Текст книги "Живые. История спасшихся в Андах"

Автор книги: Пирс Пол Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Основным критерием отбора стало физическое состояние, поскольку даже у тех, кому повезло избежать ранений при падении «Фэйрчайлда», начались проблемы со здоровьем. Зрение Сербино после похода в горы так до конца и не восстановилось. На ноге Инсиарте образовался болезненный нарыв. Сабелья и Фернандес чувствовали себя сносно, но не могли соревноваться в выносливости с игроками основного состава «Исконных христиан». Эдуардо Штраух, поначалу вполне бодрый, со временем заметно ослаб – после падения лавины он не смог преодолеть отвращение к сырому мясу. Круг кандидатов сузился до семи человек: Канессы, Харли, Паэса, Висинтина, Фито Штрауха, Паррадо и Туркатти. Двое последних с особым нетерпением ждали экспедиции. Паррадо был полон решимости штурмовать Анды даже в одиночку. Туркатти тоже рвался в бой: он участвовал в предыдущих вылазках в горы, надеясь найти помощь, и доказал свои стойкость и упорство. Самые молодые не сомневались, что экспедиция будет успешной, если Туркатти присоединится к ней.

Канесса проявлял большую осмотрительность. Он предвидел опасности и невзгоды, поджидавшие их в пути, но считал себя обязанным отправиться в поход, поскольку отличался исключительной выносливостью и изобретательностью – последнее было признано всеми. Фито Штраух вызвался добровольцем по тем же причинам, что и Канесса, то есть больше из чувства долга, чем стремления покинуть гораздо более безопасный мирок «Фэйрчайлда». Но в дело вмешалась физиология: спустя восемь дней после схода лавины у Фито развился острый геморрой, и он выбыл из группы кандидатов. Кузены обрадовались, что он останется с ними.

Паэс, Харли и Висинтин горели нетерпением идти в Чили. Все они были достаточно крепкими, однако, по мнению старших товарищей, слишком юными для столь рискованного предприятия. Способность молодых людей здраво оценить трудности, ожидающие их вдали от самолета, вызывала сомнение. В итоге решили, что эти трое совершат пробный однодневный поход. После схода лавины отдельные храбрецы уже предпринимали короткие вылазки в горы. Франсуа и Инсиарте поднялись на 300 футов^[70], через каждые десять шагов останавливаясь на перекур. Туркатти и Альгорта отправились туда, где лежало крыло. Альгорта потратил на этот поход больше сил и энергии, чем на предыдущий. Он заметно сдал, так как тоже не мог заставить себя есть сырое мясо.

В одиннадцать утра, спустя неделю после разгула снежной стихии, Паэс, Харли и Висинтин отправились на разведку. Они намеревались добраться до подножия высокой горы на дальнем краю долины и были уверены, что обернутся за день.

Каждый надел по два свитера, две пары брюк и регбийные бутсы. На снегу образовалась наледь, поэтому парни с легкостью шли по долине, огибая места, в которых склон становился чрезмерно крутым. Они не взяли с собой никакой поклажи, чтобы не затруднять спуск, и после полутора часов пути наткнулись на крышку заднего люка лайнера. Рядом валялись вещи из бортовой кухни: два алюминиевых контейнера из-под кофейных банок и бутылок кока-колы, мусорная корзина и стеклянная банка из-под быстрорастворимого кофе. На дне обнаружилась горстка гранул. Ребята наполнили банку снегом, с трудом растопили его и выпили талую воду с легким кофейным привкусом. Затем покопались в мусорной корзине, к своей радости, нашли несколько леденцов, разделили их поровну и начали сосать, усевшись на снегу. В эти минуты счастливцы находились на верху блаженства. Еще были найдены газовый баллон, разбитый термос и немного мате. Термос они взяли с собой, высыпав в него чай.

Прошагав вниз по долине еще два часа, путники лишний раз убедились в том, что расстояния на снежном просторе воспринимаются совсем иначе: гора оставалась почти такой же далекой, как и в начале пути. Продвигаться вперед становилось все труднее: полуденное солнце растопило наст, и ребята начали глубоко проваливаться в снег. В три часа пополудни они решили возвращаться к самолету, но подъем в гору обернулся сущим мучением. Небо затянули тучи, и пошел легкий снег.

Юноши освежились кофейной водой из банки. Рой и Карлитос прихватили с собой два пустых контейнера, которые могли пригодиться для приготовления питьевой воды, но вскоре бросили их: слишком тяжелыми оказались. Висинтин, напротив, не пожелал расстаться с громоздкой мусорной корзиной, служившей ему альпенштоком.

Путники по колено увязали в снегу. Склон становился все более крутым, а редкие снежинки сменились обильным снегопадом. Все очень устали. Рой и Карлитос поддались панике. Потеряв ориентиры в заснеженной долине, юноши не могли определить, насколько далеко ушли от самолета. Склон поднимался вверх уступами, и, каждый раз оказываясь на очередном из них, путники надеялись разглядеть впереди фюзеляж «Фэйрчайлда», но видели только голые скалы. Обманутые надежды повергали их в отчаяние. Рой начал рыдать, а Карлитос бессильно упал в снег.

– Я не могу больше идти, – сказал он. – Не могу! Не могу! Оставьте меня. Идите сами. Дайте мне умереть.

– Перестань, Карлитос, – проговорил Рой сквозь слезы. – Заклинаю тебя, идем. Подумай о своей семье… матери… отце…

– Я не могу. У меня нет сил…

– Поднимайся, слюнтяй! – крикнул Висинтин. – Мы замерзнем насмерть, если останемся здесь.

– Хорошо, я слюнтяй, трус. Не спорю. Идите без меня.

Рой и Висинтин не двинулись с места, обрушив на Карлитоса целый поток упреков, ругательств и уговоров. Наконец он поднялся на ноги и вместе с остальными взобрался на вершину очередного холма. Самолета по-прежнему не было видно.

– Как долго нам еще идти? – спросил Карлитос. – Сколько еще?

С трудом преодолев сотню шагов, он снова рухнул в снег и прокричал:

– Идите! Я передохну минуту и пойду за вами.

Но ребята и на этот раз не оставили друга. Они то осыпали его оскорблениями, то умоляли идти с ними. В конце концов Карлитос встал и двинулся вперед сквозь слепящий снежный вихрь.

До самолета они добрались, когда солнце уже село. Их товарищи с нетерпением ждали возвращения экспедиции, укрывшись в фюзеляже от метели. Трое полностью выбившихся из сил путников пробрались в салон через прорытый в снегу туннель. По лицам Карлитоса и Роя текли слезы. Ни у кого не осталось сомнений в том, что испытание оказалось нелегким и не все его выдержали.

– Это было невыносимо! – воскликнул Карлитос. – Невыносимо! Я сломался, хотел умереть и плакал как ребенок!

Рой весь дрожал, всхлипывал и молчал.

Близко посаженные глаза Висинтина были совершенно сухи.

– Задача оказалась очень сложной, – сказал он, – но выполнимой.

Так Висинтин стал четвертым участником готовящейся экспедиции. Карлитос после неудачи в пробном походе заявил самоотвод. Рой же, по словам Паррадо, слишком много плакал, поэтому тоже не годился для столь ответственного мероприятия. Услышав вердикт, Рой залился слезами. Он расстроился, узнав, что в горы возьмут Фито, так как знал его с самого детства и всегда чувствовал себя в безопасности, находясь рядом. Когда стало известно, что у Фито геморрой, Рой с радостью согласился остаться в самолете с кандидатами, не прошедшими отбор.

Четверо удальцов, вошедших в состав экспедиции, образовали компанию «воинов» и получили привилегии. Им разрешалось делать все, что могло укрепить их силы и дух. Мяса они ели больше остальных и забирали себе понравившиеся куски. Спали там, где хотели, и столько, сколько считали нужным. Их не привлекали к повседневной работе, хотя Паррадо и Канесса (правда, в меньшей степени) продолжали заниматься нарезкой мяса и уборкой салона. Четверке создавали воистину тепличные условия для тела и души. По ночам все молились за их здоровье, а днем говорили с ними только на оптимистичные темы. Метоль считал, что самолет разбился в глубине горного массива, но не напоминал об этом ни одному из членов избранного отряда. Если речь заходила о местоположении «Фэйрчайлда», каждый с уверенностью утверждал, что Чили находится всего милях в двух^[71] от них, на противоположном склоне возвышавшейся над долиной горы.

«Воины» в определенной степени извлекали выгоду из своего особого положения в коллективе, что, конечно же, раздражало остальных. Сабелье пришлось отдать Канессе вторую пару брюк. У Франсуа осталась всего одна пара носков, а у Висинтина – целых шесть. Высушенные на солнце слои жира, которые голодающие аккуратно счищали с поверхности снега^[72], брал себе Канесса, заявляя:

– Жир мне нужен, чтобы окрепнуть, а если этого не случится, вы никогда отсюда не выберетесь.

Паррадо и Туркатти не пользовались своими привилегиями. Оба работали так же усердно, как и раньше, и оставались неизменно спокойными и обходительными оптимистами.

Будущие покорители гор не были лидерами общины, но составляли особую касту. Они могли бы превратиться в некое подобие олигархов, если бы их могущество не ограничивалось триумвиратом кузенов Штраух. Из всех групп, членов которых связывали узы дружбы или семейного родства, после схода лавины в полном составе сохранилась лишь группа Штраухов. Самые юные потеряли Николича и Шторма, Канесса – Маспонса, Ногейра – Платеро, а Метоль – жену. Погиб и Марсело – признанный лидер как до, так и после авиакатастрофы.

Родственные связи Фито и Эдуардо Штраухов и Даниэля Фернандеса обеспечивали им преимущество перед остальными в том смысле, что кузены легче переносили не физические, а душевные страдания, обусловленные одиночеством в горах. Их суждения и поступки отличались прагматизмом, от которого было больше пользы, чем от красноречия Панчо Дельгадо и обходительности Коче Инсиарте. Уже в первую неделю после аварии кузены Штраух и Фито проявили настоящее мужество. Их недюжинная стойкость перед лицом горькой правды, умение принимать трудные решения помогли спасти несколько жизней, и выжившие были благодарны им.

Фито, самый молодой из них, заслужил огромное уважение товарищей, когда среди всеобщей суматохи организовал спасение погребенных под снегом. Благодаря его реалистичному взгляду на вещи и упорной вере в спасение многие связывали исполнение своих надежд именно с ним. Карлитос и Рой предложили назначить Фито лидером общины вместо погибшего Марсело, но тот отказался. Он не считал нужным узаконивать влияние кузенов Штраух на всех выживших.

Самая трудная и неприятная повседневная работа состояла в разделке трупов, ее выполняли Фито, Эдуардо и Даниэль Фернандес. На это ужасающее занятие не решались даже такие хладнокровные люди, как Паррадо и Висинтин. Мертвецов следовало извлечь из-под снега и положить на солнце. Сильный мороз сохранял тела такими, какими их застала смерть. Живому стоило неимоверных усилий резать погибшего друга под его остекленевшим взглядом, поэтому Штраухи всегда закрывали мертвецам глаза.

Штраухи и Фернандес, нередко вместе с Сербино, отрезали крупные куски мяса и передавали следующей группе юношей, а те разрезали их бритвенными лезвиями на порции. Эту работу все соглашались выполнять охотнее, ведь когда в руки попадало уже разделанное мясо, легче забывалось о том, что это такое на самом деле.

Потребление мяса жестко нормировалось. За продовольственной дисциплиной следили все те же Штраухи и Даниэль Фернандес. В полдень каждый обитатель «Фэйрчайлда» получал основную порцию, совсем маленькую, весом не более полуфунта^[73], но самые трудолюбивые работники со всеобщего согласия поощрялись более крупными кусками, а будущие скалолазы брали столько мяса, сколько хотели. Труп всегда съедали полностью перед тем, как размораживать следующий.

Есть приходилось почти все части тела и органы. Канесса знал, что печень – кладезь витаминов, и потому съедал ее сам, призывая общину следовать его примеру, пока это не стало привилегией четверки «воинов». Преодолев отвращение к печени, юноши были готовы перейти к сердцу, почкам и внутренностям. Им было легче есть эти органы, чем европейцам и североамериканцам, ведь уругвайцы нередко готовят жаркое из оленьей требухи. Слои жира, извлекаемые из тел, сушились на солнце, пока на их поверхности не образовывалась корочка, после чего шли в пищу. Жир служил источником энергии, но особым спросом не пользовался, зато его потребление не ограничивалось, как и поедание мяса, оставшегося от первых разделанных трупов и разбросанного по снегу. Лишь четверка избранных получала мяса вдоволь. Остальные недоедали, но соглашались с тем, что пищу следовало экономить. Выбрасывали только легкие, кожу, головы и гениталии.

Таковы были правила, но в общине начались мелкие кражи. Штраухи закрывали на это глаза. Наибольшей популярностью пользовалось разрезание тел на крупные части: время от времени можно было отправить в рот ломтик-другой. Так поступали все, кто резал мясо, даже Фернандес и Штраухи, и никто не возражал, если подобное поведение не выходило за разумные пределы. Если работник съедал один кусок из десяти предназначенных для остальных, это считалось более-менее допустимым. Манхино иногда сокращал пропорцию до одного к пяти или шести, а Паэс – до одного к трем, но ребята никогда не скрывали своих действий, хотя и прекращали втихомолку есть мясо, если нарастало возмущение.

Эта система, подобно добротной конституции, была справедливой в теоретическом отношении и достаточно гибкой, так как учитывала слабости человеческой натуры. Тяжелее всего приходилось тем, кто не мог или не хотел работать. Эчаваррен и Ногейра постоянно находились в самолете из-за сломанных, опухших и гангренозных ног. Они с трудом выбирались из гамаков и выползали наружу, только чтобы справить нужду или растопить снег. У Дельгадо тоже была сломана нога, а рана на ноге Инсиарте начала гноиться. Об их участии в нарезке мяса и сборе в снегу неоприходованной пищи не могло быть и речи. Метоль все еще страдал от приступов высотной болезни. Бобби Франсуа и Рой Харли в некотором роде тоже пострадали, правда не физически, а морально. Они могли бы работать, но шок после авиакатастрофы, а в случае с Роем еще и шок, вызванный снежным обвалом и неудачным исходом пробной экспедиции, похоже, лишил их целеустремленности. Они сидели без дела и грелись на солнце.

Работающие почти не испытывали сочувствия к тем, кого считали тунеядцами; в их положении бездействие было равносильно преступлению. Висинтин считал, что лентяям не следует давать еду, пока они не начнут трудиться. Остальные полагали, что неработающих все-таки нужно понемногу кормить, чтобы те не умерли с голоду, но как-либо еще помогать им не собирались, а за глаза называли симулянтами. Кто-то подозревал, что у Ногейры нет никаких переломов и он просто симулирует сильную боль, а Дельгадо преувеличивает мучения, которые доставляет ему раздробленное бедро. Манхино, например, тоже сломал ногу, однако находил в себе силы заниматься нарезкой мяса. Особого сочувствия не вызывали также Метоль с высотной болезнью и Франсуа с обмороженными ногами. В качестве добавки к своему рациону каждый «паразит» поглощал клетки собственного тела.

Несколько человек по-прежнему с трудом ели сырое мясо, в то время как другие даже сумели побороть отвращение к внутренностям. Инсиарте, Харли и Туркатти не могли заставить себя проглотить ни кусочка мышцы, мясо их устраивало исключительно в жареном виде. По утрам Инсиарте бросал голодный взгляд на Паэса, в чьи обязанности входило приготовление пищи, и спрашивал:

– Ну что, Карлитос, будем сегодня жарить?

– Не знаю, – отвечал Карлитос, – все зависит от ветра.

Развести костер получалось только в затишье, а запас дров был ограничен. После того как ребята сожгли все ящики из-под кока-колы, у них остались лишь тонкие деревянные планки от обшивки стен салона. Канесса продолжал напоминать всем, что высокая температура разрушает белки, а Фернандес заметил, что при жарке куски мяса уменьшаются. Вообще мясо готовилось на огне не более одного-двух раз в неделю, если позволяла погода, и в такие дни самые неприхотливые в еде сокращали свой рацион, чтобы остальным больше досталось.

3

За сравнительно небольшой промежуток времени между днем, когда были выбраны участники экспедиции, и 15 ноября, когда ожидалось потепление, все девятнадцать оставшихся в живых пассажиров «Фэйрчайлда» сплотились еще крепче, а каждый в отдельности вырос как личность.

Паррадо, до авиакатастрофы неуклюжий и застенчивый, тайно мечтавший стать плейбоем, превратился в героя и всеобщего любимца благодаря отваге, силе и бескорыстию. Он всегда был решительнее других настроен на покорение горных вершин и борьбу с холодом, поэтому все, кто моложе, слабее и менее уверен в себе, надеялись на него. Паррадо утешал товарищей, когда они не могли сдержать слез, и брал на себя всю рутинную работу, от которой его освободили как участника предстоящего похода. Он никогда не требовал от других того, к чему не был готов сам. Когда однажды ночью сильный ветер обрушил их самодельную стену, именно Паррадо вылез из-под одеяла и починил ее. Во время работы он замерз настолько сильно, что ребятам, ночевавшим рядом, пришлось потом долго толкать и массировать его, чтобы согреть. Полчаса спустя ветер снова развалил баррикаду, и Паррадо опять принялся ее восстанавливать.

У Нандо были только две проблемы. Первая – стремление как можно скорее покинуть «Фэйрчайлд». Если бы все зависело от него, он без подготовки отправился бы в сторону Чили сразу после схода лавины. Нандо проявлял терпимость к людям, но не к обстоятельствам и, в отличие от Фито Штрауха, непредвзято оценивать ситуацию не умел. Если бы его отпустили в горы, он бы погиб.

Второй проблемой было раздражение, которое вызывал у него Рой Харли. Паррадо выводило из себя, что такой физически крепкий парень постоянно льет слезы. И все же те, кто, подобно Харли, приходили в отчаяние под ударами судьбы, искали моральную поддержку именно у Паррадо. Ругался он редко, оставался искренним, дружелюбным, справедливым, жизнерадостным и добродушным. Каждый радовался, когда наступал его черед спать рядом с Нандо.

Следующий по популярности после Паррадо – Нума Туркатти. Этот невысокий крепыш с первого дня отдавал все силы общему делу выживания. Экспедиции, в которых он участвовал до схода лавины, ослабили его, и во время похода к оторванному хвосту самолета Альгорта заметил, что Нума уже не так активен, как раньше. К тому же он никак не мог справиться с отвращением к сырой человечине. До вылета из Монтевидео Нума мало кого знал из попутчиков, и тот факт, что теперь все уважали и ценили его, лишний раз свидетельствовал о силе, прямодушии и доброте этого юноши. Все были уверены: если в экспедицию отправятся Паррадо и Туркатти, она увенчается успехом.

Два других участника горной экспедиции вызывали у ребят куда менее теплые чувства. Все признавали, что Канессу часто посещали удачные идеи. Именно он предложил сделать одеяла из кресельных чехлов и соорудить гамаки, благодаря которым салон стал более удобным для проживания. Он разбирался в белках и витаминах и убедительно доказывал всем необходимость питаться мясом погибших людей. Благодаря успешной операции на Платеро Канессу даже считали неплохим доктором, но его репутация медика пострадала после того, как он проколол нарыв на ноге Инсиарте, в результате чего в рану попала инфекция^[74].

Главной проблемой Канессы оказался неуживчивый характер. Нервный и легковозбудимый, он при малейшей неудаче впадал в гнев, визгливым голосом расточая проклятия и ругательства. Иногда он становился отважным и бескорыстным, но чаще бывал нетерпеливым и упрямым. Кличку Мускул Роберто получил не только за физическую силу, но и за своенравие. На поле для регби оно выражалось в специфической манере игры, а в салоне разбившегося лайнера проявлялось в том, что он не задумываясь наступал на спящих, продвигаясь туда, куда ему нужно. Парень делал все, что хотел, и не обращал внимания на возмущение окружающих. Один лишь Паррадо немного сдерживал его буйный нрав. Штраухи могли бы усмирить бунтовщика, но ссориться с членом избранного отряда им не хотелось.

Висинтин был не столь дерзок и высокомерен, но отличался еще большей самовлюбленностью, которая не компенсировалась, как, например, у Канессы, изобретательностью и находчивостью. В пробном походе он проявил большое мужество, а в самолете вел себя как испорченный ребенок: со всеми ссорился, особенно с Альгортой и Инсиарте, и не особо утруждал себя работой, разве что топил снег для утоления собственной жажды и занимался тем, что его увлекало. Так, для себя и товарищей по отряду Висинтин изготовил из обивки кресел варежки и еще сделал несколько солнцезащитных очков. По ночам он плакал, вспоминая о матери.

Канессе удавалось несколько сдерживать его вызывающие выходки, а вот Манхино Висинтин нравился. Трое самых раздражительных и задиристых парней – всем было по девятнадцать – образовали союз. Манхино тоже чувствовал себя одиноким. Как и Туркатти, до вылета в Чили он почти не был знаком с ребятами и потому во время ссор без особых угрызений совести посылал их ко всем чертям. В первые дни после авиакатастрофы он почти никому не помогал и часто впадал в истерику, но позже пополнил ряды самых усердных тружеников, несмотря на сломанную ногу, и старшие, прежде всего Канесса и Эдуардо Штраух, покровительствовали ему.

Еще один проблемный парень – Бобби Франсуа. Многие изъяны его характера могли быть оправданы юным возрастом. Главный недостаток Бобби заключался в апатии: окружающим иногда казалось, что инстинкт самосохранения атрофировался у него напрочь. С первых минут после авиакатастрофы, когда юноша выпрыгнул из самолета, закурил сигарету и беспечно бросил фразу: «Нам крышка!» – он вел себя так, словно борьба за жизнь не заслуживала никаких усилий с его стороны. Бобби и раньше слыл лентяем (за что получил кличку Жиртрест), но в горах праздность сродни самоубийству. Если бы на него махнули рукой, он бы очень скоро погиб. Юноша не работал, а лишь грелся на солнце и начинал топить снег только по принуждению. Все остальное время он сидел и растирал сильно обмороженные после схода лавины ноги. Ночью, если с него сползало одеяло, он даже не утруждал себя тем, чтобы нормально укрыться, – это делал сосед. Даниэлю Фернандесу приходилось массировать Бобби ноги, чтобы у того не началась гангрена.

Безразличие Франсуа не на шутку разозлило кузенов Штраух, и они пригрозили, что не будут его кормить, пока он не займется делом. В ответ Бобби пожал плечами, устремил на них выразительный взгляд больших печальных глаз и сказал:

– Да, это справедливо.

В то утро Бобби, как обычно, почти не работал, и, когда в полдень началась раздача еды, он не взял свою тарелку и не присоединился к очереди. Парня словно не беспокоило, выживет он или умрет, и как будто устраивало, что окончательное решение за него примут другие. Порицатели не были к этому готовы, и их инициатива провалилась: Бобби все равно получил свою порцию.

Из старших и наиболее сильных спортсменов Эдуардо Штраух, как и Паррадо, снисходительно относился к тем, кто моложе и слабее его, то есть к Манхино, Франсуа и Мончо Сабелье. Мончо не получил серьезных увечий, но был одним из самых слабых и нервозных членов общины. Парень не раз проявлял себя с положительной стороны (Николич считал, что Мончо спас ему жизнь) и хотел доказать всем, что никому не уступает в храбрости и трудолюбии, но его физическая сила не выдержала конкуренции. Он присоединился к группе лодырей, которые сидели на солнышке, курили, болтали друг с другом и превращали снег в воду, пока остальные занимались самой тяжелой работой.

В эту же группу входил и Хавьер Метоль, страдавший высотной болезнью. Он много говорил, но через слово запинался и не мог толком закончить ни одного предложения. Все были моложе его по меньшей мере на десять лет и относились к старшему товарищу как к чудаку. Юноши стали называть Метоля глупышом, после того как он признался, что носил такое прозвище в детстве, и посмеивались, наблюдая за его неуклюжей походкой. Они разыгрывали Метоля, и тот охотно поддавался им, утрируя симптомы болезни. Хавьер понимал, что это забавляет ребят, а значит, помогает им отвлечься от горестных мыслей. Например, кто-то из парней притворялся, что никогда в жизни не пробовал сдобную булочку, и тогда Метоль пускался в пространное ее описание.

Стоило ему умолкнуть, появлялся второй мнимый невежда и спрашивал:

– Что это ты там рассказываешь, глупыш?

– Объясняю, что такое сдобная булочка.

– И что же это такое?

– Как, неужели и ты не знаешь? Ну это такая круглая штука, примерно вот такого размера…

И он снова во всех подробностях описывал незамысловатое кондитерское изделие, а когда заканчивал, к нему подходил третий шутник и заявлял, что тоже не пробовал столь экзотическое яство.

Метоль занимался главным образом тем, что счищал жир с кусков мяса и собирал в емкости для дальнейшего потребления в качестве слабительного. В его обязанности входила также заточка ножей. Точил он их друг о друга или о камни. Еще он изготовил из кусков пластмассы, найденных в кабине пилотов, солнцезащитные очки себе и Канессе. Ребята заметили, что в оправу своих очков он вставил лишь одно «стекло», и тогда впервые догадались, что Метоль слеп на один глаз.

Он утолял веселыми беседами душевную боль юных друзей. То же самое делал и Коче Инсиарте, которого все любили не меньше, чем Паррадо и Туркатти, однако эти двое вошли в состав экспедиции и держались особняком, а вот Коче понимал людские слабости, потому как и сам был слаб. Он выполнял кое-какую работу до тех пор, пока в рану на ноге не попала инфекция, после чего перестал что-либо делать. Коче не возражал против урезанного пайка – сырое мясо было ему отвратительно. Он не стремился вести неравный бой с силой обстоятельств и проводил дни, погрузившись в воспоминания о прежней жизни в Монтевидео. И хотя многих раздражало такое бездействие, никто особенно не сердился, потому что все считали Коче славным малым. Он был открытым и честным юношей: добрым, ласковым, любезным и остроумным. Невозможно было устоять перед его искренним и веселым взглядом, даже если взглядом этим он выпрашивал сигарету или ломтик мяса.

Панчо Дельгадо «паразитировал» не больше Инсиарте, но не отличался такой же открытостью, как Коче, и не был давним другом Фито Штрауха, зато обладал даром красноречия и обаянием, до той поры неплохо помогавшими ему в жизни. Супруги Сартори поначалу не хотели, чтобы их дочь стала его невестой, но со временем были покорены букетами цветов и подарками – Панчо никогда не приходил к ним с пустыми руками.

В горах цветы не росли, а от обаяния и умения красиво говорить в экстремальных условиях проку немного. Красноречие Дельгадо обернулось против него. Ему не простили легкомысленного оптимизма. Один из старших, он с самого начала обязан был трезво оценивать обстановку, а не обнадеживать всех понапрасну. Когда Дельгадо заявил, что не может работать из-за раны на ноге, некоторые не поверили ему и сочли притворщиком.

Взаимоотношения в коллективе становились все более натянутыми. В состоянии стресса люди склонны искать козла отпущения, и Дельгадо хорошо подходил для этой роли. Его единственным другом из прежней жизни был Нума Туркатти, но тот, став представителем элиты, не задумывался, насколько хорошо остальные ладили между собой. Другие члены общины, которых подозревали в отлынивании от работы, могли хоть чем-то оправдать свое неучастие в общих делах: Метоль – болезненным состоянием, Манхино, Сабелья, Харли и Франсуа – юным возрастом, а Инсиарте со свойственным ему добродушием просто отказывался выполнять любые просьбы и указания. Вдобавок он всегда оставался самим собой, а вот у Дельгадо уже успел сформироваться весьма прагматичный взгляд на вещи. Он жил так, словно вел непрерывную игру в покер, но не понимал, что текущий расклад карт сулит ему мало хорошего. Парень голодал и не имел возможности стянуть лишний кусочек мяса ни самостоятельно, ни с помощью друзей или покровителей. Таким образом, его положение в коллективе становилось незавидным.

Результаты пробного похода отразились на Рое Харли и Карлитосе Паэсе самым неожиданным образом. Рой, проявивший больше стойкости, чем Карлитос, утратил боевой настрой. Когда его не отобрали для экспедиции, он решил, что друзья в нем разочаровались, и эта мысль, особенно после смерти его близкого друга Николича, терзала юношу не меньше, чем боль в сломанной ноге. Рой стал очень обидчивым, начинал плакать, если кто-нибудь заговаривал с ним резким тоном, и визгливо кричал, как капризное дитя. Он превратился в ленивого и эгоистичного трутня, и заставить его работать удавалось только оскорблениями.

Карлитос же, наоборот, изменился в лучшую сторону. Этот избалованный и боязливый привереда стал весьма трудолюбивым и ответственным работником. Он помогал резать мясо, а также взял на себя обязанность закрывать на ночь вход в салон.

Характер у него был противоречивый. Иногда он напускал на себя начальственный вид, ссорился с товарищами и хватал не причитавшиеся ему куски чаще остальных, однако его обновленная натура теперь служила для многих моральным примером. Карлитос был самым юным в «Фэйрчайлде», но плотное телосложение и грубоватый голос делали его похожим на огромного плюшевого медвежонка. Его взгляды отличались наивностью, речи – высокопарностью, а поведение – безответственностью (он периодически терял в снегу зажигалки и ножи), но даже в горах, как и в Монтевидео, мысль о Карлитосе могла вызвать улыбку, и причиной тому были не столько шутки, сколько комический эффект, который производили его внешний вид и характер. Этот дар оказался полезным – иные поводы для улыбок возникали у парней нечасто.

Карлитос Паэс входил во второй властный эшелон: вместе с Альгортой и Сербино он помогал кузенам Штраух. Эти трое стали своего рода сержантами, получавшими приказы сверху и спускавшими их вниз. Густаво Сербино имел склонность льстить старшим и запугивать младших, хотя в свои девятнадцать лет относился ко второй категории. По натуре он был мягок, но раздражителен. Как и Канесса, Густаво быстро терял самообладание и приходил в ярость, когда, например, кто-нибудь занимал его место напротив Даниэля Фернандеса, к которому он особым образом привязался. Если Фернандес просил Густаво одолжить одну из его пар брюк, то никогда не получал отказа, но, когда с той же просьбой к нему обращался Висинтин, срывался и кричал:

– Да пошел ты, скотина! Иди ищи брюки сам!

Фернандес и Сербино отвечали за сбор и хранение всех денег и документов погибших пассажиров «Фэйрчайлда». Густаво также взял на себя труд расследовать любые проступки, в том числе ночные хождения, нарушающие покой остальных. За это его стали называть детективом. До авиакатастрофы у Сербино было прозвище Уши, но потом ему дали новое – Карузо, когда в одной из общих бесед о еде выяснилось, что он никогда не пробовал каппеллетти-алла-Карузо^[75] и даже не знал, что это блюдо собой представляет. Сербино поддразнивали за его мягкий характер и доверчивость. Приятели посмеивались над ним, потому что нередко поздним вечером или ранним утром он не мог отличить солнце от луны. А еще он был законченным пессимистом. Если Фито просил выйти наружу и узнать, какая стоит погода, Сербино, вернувшись в салон, заявлял: