Текст книги "Живые. История спасшихся в Андах"

Автор книги: Пирс Пол Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

– Там зверский холод и надвигается пурга.

Тогда Фито говорил Карлитосу:

– Сходи-ка ты посмотри.

И жизнерадостный Карлитос возвращался с докладом:

– Идет снег, но это ненадолго. Через полчаса разгуляется, и мы увидим чистое голубое небо.

Педро Альгорту вряд ли можно было назвать героем. Из всех склонных к унынию ровесников он, пожалуй, должен был первым впасть в депрессию. Педро начинал учиться вместе с остальными регбистами в колледже «Стелла Марис», но затем продолжил свое обучение в Сантьяго и Буэнос-Айресе из-за переездов, связанных с работой отца, и потому почти не имел знакомых в новой компании. Из двух его друзей один, Фелипе Макирриаин, погиб, а второй, Артуро Ногейра, получил серьезные травмы и крайне редко выбирался из самолета, пребывая в угрюмом настроении.

Некоторые качества Альгорты могли вызвать отчуждение между ним и ребятами. Он был застенчив, замкнут и придерживался социалистических взглядов в противовес окружавшим его сверстникам – большей частью шумным и компанейским консерваторам. В Уругвае Альгорта состоял в Широком фронте – общественном движении, впервые масштабно заявившем о себе на прошедших незадолго до авиакатастрофы всеобщих президентских выборах. Даниэль Фернандес и Фито Штраух, напротив, являлись членами Национального университетского движения (НУД), выступавшего в поддержку Вильсона Феррейры (либерала из «Бланко»). Эдуардо Штраух голосовал за Хорхе Батлье, либерала из «Колорадо», а Карлитос Паэс – за генерала Агеррондо, реакционера из «Бланко».

Еще одной бедой Альгорты была амнезия. Юноша все никак не мог вспомнить, что он и его товарищи делали в последние дни перед вылетом. Однажды он в приливе радости начал бегать вокруг самолета, услышав от Инсиарте, что в континентальном чемпионате по футболу победил аргентинский клуб. Это, конечно, было неправдой. Потеря памяти имела для Альгорты и более серьезные последствия. Он совершенно забыл, что главной целью своего путешествия в Чили избрал вовсе не приобретение дешевых учебников по экономике и не изучение специфики южноамериканского социализма, а встречу с девушкой, с которой познакомился, когда жил в Сантьяго. Альгорта верил, что любит ее, но они не виделись уже полтора года, а переписка не могла в достаточной мере подпитывать их роман. В Чили он собирался окончательно разобраться в своих чувствах, но после авиакатастрофы начисто забыл о девушке. Одной из причин, по которой он теперь стремился в Монтевидео, было желание найти там подругу сердца.

Альгорта ясно отдавал себе отчет в том, что должен работать, и его трудолюбие получило одобрение кузенов Штраух. Он чувствовал себя чужаком, поскольку не мог поддерживать частые беседы о сельском хозяйстве, но гнетущего одиночества все же не испытывал.

Трое парней, ставших неформальными лидерами маленькой общины, а именно Эдуардо и Фито Штраухи и Даниэль Фернандес, не особенно выделялись среди товарищей личностными качествами. Они заняли главенствующее положение в коллективе лишь благодаря своей сплоченности.

Даниэль Фернандес – второй по старшинству после Металл – понимал, что возраст налагает на него определенные обязательства по отношению к младшим. В свои двадцать шесть он уже был довольно зрелой личностью и усердно работал, стараясь поддерживать порядок в салоне, собирал документы и следил за распределением зажигалок и ножей. Он растирал обмороженные ноги Бобби Франсуа (за это Бобби пообещал стать его рабом в Монтевидео) и предложил Канессе воздержаться от опасной, грозившей осложнениями операции на ноге Коче. Застенчивый по натуре, Даниэль тем не менее любил поговорить по душам. Все находили его сдержанным, ответственным и честным парнем. Ему недоставало лишь физической силы и упорства.

Эдуардо Штраух, несмотря на свое прозвище, на немца походил гораздо меньше, чем два его кузена. Внешне он имел сходство с матерью, представительницей семейства Уриосте, и был не таким высоким, как Фито. Его отличали легкий характер и изысканные манеры. Эдуардо был наиболее просвещенным и сведущим (возможно, потому, что совершил путешествие по Европе) и выделялся самым широким кругозором. В целом юноша имел спокойный нрав, но иногда мог сорваться и впасть в ярость. Он был склонен держать дистанцию, особенно с Паэсом, но, как и Фито, снисходительно относился к более молодым и вызывающим у многих раздражение ребятам, таким как Манхино и Франсуа.

Фито Штраух был менее сдержанным, чем Эдуардо, но обладал способностью вселять веру в благополучный исход суровых испытаний. Суждения Фито о тяжелом положении, в котором они все пребывали, всегда оказывались самыми оптимистичными и взвешенными. Он смастерил темные очки для защиты глаз от нестерпимо ярко сверкавшего на солнце снега. Взяв из кабины пилотов солнцезащитные щитки, сделанные из тонированного пластика, Фито вырезал из них два кружка и прикрепил к пластиковой оправе, изготовленной из обложки папки с полетной документацией.

Но и у Фито случались срывы. Как и Даниэля Фернандеса, его раздражал Манхино. Он ссорился с Эдуардо, устраиваясь с ним на ночлег, а однажды так рассвирепел, когда Альгорта во сне случайно навалился на него, что вскочил на ноги и завопил:

– Ты что, убить меня вздумал?!

Альгорта приоткрыл глаза, сонно пробормотал: «Фито, ну как ты можешь такое говорить?» – и тут же опять уснул.

4

Сложившаяся система взаимоотношений обитателей «Фэйрчайлда» функционировала вполне эффективно. В ней, как в Конституции Соединенных Штатов Америки, имелись сдержки и противовесы. Штраухи вместе с помощниками ограничивали власть участников готовящейся экспедиции, а те, в свою очередь, – власть Штраухов. Члены обеих групп уважали друг друга и проводили в жизнь свою политику со всеобщего молчаливого согласия.

Двое выживших не принимали активного участия в работе общины из-за серьезных травм – Рафаэль Эчаваррен и Артуро Ногейра. Оба ночевали в гамаке, сделанном Канессой, и покидали салон крайне редко. Ходить они не могли из-за сильной боли, а когда выползали наружу, теряли почти все силы, какие у них еще оставались.

Эти юноши разительно отличались друг от друга по образованию и характеру. Двадцатиоднолетний Ногейра был студентом экономического факультета и убежденным социалистом, а двадцатидвухлетний Эчаваррен относил себя к консерваторам и занимался разведением молочного скота. Свои кардинально противоположные взгляды на жизнь они вряд ли поменяли бы даже на ложе страданий. Ночью любое непроизвольное движение одного вызывало сильную боль у другого.

Эчаваррен, баск по происхождению, был открытым и отважным парнем. Его рана оставалась в ужасающем состоянии. Оторванную икроножную мышцу привязали к кости, но вскоре началось нагноение. Ночами он не мог шевелить изуродованной ногой, поэтому пальцы сначала приобрели багровый цвет, а потом стали чернеть от обморожения. В течение дня он по нескольку раз просил товарищей растереть ему ноги, чтобы восстановить кровообращение.

– Патронсито^[76], – обращался он к Даниэлю Фернандесу, – сделай мне, пожалуйста, массаж ног. Они так онемели, что я совсем их не чувствую.

После того как Даниэль выполнял его просьбу, Рафаэль говорил:

– Обещаю тебе, Фернандес: если выберусь отсюда, дам тебе столько сыра, что на всю жизнь хватит.

Он был исполнен решимости победить горы и по утрам твердил самому себе:

– Я Рафаэль Эчаваррен, и я клянусь, что вернусь домой!

А когда кто-то предложил ему написать письмо родителям или невесте, он ответил:

– Нет, я сам расскажу им всю нашу историю при встрече.

Товарищи восхищались силой его веры, искренностью и честностью. Если его ногу случайно толкали, он начинал ругаться, но быстро успокаивался и просил прощения. Еще он смешил всех задорными рассказами о том, как готовил сыр у себя на ферме, и с уморительными гримасами в шутку жевал коробку из-под конфет, что неизменно веселило всех.

Состояние Эчаваррена ухудшалось день ото дня. Нога отяжелела из-за скопившегося в ней гноя, обе ступни совершенно почернели – похоже, развилась гангрена. Однажды утром он веселым голосом попросил у приятелей минуту внимания и заявил, что скоро умрет. Все шумно запротестовали, но Рафаэль настаивал на своем. Он попросил тех, кто доберется до дома, передать семье его последнюю волю: мотоцикл он завещает управляющему фермой, а джип – своей невесте. Ребята снова протестующе загомонили. На следующий день угрюмое настроение покинуло Рафаэля, и к нему вернулся привычный оптимизм.

Физическое состояние Артуро Ногейры было не таким тяжелым, как у Эчаваррена, но его душевное здоровье всех очень тревожило. Он и до авиакатастрофы слыл неуравновешенным, трудным в общении типом, замкнутым и молчаливым даже в кругу семьи. Единственным человеком, которому удавалось расшевелить его, оставалась Инес Ломбардеро. Сама она хлебнула горя в жизни. Один из ее братьев утонул с двумя приятелями в океане, когда их лодка перевернулась у побережья Карраско. Артуро сочувствовал девушке и при всей своей зажатости не стеснялся целовать ее на улице.

Другой страстью Ногейры была политика. Юноша обладал обостренным чувством справедливости, благодаря чему стал ярым идеалистом, склоняясь то к социализму, то к анархизму. В какой-то степени он отошел от католической церкви, уверовав в возможность утопического общественного устройства. Как и Сербино, Ногейре доводилось работать в трущобах Монтевидео под началом иезуитов, но сам он предпочел бы более радикальные способы решить проблемы угнетения и бедности.

В самолете исхудавший Ногейра лежал отдельно от всех, устремив в потолок отрешенный взгляд больших зеленых глаз.

Иногда Артуро помогал ребятам. Так, он взял на себя функции штурмана, но его вера в спасение не выдержала испытания временем, и полетные карты были заброшены. Он помнил о возникшем у него еще в детстве предчувствии, что он умрет в двадцать один год, и поведал Паррадо, что ощущает приближение смерти.

Сильнее отчаяния его глодало чувство одиночества. Он часто бывал угрюм и язвителен с окружающими. Никто не стремился пробиться сквозь его мрачную защитную оболочку. Единственным другом Артуро был Педро Альгорта, но тот сам не очень ладил с оставшимися в живых и не мог помочь Артуро против его воли притереться в коллективе.

Неприязнь, которую Ногейра питал ко всем остальным, обусловливалась его политическими убеждениями. Он цапался с Эчаварреном из-за одеял и места для ног, но истинной причиной ожесточенных споров юношей были их диаметрально противоположные политические взгляды. Как-то Паэс развлекал всех рассказами об отце и поведал историю о том, как Паэс Виларо и Гюнтер Сакс вместе охотились в Африке и как однажды Сакс и Брижит Бардо останавливались у них в Пунто-Бальена.

– Эй, Артуро, что скажешь? – обратился Канесса к Ногейре.

– Мне это неинтересно, я социалист, – последовал ответ.

– Ты не социалист, а дурак! – воскликнул Канесса. – Перестань корчить из себя крутого!

– Вы олигархи и реакционеры, – с горечью в голосе проговорил Артуро, – и я не хочу жить в Уругвае, где превозносятся материалистические ценности, которые все вы тут исповедуете, особенно ты, Паэс.

– Я не намерен выслушивать его тирады, – заявил Карлитос.

– Может, ты и социалист, – заговорил Инсиарте, заикаясь от возмущения, – но ты еще и просто человек. Вот что сейчас главное!

– Не обращай на них внимания, – сказал Альгорта Ногейре. – Все это совершенно неважно.

Артуро погрузился в угрюмое молчание и позже попросил у Паэса прощения за свои слова.

Он оставался в самолете даже днем, когда снаружи ярко светило солнце, и утолял жажду каплями воды, сочившейся сквозь дырку в крыше. Иногда воду ему приносили Альгорта, Канесса или Сербино. Ребята заговаривали с ним о его семье и убеждали выйти на свежий воздух, полагая, что он преувеличивает серьезность своих ранений, но уговоры ни к чему не приводили.

В фюзеляже было холодно, темно и сыро. Все, кто оставался в салоне, дышали лишь промерзшим воздухом. Ногейра слабел на глазах, и только неделей позже выяснилось, что он ни разу не съел свой мясной паек. Тогда Альгорта начал вкладывать кусочки человеческой плоти прямо ему в рот, откуда капала слюна.

Паррадо и Канесса поняли, что одиночество рано или поздно погубит Ногейру. Паррадо решил поговорить с ним.

– Ты что, хочешь остаться здесь? – спросил он.

Выражение «остаться здесь» они использовали как эвфемизм для страшного слова «смерть».

– Я знаю, что мне это предстоит, – ответил Ногейра.

– Нет, – возразил Паррадо. – Я вытащу тебя отсюда до дня рождения Инес. Вот увидишь.

Однажды вечером Ногейра попросил разрешения прочитать вслух Розарий. Все согласились, и Паэс протянул ему свои четки. Артуро начал молиться Господу за семьи ребят, за их страны, за погибших и живых товарищей. В его голосе было столько чувства, что восемнадцать человек, кое-кто из которых считали эту молитву равноценной заменой счету овец перед сном, прониклись особым уважением и любовью к Ногейре. Когда он закончил перебирать все бусины, в салоне установилась торжественная тишина. Было слышно только, как Артуро тихонько всхлипывает в своем гамаке. Педро спросил, почему он плачет.

– Потому что сейчас я как никогда близок к Богу, – ответил тот.

Среди его личных вещей лежал листок со списком одежды, которую он собирался уложить в чемодан перед вылетом. Юноша взял этот листок и на обратной стороне неровным от слабости почерком написал письмо родителям и подруге.

В моем теперешнем положении даже разумом невозможно постичь бесконечную и абсолютную власть Господа Бога над людьми. Я впервые так сильно страдаю, и никогда прежде не верил в Него так истово, как верю сейчас. Мои физические муки похожи на пытку, и она продолжается изо дня в день, из ночи в ночь. У меня сломана нога и распухли обе лодыжки. Я страдаю телом и душой, потому что тебя нет рядом, и невыразимо тоскую по тебе… Я так хочу обнять тебя и моих дорогих маму и папу… я должен сказать родителям, что неподобающе вел себя с ними… Крепись. Жизнь трудна, но она все равно прекрасна, даже если наполнена страданием. Мужайся.

На следующий день Артуро совсем ослаб, началась горячка. Педро Альгорта на ночь забрался к нему в гамак, чтобы согреть своим теплом, и говорил с ним о его семье, об Инес, об экзаменах, которые они вместе сдавали, и о футбольных матчах, которые смотрели по телевизору. Речь Артуро была бессвязной, он бредил.

– Смотрите! – восклицал он. – Сюда идет молочник с тележкой. Он везет молоко. Скорее откройте дверь!

Потом юноша начал бормотать о тележке с мороженым, Инес и воскресном семейном обеде. Его бил озноб. Он попробовал встать и спуститься к спящим внизу товарищам. Педро вцепился в него, но Артуро закричал, что Паэс и Эчаваррен хотят его убить. Альгорта удержал друга и толкнул обратно в гамак, а позже дал ему таблетки либриума и валиума из общих медицинских запасов.

Артуро пребывал в полузабытьи и бредил весь следующий день, а ночью было так холодно, что ребята вытащили его из гамака и уложили спать рядом с собой на полу. Юноша затих и уснул в объятиях Педро. В таком положении он и умер. Метоль и Сербино пытались делать ему искусственное дыхание, но Педро знал, что их усилия напрасны. Он разрыдался, а утром, прежде чем тело выволокли на снег, забрал себе пиджак и пальто Артуро.

5

Смерть Ногейры ошеломила общину и сокрушила ее твердую веру в то, что тем, кто не погиб под лавиной, сама судьба уготовила спасение. Стало ясно, что с экспедицией медлить нельзя. Все начали торопить ее будущих участников, но еще несколько дней пришлось пережидать ледяной ветер и сильный снегопад.

После снежного обвала ребята перестали соблюдать установленный ранее порядок ночлега. Любой, кто первым заходил вечером в салон, мог занять наиболее комфортное место. Со временем, однако, прежняя дисциплина была частично восстановлена. Перед наступлением темноты Даниэль Фернандес и Панчо Дельгадо собирали с крыши высохшие подушки и раскладывали на полу в салоне. Вечерами, около половины шестого, когда солнце скрывалось за горами и крепчал мороз, все выстраивались в очередь в том порядке, в каком по предварительной договоренности собирались ночевать внутри фюзеляжа. Первым заходил Инсиарте (но без Паэса, соседа по спальному месту), за ним шли Фито и Эдуардо, следом – Даниэль Фернандес и Густаво Сербино (если не наступала их очередь спать возле входа). Остальные входили в салон в произвольном порядке. Канесса спал где хотел, обычно вместе с Паррадо. Франсуа и Харли держались вместе, Метоль спал с Манхино, Альгорта – с Туркатти или Дельгадо, а Сабелья – с Висинтином. Той паре, что заходила последней, предстояло ночевать возле самодельной стены, где было холоднее всего, но замыкал очередь всегда Карлитос. В обмен на право ночлега в самом теплом месте (рядом с Инсиарте) ему поручили каждую ночь баррикадировать вход.

Карлитос стал тапиадором (возводителем стен) и получил еще одну обязанность, потому что спал рядом с кабиной пилотов, – опорожнять через дыру в стене «Фэйрчайлда» пластиковую бутылку, служившую ночным горшком. Это было малоприятное занятие – объем бутылки нередко оказывался меньше вместимости мочевого пузыря нуждавшегося в ней юноши, и за неимением более крупного сосуда ее приходилось возвращать одному и тому же человеку по два-три раза кряду. Более того, бутылка была востребована постоянно, ведь иногда приходилось безвылазно проводить в самолете по пятнадцать часов в день. Многие старались справить нужду снаружи перед тем, как зайти в салон, а потом иногда использовали бутылку по назначению около девяти вечера, когда на небе появлялась луна и все старались уснуть. Но, например, Манхино неизменно просыпался в три или четыре утра и просил Карлитоса передать ему «горшок». Карлитосу это страшно надоедало, и однажды он сделал вид, что не может найти бутылку. Манхино пришлось выбираться из самолета на мороз. В другой раз Карлитос предложил свои услуги в обмен на дополнительную сигарету.

Под туалет решили отвести место рядом с входом, но вскоре обнаружилось, что, если снег начинал таять, замерзшая моча таяла вместе с ним и затекала обратно в жилище. Труднее всего приходилось тем, кто спал у самодельного заграждения: они вынуждены были будить остальных и просить передать «горшок» через весь салон. В одну из ночей Альгорта проснулся от позывов к мочеиспусканию и, чтобы никого не тревожить, решил справить нужду на снежную стену. Назавтра при свете дня он увидел, что помочился на чей-то поднос с топленым жиром, но не стал никому говорить о своем конфузе.

Внутри «Фэйрчайлда» царил кошмарный беспорядок. Пахло мочой, на полу валялись куски жира и кости. Было установлено новое правило, запрещающее вносить их в салон. Жир разрешалось потреблять в фюзеляже при условии, что в тот же день его остатки будут выброшены наружу. Тем не менее снег в обоих концах жилища оставался грязным, и только сильный холод спасал от резкого, неприятного запаха.

Лежать приходилось в страшной тесноте. Если кто-то начинал двигаться, соседям тоже приходилось шевелиться, и легкие одеяла сползали с их тел. В душе каждого поселился страх стать жертвой второго снежного обвала. Снаружи нередко доносились пугающие звуки – рокот вулкана Тингиририка или шум далеких лавин. С вершины ближайшей к самолету горы часто скатывались камни. Однажды ночью один такой камень ударился о фюзеляж. Инсиарте и Сабелья вскочили на ноги, решив, что на них вновь обрушилась лавина. Другие тоже оставались начеку. Метоль спал сидя, накрыв голову спортивной майкой, чтобы согреть воздух, которым дышал. Как только на него накатывала дрема, он начинал валиться вперед или набок, чем очень раздражал соседей.

Раздражение порой выливалось в ссоры. Напарники переругивались, когда один толкал другого ногой в лицо и стягивал одеяло на себя. Подобные перепалки, случалось, перерастали в драку. Самыми неуправляемыми были Канесса и Висинтин. Физической силой они превосходили всех остальных и извлекали выгоду из своего привилегированного статуса горовосходителей, то есть спали, где и как им вздумается, но все-таки избегали ссор с Паррадо, Фернандесом и Штраухами. Висинтин как-то раз положил ногу прямо на лицо Харли, потому что тот не захотел потесниться, и проигнорировал просьбу Роя убрать ее. Тогда Рой оттолкнул ногу Висинтина и в ответ получил пинок. Юноша пришел в ярость и набросился бы на обидчика с кулаками, если бы его не удержал Даниэль Фернандес. В другой раз Висинтин пнул Туркатти, и Нума, всегда отличавшийся спокойным нравом, в бешенстве прокричал:

– Грязная свинья, я никогда в жизни больше не буду с тобой разговаривать!

Инсиарте, вставший на сторону Туркатти, добавил:

– Убери ногу, сукин сын, или я набью тебе морду!

Висинтин грубо огрызнулся, но в конфликт снова вмешался Фернандес и заставил всех троих успокоиться.

Однажды Инсиарте поссорился еще и с Канессой. Тот сгоряча замахнулся на него, но Коче сказал:

– Давай попробуй, и я сломаю тебе шею.

Для едва ли не самого слабого парня из всех это были смелые слова, и все же такого предупреждения оказалось достаточно, чтобы охладить пыл Канессы. Ссора закончилась так же быстро, как и началась, – слезами раскаяния, объятиями и повторением вслух общего мнения, что спастись им всем удастся, только если они останутся сплоченной командой.

В сущности, перебранки, угрозы и жалобы были для ребят единственным способом разрядить колоссальное нервное напряжение. Когда кто-нибудь задевал ногу Эчаваррена, тот начинал громко орать якобы из-за нестерпимой боли, пытаясь облегчить свои мучения. Многие отводили душу, обзывая Висинтина бугаем, а Канессу – сукиным сыном. Но самым удивительным было то, что некоторые, в частности Паррадо, вообще никогда ни с кем не ссорились.

Как-то ночью Инсиарте приснилось, что он спит на полу дядиного дома в Буэнос-Айресе. Дремавший рядом Манхино беспрестанно терся о его раненую ногу. Коче начал во сне толкать беспокойного соседа, потом услышал крики и, проснувшись, увидел перед собой Фито и Карлитоса. Они трясли его за плечи. Обернувшись, Инсиарте разглядел в полутьме заплаканного Манхино, но не сразу понял, что находится не в доме дяди, а в разбитом фюзеляже «Фэйрчайлда» посреди Анд.

6

Перед сном ребята всегда говорили на разные темы, например о спорте – ведь большинство из них играли в регби – или о сельском хозяйстве, которое изучали многие из них, но каждая беседа непременно завершалась обсуждением еды. Скудный ежедневный рацион пытались разнообразить силой воображения. Доходя до последнего пункта в своем вымышленном меню, каждый юноша с живостью набрасывался на меню товарища. Эчаваррен, обладатель молочной фермы, говорил о сыре, описывая процесс его изготовления, а также вкус и текстуру разных сортов в мельчайших подробностях и так страстно, что другие невольно начинали удивляться, почему сами не стали разводить коров.

Чтобы продлить беседу и придать ей более аппетитный характер, гурманы оживляли в памяти все детали любимого лакомства и распределяли блюда по категориям. Участнику разговора следовало сначала описать блюдо, которое обычно готовили родители, а потом какое-нибудь из тех, что он умел готовить сам. Далее подробному описанию подлежали фирменное блюдо подруги, экзотический деликатес, любимый пудинг, иностранное кушанье, что-то из деревенской пищи и, наконец, самое необычное яство, которое ему когда-либо доводилось отведывать.

Ногейра, когда еще был жив, рассказывал о сливках, меренгах и дульсе-де-лече – густом сладком соусе со вкусом сгущенного молока и карамели. Харли предложил всем для зимнего меню арахис и дульсе-де-лече с шоколадной корочкой, а для летнего – арахис и мороженое с дульсе-де-лече. Альгорта сам готовить не умел, но «накормил» товарищей отцовской паэльей и клецками по дядиному рецепту. Паррадо «угостил» всех варениками – фирменным блюдом бабушки-украинки. Тем, кто никогда не слышал о варениках, он подробно описал эти маленькие вареные «пирожки» с сыром, ветчиной или картофельным пюре. Висинтин, проводивший каждое лето на берегу океана рядом с бразильской границей, рассказал про буйабес, и Метоль пообещал, что дома научит его правильно готовить этот рыбный суп. Нума Туркатти внимательно слушал их разговор и решил вмешаться:

– Метоль…

– Если еще раз назовешь меня Метолем, я не стану тебе отвечать.

Нума был очень вежливым и застенчивым парнем.

– Хавьер, – снова заговорил он, – когда ты будешь готовить этот самый буйабес, меня тоже позовите, ладно?

– Обязательно, – с улыбкой ответил Метоль, ведь от него не ускользнуло, что, обратившись к нему в начале просьбы на «ты», Нума в конце вернулся к вежливому «вы».

Метоль слыл экспертом по части еды, и его познания в кулинарии не ограничивались сдобной булочкой. Самый старший в коллективе, он перепробовал за свою жизнь больше блюд, чем все окружавшие его регбисты. Ребята принялись составлять список ресторанов Монтевидео, указывая для каждого его фирменное блюдо, и вклад Метоля в это начинание оказался самым значительным. Инсиарте вносил названия ресторанов в записную книжку, принадлежавшую Николичу, и, когда добавил в перечень последнее заведение, которое им удалось вспомнить (фирменным блюдом в его меню значились таинственные капеллетти-алла-Карузо), их общее число составило девяносто восемь.

Позже изысканные гастрономы устроили конкурс на лучшее меню с винной картой, но к тому времени воображаемые пиры начали им скорее вредить, чем доставлять удовольствие. Они испытывали жестокое разочарование, когда, вырвавшись из плена сладких грез, возвращались в суровую реальность, в которой единственной их пищей были сырое мясо и жир. Кроме того, юноши опасались, что желудочный сок, обильно выделявшийся во время этих бесед, может спровоцировать язву, и потому пришли к молчаливому соглашению прекратить все разговоры о еде. Продолжал их только Метоль.

Выжившие смогли заставить себя не думать о пище во время бодрствования, но, увы, были не властны над сновидениями. Карлитос однажды увидел во сне апельсин, парящий над ним в воздухе. Он попробовал дотянуться до него, но не смог. В другой раз ему приснилось, что над разбитым фюзеляжем «Фэйрчайлда» зависла летающая тарелка. Сбоку открылся трап, и из ее чрева появилась стюардесса. Карлитос попросил девушку принести ему клубничный коктейль, но получил лишь стакан с водой, на поверхности которой плавала ягода клубники. Потом на этой же тарелке он прилетел в нью-йоркский аэропорт имени Джона Кеннеди, где его дожидались мать и бабушка.

В зале прилета Карлитос купил себе вожделенный коктейль, но стакан оказался пустым.

Рою приснилось, что он очутился в булочной, где из пышущей жаром печи извлекались ароматные печенья. Юноша стал объяснять булочнику, что вместе с товарищами потерялся в Андах, но тот так и не понял его.

Чаще всего юноши думали и говорили о своих семьях. Карлитос любил смотреть на луну, утешаясь мыслью, что в это же самое время его мать и отец, наверное, тоже смотрят на нее в Монтевидео. Со своего спального места ему было неудобно заглядывать в иллюминатор, и однажды в обмен на «горшок» Фито некоторое время держал в вытянутой руке карманное зеркальце, чтобы Карлитос мог созерцать в нем отражение любимого ночного светила.

Эдуардо рассказывал Фито о своем европейском путешествии. Еще оба кузена упоминали в беседах родню, и в такие минуты слышали позади себя всхлипывания Даниэля Фернандеса. Размышления о доме причиняли ребятам сильную душевную боль, и, спасаясь от уныния, они старались думать о чем-то другом.

Иных тем для разговоров оставалось не так уж много. Юноши в большинстве своем серьезно интересовались политической жизнью Уругвая, но предусмотрительно избегали дискуссий на эту тему, чтобы не спровоцировать новую ссору после памятной вспышки Ногейры. Как-то раз по радио передали, что член партии «Колорадо» Хорхе Батлье арестован за критические высказывания в адрес армии, и Даниэль Фернандес – убежденный бланкист – при этой новости даже подпрыгнул от радости, а вот Канесса и Эдуардо на последних президентских выборах голосовали как раз за Батлье.

Самой безопасной темой для обсуждения оставалось сельское хозяйство. Многие ребята получали образование или уже профессионально работали в этой области, а родители некоторых из них владели эстансиями^[77]. Загородные дома Паэса, Франсуа и Сабельи располагались по соседству, а Инсиарте и Эчаваррен управляли собственными молочными фермами.

Иногда во время таких разговоров Педро Альгорта чувствовал себя почти изгоем: он совершенно не разбирался в предмете обсуждения. Заметив это, фермеры решили ввести его в свои ряды. У них появилась идея организовать региональный экспериментальный сельскохозяйственный консорциум, где Педро отвели должность управляющего кроличьим хозяйством. Юные предприниматели мечтали о том, как вместе поселятся на земельном участке в Коронилье, принадлежащем Карлитосу, в домах, построенных по проекту Эдуардо.

Все увлеклись этой идеей, особенно Метоль. Его и Паррадо назначили управляющими рестораном. Однажды вечером Метоль наклонился к Даниэлю Фернандесу и попросил его подвинуться – он хотел пробраться поближе к Сербино, чтобы задать вопрос лично ему. Фернандес посторонился (пришлось потревожить всю вереницу лежавших на полу людей), и Хавьер шепотом сообщил Сербино, что в ресторане хотел бы вести бухгалтерию.

Региональный консорциум обещал стать серьезным проектом, однако именно ресторан был его слабым местом. Бизнесмены все реже обсуждали методы откорма скота и повышения урожайности зерновых, сосредоточив внимание на яйцах ржанки и молочных поросятах, которыми планировали угощать посетителей своего заведения. Юношам стоило больших усилий не думать о еде, когда речь заходила о вечеринках, – их планировалось устраивать вместе с уругвайскими подругами. Все мысли и разговоры о любимых девушках были проникнуты целомудрием и уважением. Юноши отчаянно нуждались в помощи Господа, а потому не могли себе позволить предаваться сладострастным фантазиям и вести беседы на непристойные темы. Смерть ходила совсем рядом, поэтому никому не хотелось совершать даже самый незначительный грех. Более того, половое влечение, судя по всему, покинуло всех, очевидно из-за сильного холода и истощения. Некоторые с тревогой думали о том, что плохое питание может довести их до импотенции.

Отсутствие либидо не причиняло ребятам физических страданий, но их не оставляли волнующие мысли о будущих спутницах жизни. Письма, написанные Ногейрой и Николичем, были адресованы в большей степени их подругам, нежели родителям. Те из оставшихся в живых, у кого были невесты, – Даниэль Фернандес, Коче Инсиарте, Панчо Дельгадо, Рафаэль Эчаваррен, Роберто Канесса и Альваро Манхино – постоянно и с глубокой любовью думали о них. Педро Альгорта, как уже упоминалось выше, позабыл о дожидавшейся его в Сантьяго девушке и всем сердцем желал поскорее вернуться в Уругвай, чтобы там найти себе возлюбленную. Сербино не был ни с кем помолвлен, но иногда рассказывал товарищам об одной знакомой, которую все договорились считать его будущей невестой.