Текст книги "Звезды на приеме у психолога. Психоанализ знаменитых личностей"
Автор книги: Рамиль Гарифуллин
Жанр:
Психология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 43 страниц)
(По-видимому, мой пациент до сих пор отрабатывает этот комплекс потому и целеустремлён и энергичен. Потому и достиг вершин в своём творчествен.)
– Я почувствоал, что вы умеете давать себе внутреннюю установку и жить сегодняшним днём?
– Да. И у меня давно эта установка сейчас присутствует. Потому, что я читал когда-то умные книги, связанные с иудейской религией, где написано, что человек не должен заглядывать глубоко в будущее, не имеет право подпитываться прошлым опытом, а должен максимальным способом выполнять сегодняшний день.
(Ладно если это действительно жизнь сегодняшним днём, а не защита и блокировка скрытых напряжений, которые просто загоняются вглубь игнорированием и аккумулирутся для того, чтобы потом вырваться наружу.)
Эта мудрость пяти последних тысячелетий, она работает, потому что человек, который максимально выкладывается с максимальным смыслом, выполняет сегодняшний день, не думая о завтрашнем, не ковыряясь в прошлом, у него и завтра твердое и прошлое, как правило, тоже гармоничное. Поэтому на сегодня конкретно меня очень волнуют предстоящие наши концерты в Кремле, их градусность их квалификация. Потому что концерт в Кремле для нас – это еще с советского детства. Когда мы были мальчиками, которые учились музыке, то всегда в конце года отчетный концерт. Где я должен показать нечто, к чему пришел за месяцы обучения и должен отчитаться перед комиссией. И вот наша комиссия – это город Москва, самый сложный город в плане прохождения здесь, потому что самый требовательный, самый избалованный, самый сложный город. И тем более, когда объявляешь один концерт в Кремле – это сложно, а когда два – это сложнее, а когда три, и нет билетов, то есть чувство ответственности возрастает, значит, люди тебе доверяют. За десять дней продано три аншлага в Кремле, речь идет о четвертом, а четвертый даже и взять невозможно, потому что система к этому не готова. Говорят, что тут за 20 лет такого не было!
(Мой пациент в совершенстве владеет приёмами самоподбадривания, но они не искусственны так как имеют объективное основание так творческий успех действительно налицо.)
– Давайте, проанализируем это ощущение. С одной стороны радость большая, предвкушение лавров, а с другой волнение и вы в плену своих комплексов детства?
– Есть такое "микс фильмс" – смешанное чувство, потому что данная позитивность, которая в этой истории существует, она накладывает очень большую ответственность. Как в свое время Иосиф Давыдович Кобзон сказал: "Легко ли моему сыну жить на свете, ведь фамилия Кобзон накладывает на него определенную дополнительную ответственность?". То же самое, честное слово, это без всякой доли кокетства, этот успех он с одной стороны ошеломляет и не это наше высказывание – "Хор Турецкого стал артистом номер один в Российской Федерации".
(Смешанные чувства это всегда психическая нагрузка для психики.)
– Более того, ваша психика не может объективно воспринять это?
– Ну не возможно даже понять и вроде кажется, почему так? Что собственно такого? Ведь мы такие же люди, как и все остальные, и ничуть мы не ниже, не выше, не лучше. Просто кто-то нас использует с верху, как марионеток для того, что бы делать или этот праздник, или это шоу, или этот конфликт, или наоборот наводить мосты дружбы и любви между народами и растапливать лед. Даже не понятно что, потому что шоу-бизнес – это кич, искусство – дано свыше, и когда это смешивается в единый коктейль, тут вообще много вопросов, что же с нами такое происходит. Поэтому сейчас я в раздумье над всем этим нахожусь, но при этом мысли плохие от себя гоню, потому что дни наполнены потрясающим, искрометным, сумасшедшим творчеством, необыкновенным креативом, который неожиданно спускается тебе на голову.
(По-видимому, умелое и мудрое сочетание самокритики и самопрезентации моим пациентом является главной формулой, благодаря которой возникает феномен его обаяния.)
– Ваша психика наполнена предвкушением успеха?
– Нет не в предвкушении успеха дела. Понимаете, у нас есть большое везение, мы на него жалуемся сегодня, говорим, как мы устали, как мы мучаемся, как нам сложно, что мы за осень объездили уже 45 городов от Южного Сахалина до Красноярска, от Калининграда до Мурманска, от Торонто до Лос-Анджелеса, от Сан-Франциско до Чикаго, все Поволжье, Башкортостан и Татарстан, Чувашия, Сибирь, Урал, Зауралье – это все за какую-то несчастную осень. Такой приобретается колоссальный опыт, опыт взаимодействия с публикой, опыт интерактива, опыт общения и общения на уровне. У тебя профессиональный есть инструмент – твое искусство, а у них есть душа, которая открывается этому искусству. Это такое взаимодействие, ты нарабатываешь необыкновенную уверенность, с одной стороны, и тебе все понятно, у тебя есть точка опоры, ты нужен людям. А с другой стороны, конечно, ответственность в Кремле она особая и Кремль, не концертная площадка, она была созданная для ауры речевых исповедей.
(Это опять приём вполне оправданной самопрезентации. Действительно, это вполне заслуженный успех, идущий от меньшего к большему и он ничего общего не имеет с искусственно раскрученными бездарностями, которыми заполонена наша российская эстрада)
– Великая сила и воля человека жить несмотря ни на что?
– Я философски… Я понимаю… Мне говорят, а как вот слава, деньги, знаменитость, как тебе, как ты со всем этим справляешься. Да элементарно с этим справляюсь, потому что, это все временные ценности. И чем выше ты взлетаешь вот в эти годы, тем труднее тебе и опускаться. Лучше и не взлетать даже так высоко, потому что станешь жертвой.
(Теперь самопрезентация сменяется самокритикой. В этом истоки живости и обаяния психики моего пациента.)
– По-видимому, у тебя есть ориентиры на личностей, которые действительно имеют мировой успех и до них еще тебе далеко?
– Может быть, на подсознании есть такое вот у меня. У меня есть уверенность, я могу в ней признаться, что завоевать Россию нашим форматом, по сути своей, было сложнее, чем завоевать западный рынок. Потому что Европа больше готова к нам. Мы это проверили тычками, точечной работой. Проверили, что там нас больше понимают, чем здесь. И вдруг здесь такое обвальное понимание того, что мы делаем, на уровне человеческом даже. Поняли нашу платформу человеческую. А публика российская, она наше нутро почувствовало и полюбило. Поняли с чем мы к ним пришли. Ведь люди на подсознательном, на интуитивном уровне нас оценивают, не только наши голоса слушают. Голоса – это инструмент, которым мы выражаем собственное внутреннее состояние, то, что в нас внутри заложено. Через голос у нас такая своя логика взаимоотношения.
– А какие фантазии и мечты к вам приходят чаще всего? Голливуд, красная дорожка?…
– Если честно, мы по Голливуду уже ходили. Мы пели в зале, где Оскар дают. Может быть, все эти картинки у нас уже были в жизни. Мы уже их прожили. У нас, у всех моих артистов уже были королевские руки, когда королеву Испании целовали. Были и президенты, которые сидели в трех метрах. Мы уже жили в самых лучших гостиницах, например, ездили на самых лучших автомобилях, в самых лучших мировых клубах были, и в Калифорнии, и в Сиднее, и в Йокогамии, где угодно. И в Индии даже, Удайпуре, то есть – везде. Поэтому так фантазировать даже теоретически… Знаете, есть о чем фантазировать, чтобы Бог не отнял талант и был этот креатив, постоянно было что-то с чем прийти дальше, удивить снова, порадовать снова.
– А не было бы творческого кризиса?
– Вот, вот об этом… Вот где мы фантазируем. Я мечтаю только об этом. Чтобы не отняли талант, не отняли желание жить и творить. Потому, что это самое страшное. Я хочу, чтобы творчество не кончалось, даже тогда, когда мы уйдем, чтобы после нас это творчество продолжалось. Когда мы уйдем, чтобы осталась, например, школа какая-то, где мы – хор Турецкого, воспитаем себе 10–15 мужиков, но нет больше не получиться такой группы. А профессия у нас – нести людям праздник, нести людям радость, нести людям духовную какую-то пищу. Вот чтобы это кто-то за нас дальше продолжал, для этого я сейчас хочу создать такую школу, но не для богатых детей и не за деньги, а хочу бесплатно. То есть, либо сам ее я буду содержать, либо кто-то мне будет помогать из структур. Но чтоб дети учились, там без денег, и никто не мог влиять, ни дети богатых родителей, а дети у нас талантливые.
– А кем больше всего ты себя чувствуешь, кто ты сам для себя?
– Я, прежде всего музыкант и творец. Я творю какую-то новую музыкальную формулу, новую сценическую формулу. По дороге я просто человек искусства. Я люблю искусство и все, вокруг все равно формируется некое театральное, хореографическое, сценографическое, картинная какая-то, театрализованная мюзикловая вещь, которая, в основе ее музыка и я в основе этой музыки. А дальше, конечно же я просто деятельный, наверно, амбициозный, человек который вокруг этого все, что нужно может сделать, и научиться всему.
– И что тобою больше всего движет? Какова твоя мотивация?
(Задаю этот вопрос предполагая, что в моём пациенте возможно имеет место снятие комплекса неполноценности с помощью удовлетворения своего тщеславия, пиара?)
– Меня немножко подталкивает думать о пиаре, заниматься пиаром и я даже сейчас как-то начал с профессионалами на эту тему общаться. Но я понимаю, что найти надо в этом меру, потому что когда несут какую-то ахинею и чушь, лишь бы обратить на себя внимание, я говорю, пусть обращают внимание те, на кого внимание не обращают. На меня и так обращают внимание. Мне не нужно какое-то дополнительное придуманное внимание, притянутое за уши, высосанное из пальца. Мне все это не интересно и не нужно, абсолютно. У меня есть, чем заниматься. Пусть продают, когда нечего продать, продавайте воздух. продавать воздух – это придуманный пиар. У нас есть совсем другое, у нас есть настоящее, а его люди чувствуют без всякой рекламы.
– По-видимому, вас нельзя уже выключить кнопкой телевизора?
– Я просто вижу, что наоборот люди ждут, ждут когда, может промелькнет хор Турецкого по телевизору, когда они включают. Потому что мы не зомбируем…
– Давай теперь перейдем к психологии группы. Ты играющий тренер, или член группы? Кто ты вообще?
– У меня такая роль, которую я для себя как понимаю – я лидер, я лидер и на сцене, я лидер и за сценой. Я член группы. Я десятый или первый.
– Ты одновременно член группы и лидер ее?
– У нас ведь очень искусство сложное, оно разнообразное, и где-то необходим группе лидер-дирижер, который дирижирует. У нас есть музыкальные инструменты, у нас есть артисты, которым нужна рука, которая ими управляет, потому что они должны быть вместе в какой-то определенной части программы. Это часть буквально 20 %-25 %, где им нужен реальный дирижер, они без дирижера не могут. Оркестр может, конечно, играть без дирижера, там скрипка, она может подмахнуть, но с дирижером намного комфортней и удобней, и тем более – это люди, они изначально в хоре пели, они привыкли, что у них есть дирижер. Это первая моя функция, вторая – я лидер программы. То есть я программу веду, у меня конферанс есть, я как бы как конферансье внутри своей программы, как ведущий. Мало того, мое ведение имеет сумасшедший коммерческий успех, я закрыт для этого практически. Меня очень часто приглашают вести мероприятия, дни рождения, вечеринки, но я могу признаться, я не хожу, потому что у меня другая работа. У нас много работы в другом качестве, но я через лидерство своего концерта, через свой конферанс концертный наработал умение держать компанию, держать зал. Создавать настроение даже своим конферанс. И в результате я ведущий. Я соединяю несоединимое иногда.
– Ты член группы? Ты на одном уровне с ними?
– Я пою с ними вместе – мы равны. в какой-то момент я пою какой-то сольный кусок, в этот момент я дирижирую, в какой-то момент я веду, в какой-то момент я зал провоцирую нам подпевать. У нас очень интерактивная программа.
(Мой пациент вполне адекватно воспринимает свою роль в творческом коллективе. Пожалуй, именно в этом причина практического отсутствия текучки кадров.)
– Если говорить о так называемой творческой группе, сценической, которую видят зрители, а в реальной жизни эта группа, тоже группа? Или они расходятся в разные стороны, и это уже не группа, а все сами по себе?
– Приехала в Москву группа АББА, заказали себе билеты, да им пришлось в один зал войти, они попросили максимальную отдаленность друг от друга – сидеть в этом зале, в разных гостиницах жить, на разных самолетах лететь. Мы до такого еще не дошли. Мы уже дольше вместе, чем даже они. У нас, скорее всего, этого не произойдет. Нам очень повезло, что у нас мужская группа, женщины, как правило, от них больше интриги, от них больше скандалов на работе. Женщина более сложное в этом плане существо, хоты работать с женщинами с точки зрения менеджмента
Во-первых, мы – Алекс Александров, Михаил Кузнецов, Валентин Суходолец, Евгений Тулинов, Артур Кейш, Евгений Кульмис, Игорь Зверев, Борис Горячев – все из одной детской, из одной песочницы, то есть мы, все пропитаны одной и той же идеей, сверхзадачей, когда то учились в гнесинке, был один там педагог, и он для нас был идеалом таким человеческим, творческим. И для многих, для половины группы, гнесенка явилась эмитирующим началом наших взаимоотношений. Мы очень много вместе проводим время, но я не вижу антагонизмов. Иногда муж с женой, за такое количество времени, они друг друга готовы сожрать, и ненавидят, странно, что у нас такое дружеское. Да, я удивляюсь также. Есть 365 дней в году, я гарантирую что эти люди 330 дней в году видятся. Понимаете, что это такое!
Сначала я увидел бледного от усталости молодого человека, но как только начался сеанс мой пациент оживился, но двойственность и некая подвешенность чувств не покидала моего собеседника на протяжении всего сеанса. Более того, я обратил внимание на то, что его некоторые коллеги по хору довольно таки свежи и счастливы. Поэтому на их фоне он показался менее жизнеутверждающим. Я почувствовал, что мой пациент берёт на себя всю нагрузку коллектива. Тем не менее, несмотря на свою усталость и пережитые потрясения мой пациент старается выглядеть бодрым и жизнерадостным. И это ему удаётся в силу своей большой воли и творческому восприятию жизни.
ПЕВЕЦ БОРИС МОИСЕЕВ
– Что чувствуете, чем наполнены, о чем переживаете в настоящее время?
– А вот знаете, наверно как у всех, у меня перемешанные чувства. Есть много радости, есть печаль, иногда приходится грустить из-за каких-то вещей, которые приходят в жизнь очень неожиданно. Например, смерть Любови Полищук. Меня это как бы очень насторожило в отношении ко всем людям, потому, что мы не умеем ценить живущих, почему то сейчас все начали рассказывать о Любови, хотя о ней нужно было говорить раньше. Это была редкая актриса, редкая личность, редкий человек, вот это меня тревожит.
(Говорит о своей тревоге? Согласно психоанализу, как бы мы не говорили о других, мы всегда говорим о себе. Поэтому, когда мы хороним других, то мы всегда немножечко хороним и себя.)
Мы все настолько закрылись в себе, настолько оградились друг от друга.
(Мой пациент, по-видимому, это чувствует в себе, а также в других.)
Это, с одной стороны, хорошо и имеет место развитие развитие новых технических явлений и новых технических коммуникаций человечества, а с другой стороны очень грустно. Мы не слышим стук и вой живого сердца. Каждого из нас. Мы превращаем добро в зло. Чаще мы не увлекаемся за добром, а ищем какой-то дурной запах, даже в том же добре, когда люди делают красивую работу из красивой профессии или когда спасают, или когда друг другу помогают и приходят за помощью.
(Этапы в поисках дурного запаха, мой пациент, по-видимому, уже прошёл.)
Вот это есть минус в новой коммуникации. Люди не соединяются, а разъединяются, общество тоже. Вот это очень грустно. Почему я это наблюдаю, потому, что у меня такая профессия актера, профессия актера странника, по городам и, так скажем, по странам и морям. Это очень ярко проходит мимо меня, и, я ярче всё это замечаю. Во что человечество превращается. Мне стало грустно. Мне стало по-человечески грустно.
(Грусть – это всегда следствие осознания не только собственных грехов, но и видение его в других, как узнавание себя в других.)
– При всём этом, вы же производите впечатление человека сердечного и весьма восприимчивого. Когда вы говорите, то чувствуется какая-то природная доброта, сердечность, чувствительность… Я не заблуждаюсь при восприятии вас?
– Нет. У меня такой характер, к счастью, я родился таким. Это так есть. Я никогда этого не скрывал. Это видно по мне.
(То есть в моём пациенте есть и иная грань – духовная, глубинная, чистая. По-видимому, именно она является основой психики моего пациента и, поэтому, это проявляется в его поведении, естественной доброте. Поэтому в моём пациенте имеет место конфликт духовного и бездуховного, результатом которого является грусть.)
– Наверное, поэтому у вас и возникает конфликт души. С одной стороны, прагматичный мир, с другой стороны, стоит сердечный Борис перед этим миром?
– И вот этот конфликт и делает, и создает ту личность, которая сегодня выстроена здесь в этом обществе, в этом государстве, среди этих людей, политиков, актеров, людей улицы, людей гламурных, смелых и постыдных. Люди тем и отличаются все, что мир их разный, но каждый из нас несёт одну единственную просьбу – чуть-чуть будьте теплее, станьте мягче, добрые люди поделитесь с бедными, богатые тоже с бедными, чувствительные люди с чувствительными.
(Мой пациент находит в себе силы сопротивляться грешному миру, но испытывает большое напряжение.)
– Откуда у вас чувствительность, в чём её истоки? Не можешь рассказать о своем детстве, откуда у тебя это?
– От какой-то обиды, которую я никогда не пожелаю не для кого. У меня есть какая-то обида, но я в нее не играю, я из-за обиды не стал убийцей, нахалом…
(По-видимому, мой пациент вытеснил в детстве свой конфликт в подсознание, но он им как бы до сих пор колдует, хотя он его и не осознаёт. А может быть, он помнит этот конфликт и защищается игрой в свою забывчивость?)
– Она у тебя была в глубоком детстве?
– Я не стал вонючим предметом общества.
(Контент-анализ речи показал, что в речи моего пациента часто встречается упоминание о страхе психологической, а может и физической вонючести и запахах. Не в этом ли, одна из причин страха приближения Другого, то есть близкого другого человека, а также одиночества.)
Я знаю, что такое обида, но я умею прощать ее, и не носить её с собой, как кошелку грязного белья.
(Мой пациент, болезненно и аллергически говорит о грязном, вонючем и т. п. По-видимому, мой пациент, весьма требователен к чистоте.) Ой, этот сказал это, этот сделал это, а там меня кто-то обидел, сказал это. Да, ну, ничего страшного. Бывают чувства, бывают настроения. Надо уметь прощать людям обиды, потому, что я с детства знаю одно правило жизни, которую мама говорила: «Запомни сынок, что жизнь как бумеранг, как запустил, так получишь обратно, кем бы ты ни был».
– Истоки твоей сердечности, видимо, от матери?
– Конечно, от матери. Конечно, от того общества в котором я родился, и от близких родственников, от моих друзей, учителей, школы. Я не озлобился на запахе дурного, дурного запаха. А зачем? Или надо уйти в стороночку и переждать. Мама всегда так говорила и учила. Или же надо идти в бой, но против твоего сердца, твоего уважения, даже к твоему партнеру, с кем ты ведешь этот бой. За личность, за честность и правдивость, за право смотреть своими глазами на этот мир. Еще надо достичь того права, великого права, как я имею право смотреть на этот мир чистыми глазами, я хочу трогать эти цветы чистыми руками, я хочу говорить с другими и никогда мой собеседник не скажет, дескать, у него пахнет изо рта, он просто меня так обидел. Нет. Я не позволяю себе такого. Источник – мама, источник – то общество в котором я родился, где получал воспитание, где я получал путевку в жизнь. Я знал, что она для меня будет не сладкой потому, что я другой человек, не такой как все. Я такой же человек как все, со своими проблемами, со своей энергетикой, я такой же человек как все, но мне не приятно, когда кто-то может решать, достоин ли я этого или другого общества или не достоин. Кто в праве влиять на это?! Достоин я? Кто? Кто позорил землю, семью, родину, дом. Они не достойны. А все люди, кто принесли родине, дому хоть немного блага, хоть немного сострадания и немного настоящей правды в глазах, то они достойные люди общества сегодняшнего дня, сегодняшнего моего государства в котором я живу. Я не живу на другой планете, а живу в моей стране, в моем доме, в моем театре, в моей профессии. Вот это моя родина, это моя территория – территория моей любви к людям.
(Мой пациент, по-видимому, часто слышал в свой адрес негативные оценки о недостойности своего творчества и страдает от этого.)
– Когда погибла ваша мать, тогда вам сколько было лет?
– Ой, мне было уже за тридцатник, я уже работал за границей в Америке. В то время были другие условия для контрактов.
– А отец вас своим примером, как мужчина, как отец семейства, воспитывал?
– Ну, что начинается, отец – матец. Не люблю эти темы, отец. Ну и что отец? Ну, кто-то сделал меня, ну конечно, есть отец.
(Мой пациент, по-видимому, рос без отца и у него не было достойного примера для подражания. Не было внутренней психической модели нормальной семьи. Это и сказалось на его будущем, но об этом позднее.)
Сейчас, я не знаю, есть или нет, уже мамы нет как 20 лет на белом свете. Знаете, когда мою маму убили глухонемые, то я не ожесточился против общества и против убийства этих людей. Я наоборот, подчеркнул, секундочку, я хочу достучаться до людей, которые не слышат, что такое любовь в моем произведении, в том, что я играю сегодня на эстраде и что это интересно. А отец? У меня не было отца. Где отец, кто знает? Мама унесла эту тайну с собой в другой мир и я никогда не буду спрашивать никого, а кто мой отец? Мне не интересно, меня воспитала мать и общество, в котором я живу сегодня.
– Если поговорить о вашем одиночестве, то судя по всему, у вас единение с миром. В целом чувства одиночества у вас бывает? Кто вообще рядом с вами, вы одиноки?
– Нет, я не могу сказать, что я одинок. Это не правда. Я бы вам соврал. Я имею очень многих друзей, немного правда среди них есть моих коллег, но я имею очень много друзей, у которых я желанный гость, очень желанный. Я не буду сейчас говорить кто это, это не прилично, но очень много есть, среди актеров, ну много, ну есть и среди политиков, и простых людей.
(Приятельские отношения – это прекрасно, но всегда необходимо делать поправку на то, как тебя видят и потребляют твои приятели, тем более тогда, когда личность является знаменитостью.)
– А человек, который все время рядом с вами у вас есть?
– Нету. Я от этого отказался, мне никто не нужен рядом, это мне все мешает. Если только возле меня живет рядом, то это домработница. Это единственный человек, кто может жить со мной рядом. Больше никто, все остальное раздражает, я даже готовлю сам, чаще, чем домработница, потому, что не надо, я сам это все хочу делать, для себя и для гостей.
(Это защита изоляцией, о которой мы говорили ранее. Истоки её в глубоком детстве, по-видимому, в страхе приближения к другому человеку, страхе сделать его своим близким, который потом может предать, как в детстве.)
– То есть вы не можете принять другого?
– Конечно (криком). А я и не хочу, а то рухнет тот фундамент, на котором я стою. Я не хочу, я не привык так жить и не хочу принимать другие условия жизни. Я сам отрекаюсь от этого. Я отрекаюсь любя, понимаете?
– Как отрекаетесь?
– Любя.
– Любя? Ага.
– Говорят не отрекаются любя, а я пишу, отрекаются любя. Ради чего? Сегодня даже не хорошо будет говорить, что ради моей карьеры. Нет. Карьеру и себя я сделал сам, а ради моей молодости, ради моей жизни. Понимаете, да. Ну, зачем? Я понимаю, что я эгоист, я могу делать людям добро, тепло, но не для себя, я себе не буду это делать. Я не могу себе делать.
– А эксперименты по принятию другого были? И они оказались негативными правильно?
– Никаких экспериментов.
– Ну, кто-то ведь ходил рядом все равно?
– Нет, никто не ходил, я не хочу их видеть. А что мне ходить рядом? Возле меня все время моя профессия, вот все кто со мной ходит, всю жизнь и рядом, вот я и парюсь о чем сделать финал, а как мне сделать это или то.
(Защита изоляцией.)
– Но, можно тогда предположить, что у вас есть страх приближения другого?
– Конечно, можно сказать. Я боюсь этого всего, я боюсь отношений, я их избегаю.
– Может быть, в детстве кто-то вас испугал сильно, но сначала приручил и приблизил, а потом вас кинул, изменил, обманул, и вы, поэтому не приближаетесь теперь никогда и ни к кому?
– Да что говорить уже об этом. Да просто я всю жизнь, всех на хуй посылаю, потому что для меня важно мое будущее, мое здоровье. Я сука, а не они. Вот это честное признание в первый раз даю. Вот в чем вся история, не меня предали, а я сука.
(Здесь имеет место работа архетип тени. Мой пациент ненавидит в других то, что в себе ненавидит. С другой стороны, истоки одиночества моего пациента в его чрезмерной ответственности. Мой пациент ответственный, настолько, что не берётся отвечать за других)
– То есть, вы один раз предали и больше не хотите этого делать, чтоб не обижать другого?
– Я предал? Что я предал? Вы с ума сошли. Я нет, я просто не хочу быть преданным.
(Защита дезориентацией. Мой пациент запутался или это игра в запутывающегося. Пациент начинает проявлять манипулятивность и способность играть с собеседником.)
– В детстве один раз вас кто-то предал и у вас сейчас страх?
– Да, кто-то предал, и что?
– Вы не помните кто? Вам это больно вспоминать?
– А зачем? Зачем мне об этом говорить, кто меня предал?
– А может быть это тот самый отец? Или вы забыли про это?
– Сейчас меня это не парит совершенно. Меня парит только какие бы подарки купить своим близким на Новый год, все, больше меня не парит нечего. Я не хочу смотреть дальше, не надо поворачиваться все время в грустное. Кто предал, кто обидел, да хуй с ним, черт бы с ним. Надо идти дальше.
(Защита обратным чувством.)
– Но самое главное, что Вы не одиноки, что у вас есть чувство, что ты не одинок, есть единение.
– Все. У меня есть самое главное. У меня здоровье, есть профессия, есть понимание и т. д. А что еще надо?
– Давайте разыграем психодраму – сцену будущего. Кто будет плакать на вашей могиле? У вас есть люди, которые будут плакать по вас, самые близкие, те самые которых вы не приняли? Будет плакать эта толпа, которая вам рукоплещет сейчас?
– Нет, по мне будут плакать небеса, обо мне будет плакать природа, будет плакать дождь. Это уже очень много. Будут плакать мои воспоминания обо мне, мои вещи, сувениры я не знаю, все то, что я вел в этой жизни. Лучше пусть будет так, пусть плачет природа, чем плачут те, кто не достойны слез о моих воспоминаниях.
– Вы правы, родственники они, наоборот, ждут и иногда злорадствуют? Не так ли?
– Конечно. Ждут, как раздолбить, блядь, эту квартиру и разорвать и т. д. Развились, блядь, зачем мне такой плач кого-то, не надо. Ушел и ушел, до свидания. Не надо плакать.
– Вы оставили великое творчество, которое живет в мозгах других людей. Правильно?!
(В последних вопросах я пытаюсь встать на позицию пациента и поддержать её.)
– Конечно! Я с вами говорю на честном, правильном пафосе, не надо, лучше пусть небеса плачут. Это будет торжественный этап, совсем даже пускай небольшой жизни. Я то жить начал, ёб твоё мать, с 40 лет, я считаю.
– А что вы вкладываете в понятие я жить начал? Это значит, вы в этом возрасте успех приобрели или стали богаче?
– До 40 не было нечего. Пустота. Так, хождение по мукам, ничего хорошего не было. Скитания в вечно темных квартирах, вечные недоедания.
– И всё-таки, в вашем детстве действительно была какая-то психотравмирующая обида? Какие-то конфликты были?
– О-о-о, как у всех, обиды. Я тоже хотел счастливого детства и нормальную квартиру, а не спать в одной кроватке с матерью. Мы жили в коммуналке, в доме, который построили когда-то пленные. Но я же не один так прожил. Мое поколение послевоенных детей детей 60-х, все прошли через это, правильно или нет? Это же наше поколение.
– Получается, что вы все время росли в условиях какой-то неполноценности, недостатка, и вот это давит до сих пор на вас? Не, так ли?
– Ничего меня не давит, миленький мой, и никто меня, ничего не давит. Я прожил этот период в детской кроватке, вспоминая все свое детство и вспоминая не только свои добрые и хорошие, но и плохие моменты. Я себе поклялся, что я стану человеком, я им стал, я сделал себе карьеру, я сделал себе историю, я работаю, я в обществе и в стране которую уважаю и люблю.
– Наверное, вы еще поклялись себе, что будете жить не так скромно, не так бедно, как жили в детстве и станете состоятельным?…
-У меня нет такого пафоса. Да, я очень бедно жил, я страшно бедно жил, мне мама сама вышивала трусики и тапочки для балетного училища. И сегодня я живу по-другому потому, что я получил профессию, я получил воспитание и я получаю то, что я должен получить. Мне никто ничего так просто не дал, никто, никогда не одного цента, ни одной копейки, а дали люди свое внимание, свой опыт, свою школу. И таких людей в моей жизни довольно много. Это педагоги и многие-многие фамилии, и Москва, и Вильнюс, и Петербург, все эти люди, которые прошли через мою жизнь. Дали мне много хорошего. Я это взял, я это реализовал, и я это получил. Деньги – то есть, ну я себе сделал. Сделал ту тропу, которая интересна народу. В данном случае, я работаю в шоу-бизнесе, мне это важно.
– До сих пор вы ощущаете комплекс этого трудного детства? То есть видите мир через призму скромного детства? Вы в плену лишений и страха, и желания обогащаться, жить красиво?
– Есть же сказка о Золушки, когда она не успела добежать до дома, карета стала тыквой, лошади крысами. Я боюсь только этого, потому, что это и у меня может быть. У меня есть какие-то свои заработки, есть, пусть они маленькие, они не измеряются миллионами долларов. Я знаю, что могу провести свою жизнь достойно. Тот кусок жизни, который мне Господь Бог дал. Я же не знаю, когда она заканчивается или на чем она заканчивается. Актеры не знают, когда идет финальный прощальный занавес, финальный занавес жизни. Никто не знает и актеры тем более. Главное ведь мозги, главное дух. Вот это не растерять, чтобы не потерять себя. Вот это главное богатство мое. Вот что я считаю богатством.
