своём внутреннем кино, киномонтаже, которые происходит у вас внутри психики вот уже шестьдесят лет? Как бы вы идентифицировали свой внутренний фильм?

– Мне на этот вопрос отвечать трудно. Каждый человек играет некий набор ролей. В каждом человеке заложена возможность продолжения по разным сценариям. Так или иначе, я проигрывал в своём воображении разные варианты протекания моей жизни, с разными людьми, с разными контактами. К чему это ближе к театру или к кино, сказать трудно. Скорее всего это ближе к актёрской профессии. Ты никогда не узнаешь кто ты на самом деле, коль ты всегда играешь те или иные роли. В семье, в быту, в обществе, когда учишься, когда преподаёшь. В кино ты вызываешь некую воображаемую жизнь для себя, которую ты себе не можешь позволить в реальности.

– Внутренний мир человека имеет свой оттенок, свою динамику, внутренний природный монтаж. Как бы вы могли как киновед идентифицировать свой поток сознания? Это на какой фильм похоже? Это комедия, ирония…

– Поскольку я занимаюсь культурологией у нас ко всему подход аналитический. Я всё время смотрю со стороны. А культурология это такая штука, которая позволяет на всё смотреть со стороны.

(И на себя, по-видимому, мой пациент постоянно смотрит со стороны. Опять защита абстрагированием от себя, страха себя, страха настоящего в себе. Впрочем, настоящее в себе моего пациента – это наблюдение за миром, критика мира, выражение мира, ну, и в частности, кино.)

Поэтому трудно сказать как экран, который даёт возможность забивать сферу бессознательного или наоборот открывать какие-то вещи, которые при стороннем наблюдении были бы незаметны. Вот эта налитическая работа для меня значительно интересней, чем непосредственно переживания

– Туфта, которая творится на телевидении и в кинематографе, ваши переживания по поводу того, что несёт эпоха.

– На мой взгляд никакой общемировой трагедии нет. Если раньше казалось, что искусство ищет что-то новое, то искусство массовой культуры ничего не ищет, а повторяет хорошо забытое старое, что и делали великие средневековые художники. Телевидение в этом плане не исключение, а скорее правило. Другое дело как представитель этой самой интеллектуальной культуры, пишущей публики, я в своей программе на телевидении продолжаю показывать фильмы сложные для восприятия, не чисто развлекательные. Вообще канал «Культура» – это не чисто-развлекательная продукция. А для того, чтобы представлять мою культуру, в отличие от нашей культуры, киноманов.

Кирилл Разлогов вышел в тираж. На экран выходит некий живой знак, некая картинка, которая может и не имеет никакого отношения к сути вашей личности. Существует пропасть между вируальным Разлоговым и реальным.

– Наоборот, я являюсь личностью, которая использует телевидение, я поднимаюсь с помощью него.

– Кирилл Разлогов, который вышел в тираж, он далёк от своей сути? (Опять покашливание моего пациента).

– Естественно, чтобы вернуться к своей сути я должен быть отшельником, как Кант не выходить за пределы своей квартиры. Тогда мой интеллектуальный вклад в истории человечества был бы весомым, чем тот вклад, который я делаю появляясь на телевидении. Недавно я выступал в качестве автора книг, статей и так далее. Я могу для себя выбрать этот вариант. Я могу жалеть, что я не был старцем отшельником, что я не отдал свою жизнь размышлениям о мире, которые никого не интересует, если бы я положил это на бумагу. Может быть через тысячу лет, то что я написал читали бы с наибольшей надобностью. Выбор кино и телевидения – это выбор, который я для себя сделал. Телевидение способно абстрагироваться от окружающей жизни (как и он сам) это такое умозрительное представление о том, что есть. Там есть свои плюсы и минусы.

Я почувствовал, что основной ценностью моего пациента, наполняющую его жизнь смыслом, является ценность быть объективным наблюдателем и созерцателем происходящего (в частности в кино), и лишь затем его создателем-аналитиком. Это, пожалуй, такая своеобразная любовь к миру, как принятие его, но в качестве наблюдателя. В то же время, мой пациент ощущает своё единение с миром, с культурой, настолько, что постоянно убегает от себя, как менее существенного в этом мире. В этом, пожалуй, и проявляется духовность моего пациента. Но мой пациент пришёл к духовности не через религию, а через объективное восприятие культуры, частью которой он себя и ощущает, защищаясь убеганием от своего собственного Эго.

МУЗЫКАНТ МИХАИЛ ТУРЕЦКИЙ

– Я чувствую, что вы многое пережили в последнее время и горе и успех?

– Да, мне тяжело было эти три месяца работать потому, что у мамы был инсульт, и ей было просто тяжело преодолевать, бороться за жизнь. Консилиум сказал, что мало шансов. В конечном итоге возраст взял своё. Её не стало. Моя мама говорила всегда, что деревья умирают стоя, и боролась до самого конца.

(Я почувствовал, что на протяжении всего сеанса в моём пациенте присутствовала защита обратным чувством. То есть, мой пациент своим поведением не излучал того страдания, которое в действительности, по-видимому, было. Более того, он излучал противоположное чувство – чувство оптимизма.)

– Вы со своей матерью до сих пор в диалоге?

– Конечно… Ведь прошло всего двадцать дней.

– По-видимому она приходит в ваших сновидениях?

– Да… В последнее время достаточно часто она как бы возвращается в сновидениях, но не на долго так. Но не мучает. Отпускает. Говорит, что все хорошо, все нормально, все в порядке. За меня, мол, не беспокойся.

(Диалоги с умершими близкими очень часто продолжаются у моих пациентов. В народе существует заблуждение, что не совсем хорошо когда умерший беседует во сне, дескать, тем самым зовёт с собой. Говорят, чтобы лучше бы такие сны были безмолвны. Это заблуждение. Сновидение – это всегда форма снятия беспокойства и выход напряжения, который не состоялся наяву. Поэтому, данное сновидение оздоровительное. Исключение составляют лишь случаи, когда эти диалоги могут систематически преследовать пациента и занимают всё время сна.)

– Ещё, какие сновидения вас беспокоят?

– У меня жена погибла 15 лет назад. Она иногда мне сниться, бывает такое, меня спрашивает.

(Я почувствовал, что мой пациент испытывает сопротивление и не желает раскрывать глубоко эту психическую травму прошлого. И это вполне очевидно. Анализировать психическую защиту сублимацией, то есть вытеснением этой трагедии в подсознание я не стал в силу ограниченности времени.)

Мне иногда кажется, что я с ней и в контакт могу войти.

(Мой пациент продолжает внутренние диалоги с умершей супругой. Каки говорится «сердцу не прикажешь». По-видимому, эти диалоги также носят психосаморегулирующий характер, то есть облегчают страдания моего пациента.)

Ещё снится разная экзотика. Выступление на Марсе, где нет ни одного человека в зале.

(Это сновидение, вызванное профессиональными издержками моего пациента. Действительно переживания по поводу реализации билетов одно из ключевых в моём пациенте, который является продюсером)

Бредятина. Разная бредятина может сниться. Но бываю какие-то сны, когда тебе может присниться что-то ужасное. Говорят очень плохой сон, когда у тебя зубы выпадают.

– Это страх переживания за здоровье, вызванный тем, что вы очень много работаете, истощаетесь, переживаете?

– Наверно есть во мне такие переживания, потому что, действительно нагрузка. У нас вот на каждого артиста большая нагрузка, а на меня нагрузка удваивается, потому что вокруг, выступлений на сцене и репетиционного процесса, есть еще очень много работы. Вот, например, работа, связанная с медийными средствами, работа, связанная с анализом, с креативом, с организационной историей, которая зависит от меня, с продюсированием проекта. Я и артист, и продюсер одновременно, и это удваивает мою нагрузку. Но, бывают и приятные сновидения. Я могу, например, проснуться, понять, что мне интересен этот сон, и вернуться на сюжетную линию. То есть проснулся "о какой интересный сон, ну-ка я пойду, досмотрю". Может прийти к тебе во сне кто-то из прошлой жизни, кого уже нет на свете.

– Мама радовалась за ваш успех в последнее время?

– Конечно.

– Могли бы какой-нибудь репликой выразить, то, как мама говорила о вашем успехе. Ее словами.

– Для мамы появиться в Кремле, чтобы вокруг нее были люди, которые понимали, что она моя мама, и чтобы они ей какие-то слова говорили?… Мама как-то сдержано относилась к моему успеху. Почему? Потому, что родители прожили большую жизнь. Они знают что, у каждой такого рода формулы, как и у медали, есть всегда и оборотная сторона, которая их намного больше волновала.

– А как отец оценил ваш успех?

– Когда я своему отцу сказал: "Папа три битковых аншлага в Кремле, за 10 дней, все продано". Он не говорит: "Ой, как хорошо сынок", он говорит: "Мальчик у тебя наверно много врагов и завистником. Ты береги голову. Будь аккуратней!". Когда я стал первые деньги зарабатывать, то он мне говорил, заработал три рубля – два отдай. А я ему, почему два, а не один, а он – хочешь долго жить – отдай два. Родители радовались. Мама радовалась. 66 лет вместе, представляете. Сегодня я навещал отца. Я говорил ему, как жалко, что маму потеряли. Ты прожил такую большую жизнь, ты должен понимать, что только в сказках в один день уходят. Ты должен понимать, что живые должны жить.

– По-видимому, вы, потерю матери ещё до конца не осознали в силу того, что пока загружены ответственными выступлениями в кремле? А потом когда расслабитесь, всё это проявит себя…

– Нет, нет.

(Защита отрицанием. Хотя хочется пожелать, что это было именно так.)

Я скажу честно. Моя мама нас очень пожалела. Она нам с братом дала адаптироваться. Она три месяца болела – это не внезапная смерть. Я понимаю ее, она нам показывала, что должна умереть. Когда она сказала об этом – это был такой мощный удар для меня. Он был точно такой же, наверно, как и когда все закончилось. То есть в два этапа. Я все делал, я очень хотел ее надуть как шарик снова, но и врачи и помощники все старались, все что можно. Просто я понимаю, что сделали все. И все от нее зависело, от ресурса. Она прожила большую жизнь, вопреки и все в ее жизни вопреки. Она из Белорусского местечка и в сороковом году за десять месяцев до начала войны ее отец вывез оттуда. Они оба из Белоруссии. Отец с 1931 года в Москве. Мама – с 1940-го. То есть, он ее вывез вопреки, волей судьбы. Случайно приехал – случайно увез. А потом зашли немцы и всех уничтожили. И этот стресс в ней был всю жизнь. Понимаете, маму, папу, дядю, тетю, бабушку, дедушку.

(И всё-таки мой пациент должен быть готов к более болезненному осознанию того, что потерял свою мать, которое может произойти после аврала гастролей в Москве и других городах.)

– Согласно психоанализу конфликты детства, взаимодействие с родителями оказывают существенное влияние на формирование личности? Вы согласны?

– Да. Мне очень повезло с родителями и вот такие обиды детства и комплексы, которые были в те годы они потом сполна проявляют себя.

Сегодня я могу гордиться своим отцом, что у него абсолютно светлый ум. Он может выйти на сцену сказать слова. У него есть правительственная награда. Он участник прорыва Ленинградской блокады. Я считаю во многом моя воля, выдержка, жажда жизни, момент борьбы за лучшую жизнь связан с моими родителями. Ведь в советское время сориентировать меня правильно, дать материальную подпитку было сложно. Они меня поддерживали морально. А кривая меня вывела по четкому сюжету. Туда, где я сейчас и нахожусь. Просто расписание! Я просто не сопротивлялся, даже ничего не делал, но при этом я точно знал, что я буду музыкантом, что деньги вторичны. Многие соскочили с профессии и ушли зарабатывать деньги, а я как бы не думал про это, я просто предчувствовал, что столько денег, сколько мне надо у меня будет всегда. Потому что у меня есть темперамент, жажда жизни, воля, выносливость.

(Мой пациент владеет самопсихоанализом и частично осознаёт и выражает роль родителей в формировании своей психики. Для глубокого осознания родителей в жизни моего пациента потребовалось бы много времени. И, поэтому, я не стал углубляться в эти тонкости, в силу ограниченного времени.)

– А в целом, как вы переносили стрессы раньше? Например, в детстве?…

– Понимаете, закомплексованность советских детей, в большинстве своем связана с социальным происхождением. С очень непростыми годами жизни, с коммунальной квартирой, с разными тонкостями, с пожилыми родителями. Иногда, с непрестижностью всего того, что происходит вокруг тебя. И рождаются некие комплексы и неуверенность в себе. Еще в советское время это могло быть связанно и с моим еврейским происхождением.

(Судя по выражению лица моего пациента, я почувствовал, что комплекс национальной неполноценности, вызванный еврейским происхождением моего пациента оставил ощутимый след в моём пациенте.)

Это было тоже и не престижно и не актуально. Причём это самые мягкие сравнения и примеры.

(Мой пациент не пожелал выражаться более радикально и фигурально на этот счёт, а проявил свою мудрость и сдержанность.)

– Вы страдали комплексом национальной неполноценности?

– Ну, не только.

(Защита дезориентацией, то есть уходом на другую тему, то есть на анализ других комплексов, которые на взгляд пациента менее психотравматичны)

Я не могу максимально искренне, сказать, что я рос закомплексованным ребенком, но это было и какая-то аура висела. Была аура закомплексованности, или аура внутреннего недовольства собой и тем, что происходит с тобой. Да, она и сейчас есть, да, она из детства. И наверно, с этим связанно то, что какой-то уверенных и радостных эпизодов детства мне сложно вспомнить. Хотя мне трудно жаловаться, у меня были любящие меня родители. Это уже, так сказать, не детдомовское детство, не бомбовое детство, все в сравнении же познается. У меня хоть и пожилые были папа и мама, пожилые уже для того возраста. Отцу было 50, когда я родился, но он уникально продержался всю мою жизнь и сейчас он в нормальном состоянии. Это меня и вдохновляет. 94 года отцу. Когда он привел меня в музыкальную школу, то педагог сказал, что хорошо бы если отец пришел, а я подумал, елки палки, что же у меня такой папа, которого за деда моего воспринимают? Даже не спрашивают, кто это такой. Это конечно немножко подгруживало. Мама постоянно болела. Было ощущение собственной неуверенности. Но, видимо, параллельно, есть такое понятие генетика, а генетика при всей этой закомплексованности очень крепкая и мощная, и не случайно мой отец катается на лыжах и на коньках до этого возраста. А отец его был кузнец. А кузнецы – это вообще не слабые люди. Правда, умер очень молодым, от воспаления легких, не было антибиотиков.

(Я почувствовал, что мой пациент сильно хочет быть похожим на своего отца своей способностью долго жить.)

– И всё-таки, давайте ещё раз возвратимся к комплексам вашего детства?

– Этот комплекс проявился у меня в детстве, когда я сдавал экзамен по фортепьяно. Тогда я пришел в пятый класс хорового училища. А училище это уже обучало с первого класса. Я опоздал, потому что мои папа и мама были не очень в теме, ну как бы они выживали, и им было не до жиру. Но у нас был дядя, двоюродный брат отца, великий музыкант Рудольф Баршай, который намекнул, сказав моему отцу: "Борис, у тебя сын талантливый чувак, ты че вообще, его учить надо музыке". А он говорит: "А как?". А вот есть хоровое училище. Проверили, а училище с первого класса, а мне уже было 11 лет. Я уже в пятый класс должен был идти. И вот они меня прослушали. Дядя позвонил туда и сказал, что мне не нужны блаты, дескать, вы посмотрите, что парню портить жизнь, если он не тянет, то вы его не берите, а если тянет, то вы просто посмотрите внимательно, не отвергайте. И они меня взяли. Потому что у меня реально голос был в детстве, яркий. И наверно, были музыкальные данные. Я учился на флейте, фортепьяно – это был момент, где я сильно отставал. Но вообще, я едва, едва, двумя пальцами умел играть. А мальчики, которые учились со мной в одном потоке, уже играли Рахманинова и Чайковского в пятом классе. Такая школа сумасшедшая была. Это был первый большой комплекс отставания от толпы, которая с тобой учится. Но иногда комплекс отставания тебе дает какие-то сумасшедшие силы. Если ты под действием этого комплекса начинаешь разрушаться – это одно, а если он наоборот, тебя это стимулирует – это совсем другое.

(Мой пациент задумался и было видно, что он что-то вспомнил.)

– О чём это вы только, что вспомнили, представили, где это вы побывали?

– В детстве… Вспомнил первый экзамен по фортепьяно. Это была самая моя большая мука! Позор! Потому, что я парень от природы гордый и самолюбивый, честолюбивый. Наверное, это все идет из детства, и мне хотелось бы играть не хуже других на фортепьяно, а у меня начинала рука подрагивать на экзамене, от страха, потому что я играл не очень хорошо, а песни были трудные, а времени было мало. Комплекс догоняльшика – отстающего. Вот такие были мысли. И это долго во мне висело. И сейчас вспомнил почему-то…