Текст книги "Живые. История спасшихся в Андах"

Автор книги: Пирс Пол Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Маделон такой вывод совершенно не устраивал. Она выбросила из головы лозоискателя, хотя и не отказалась от мысли обратиться за помощью к экстрасенсу. Женщина встретилась с уругвайским астрологом Борисом Кристоффом и попросила назвать имя лучшего ясновидящего в мире.

– Круазе, – без колебаний ответил Кристофф. – Жерар Круизе из Утрехта.

Росина Штраух, мать Фито, уповала на помощь иного рода. Знакомые рассказали ей, что десятью годами ранее детям в испанском городке Гарабандаль не раз являлась Пресвятая Дева Мария, однако официального признания Ватикана эти удивительные события не получили. Чтобы убедить папу в их истинности, Божия Матерь, безусловно, должна сотворить чудо. С этой верой в сердце Росина и матери еще двоих регбистов начали истово молиться Богородице Гарабандальской.

Иные родители смирились с утратой и в своих молитвах просили Господа ниспослать им стойкости и принять души их сыновей в Царствие Небесное. Мать Карлоса Валеты, пропавшего в горах сразу после крушения «Фэйрчайлда», оставила надежду. Днем в пятницу ей привиделись падающий лайнер и израненное лицо сына. Потом она увидела юношу спящим, а к половине шестого уже знала, что он погиб. Другие исходили из того, что выжить в Андийских Кордильерах после авиакатастрофы невозможно.

И все же каждый вечер подвал дома Рафаэля Понсе де Леона заполняли родные, друзья и подруги пропавших в Андах. Все они, затаив дыхание, ждали новостей.

Поисково-спасательная операция ВСС была возобновлена 19 октября и длилась еще почти трое суток. В ней принимали участие даже аргентинские самолеты из Мендосы. Паэс Виларо с товарищами продолжил поиски на «Цессне», предоставленной им во временное пользование аэроклубом Сан-Фернандо. Несмотря на все усилия, «Фэйрчайлд» они не обнаружили.

Таким образом, работы заняли в целом восемь дней; два из них были потеряны по причине нелетной погоды. Сотрудники службы спасения рисковали жизнью и жгли дорогое топливо в ходе операции, которую все здравомыслящие люди считали бесполезной. В полдень 21 октября Гарсия и Масса сделали официальное заявление для прессы; в нем отмечалось, что «поиски уругвайского авиалайнера, следовавшего рейсом FAU571 из Монтевидео в Сантьяго, результатов не дали и поэтому прекращаются».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Утром девятого дня тело Сусаны Паррадо вынесли на снег. Снаружи ребята услышали только шум ветра, а взорам их открылся все тот же унылый пейзаж – покрытые снегом горы.

В течение дня Анды выглядели по-разному. Ранним утром они казались яркими и далекими. После полудня на долину ложились длинные тени, отчего серые, бурые и зеленые скалы становились похожими на угрюмых зверей или осерчавших богов, недовольно взирающих на непрошеных гостей.

Сломанные кресла из пассажирского салона были выставлены возле самолета подобно пляжным шезлонгам. Тот, кто утром первым выходил из фюзеляжа, садился в одно из них и принимался топить снег, задумчиво глядя в сторону горизонта. Каждый новый день оставлял на лицах выживших все более заметные следы физического истощения. Работавшим в салоне и снаружи юношам становилось все труднее двигаться. Малейшее физическое напряжение вызывало упадок сил. Многие оставались сидеть там, где спали ночью, будучи настолько опустошенными и безразличными ко всему, что даже не стремились выйти на свежий воздух. Всеобщая раздражительность становилась серьезной проблемой.

Марсело Перес, Даниэль Фернандес и другие старшие члены коллектива с беспокойством догадывались, что их товарищам грозит нервное истощение. Ожидание спасателей изматывало, юноши вздорили по пустякам.

Марсело изо всех сил пытался личным примером воодушевить их. Он был наивным оптимистом, с уверенностью говорил, что всех обязательно спасут, и предложил своей команде спеть хором. Регбисты с трудом исполнили «Клементину», после чего петь никому уже не хотелось. «Исконные христиане» чувствовали, что их капитан уже значительно меньше уверен в себе. По ночам Марсело охватывала тоска. Он думал о матери и о том, как она, должно быть, страдает, о брате, проводившем медовый месяц в Бразилии, и об остальных членах своей семьи. Парень старался скрыть слезы, а когда погружался в дремоту и начинал видеть сны, то с криком просыпался. Эдуардо Штраух утешал его, но Марсело считал, что несет единоличную ответственность за все случившееся как капитан команды и идейный вдохновитель поездки в Чили.

– Не будь глупцом, – говорил ему Эдуардо. – Ты не должен винить себя. Я убедил Гастона и Даниэля Шоу лететь вместе с нами, и оба они погибли. За день до вылета я даже позвонил Даниэлю и напомнил ему о предстоящем сборе в аэропорту, но не считаю себя виновным в его смерти.

– Если кто и виноват, – сказал Фито, – то только Бог. Почему Он допустил, чтобы Гастон погиб?

Этими словами Фито хотел подчеркнуть, что Гастон Костемалье, находившийся в хвосте самолета, был не первым погибшим в своей семье: ранее его мать потеряла мужа и другого сына.

– За что Господь послал нам такие страдания? Мы ведь не сделали ничего плохого!

– Все не так просто, – ответил Даниэль Фернандес, третий из кузенов Штраух.

Среди двадцати семи выживших два-три человека служили для всех образцом мужества и стойкости. Эчаваррен, хоть и страдал от сильной боли в покалеченной ноге, почти всегда был весел и дружелюбен. Он кричал на каждого, кто наступал на него, и осыпал недотепу проклятиями, но потом обязательно просил прощения или обращал неприятный инцидент в шутку. Энрике Платеро оставался энергичным и храбрым парнем, несмотря на рану в животе. Утром Густаво Николич поднял с постелей свою «банду», и ребята принялись за уборку салона, по окончании которой стали играть в шарады. Вечером Густаво уговорил всех читать вслух молитву по четкам – Розарий^[56] – вместе с Карлитосом Паэсом.

Лилиана Метоль, теперь единственная выжившая женщина, оставалась для всех главной утешительницей. В свои тридцать пять она была, конечно, моложе их матерей, но юноши испытывали к ней сыновнюю привязанность. Девятнадцатилетний Густаво Сербино называл ее крестной, и она отвечала ему душевным расположением, ободряя и поддерживая парня. Лилиана тоже понимала, что ребята вот-вот утратят самообладание, и всячески пыталась отвлечь их от мрачных мыслей. Вечером того самого девятого дня она собрала молодежь вокруг себя и попросила каждого рассказать интересный случай из жизни. Мало кто смог припомнить что-нибудь занимательное. Тогда Панчо Дельгадо предложил собравшимся послушать три истории о его отношениях с будущим тестем.

Когда он познакомился со своей возлюбленной, начал Панчо, ей было всего пятнадцать, а ему года на три-четыре больше, и он сомневался, что родители девушки с радостью примут его, поэтому очень хотел произвести на будущих родственников благоприятное впечатление, но переусердствовал. Он умудрился случайно столкнуть отца своей подруги в бассейн, где тот поранил ногу, затем по неосторожности выстрелил из дробовика в их семейной машине – новой «БМВ-2002», из-за чего в крыше дорогого автомобиля появилась огромная дыра с рваными краями, загнувшимися наружу подобно лепесткам цветка, и в конце концов едва не убил током будущего тестя в разгар подготовки к вечеринке в саду их поместья в Карраско.

Эти веселые истории как тонизирующий напиток подействовали на молодых людей, сидевших в холодном, сыром салоне разбившегося авиалайнера и в унынии ожидавших прихода сна. Товарищи были благодарны Дельгадо, ненадолго развеявшему их тоску. И все же, когда настала очередь следующего рассказчика, никто не заговорил. Вскоре совсем стемнело, и все погрузились в мрачные раздумья.

2

Воскресенье, 22 октября, стало десятым днем в горах. Утром первыми из самолета выбрались Марсело Перес и Рой Харли. Рой нашел между двумя креслами транзисторный радиоприемник и благодаря своим скромным познаниям в радиотехнике, которые приобрел, помогая однажды приятелю собирать стереосистему, сумел привести его в рабочее состояние. Поймать радиосигнал в горах оказалось делом непростым, поэтому Рой смастерил антенну из кусков кабеля, извлеченных из бортовой электропроводки. Пока он крутил ручку настройки, Марсело держал в руках антенну и водил ею в воздухе. Они поймали обрывки какой-то чилийской радиопередачи, но не услышали никаких сообщений о поисково-спасательной операции. В эфир прорывались лишь хриплые из-за помех голоса чилийских политиков, участвовавших в забастовке представителей среднего класса против социалистического правительства президента Альенде.

Из самолета вышли еще несколько желающих подышать свежим воздухом. Жестокий голод давал о себе знать. Юноши теряли последние силы и решимость бороться с обстоятельствами. Когда они стояли неподвижно, начинались приступы головокружения и сохранять равновесие им удавалось с трудом. Все страдали от холода и не могли согреться даже на солнце. Кожа парней стала морщинистой, как у стариков.

Съестные запасы подходили к концу. Дневная порция еды в виде кусочка шоколада, колпачка с вином и чайной ложки джема или рыбных консервов становилась для молодых спортсменов скорее пыткой, чем подкреплением. Тем не менее сильные делились пищей со слабыми, а здоровые – с ранеными. Все понимали, что на таком пайке они долго не протянут. Чтобы догадаться, какой конец их ждет, не требовалось специальных познаний в медицине или науке о питании.

Голодающие занялись поисками новых источников пищи. Им не верилось, что в Андах ровным счетом ничего не растет, а ведь любая, пусть даже самая примитивная, растительность может подкрепить силы хотя бы чуть-чуть. Но рядом с самолетом лежал только снег, а почва находилась футах в ста^[57] под его толщей. Помимо снега кругом торчали лишь голые камни. Какие-то из них все же были покрыты тонким слоем лишайников. Юноши соскребли их, перемешали с растопленным снегом и попробовали есть получившуюся массу. Она оказалась отвратительно горькой на вкус и совершенно непитательной. Кому-то пришла в голову мысль вскрыть обивку сидений, но внутри не оказалось даже соломы, а нейлон и поролон – вещи несъедобные.

За несколько дней до этих экспериментов некоторые юноши поняли: чтобы выжить, придется питаться телами погибших. Лежавшие в снегу вокруг фюзеляжа трупы не разлагались благодаря сильному морозу. Сама мысль о том, что придется отрезать от них куски мяса, приводила живых в ужас, однако, учитывая всю тяжесть своего положения, они вынуждены были всерьез задуматься над таким страшным решением проблемы мучительного голода.

Юноши, которых первыми посетила мысль о каннибализме, осторожно поделились своими соображениями с друзьями и с теми, кто, по их убеждению, мог отнестись к их словам с пониманием. Этот болезненный вопрос несколько раз поднимали украдкой, пока Канесса наконец не предложил обсудить его открыто. Он настойчиво доказывал товарищам, что спасать их никто не будет, что придется самим выбираться из горного заточения; без пищи сделать это не удастся, а единственной пищей, оставшейся в их распоряжении, была человеческая плоть. Основываясь на собственных познаниях в медицине, он резким голосом объяснял окружающим, насколько быстро они слабеют и почему теряют силы.

– При каждом движении, – говорил он, – мы сжигаем клетки своего тела. И скоро ослабнем настолько, что будем не в силах отрезать куски мяса, лежащего у нас под носом.

Говоря о необходимости питаться человечиной, Канесса исходил не только из соображений практической пользы. Он настаивал на том, что моральный долг уцелевших – выжить во что бы то ни стало. Канесса был ревностным католиком, поэтому самые набожные ребята слушали его с особым чувством.

– Это всего лишь мясо, – говорил он. – Мясо и ничего больше. Души покинули тела и пребывают на небесах вместе с Господом. Здесь остались трупы. Это уже не живые люди, их мясо ничем не отличается от мяса животных, которое мы едим дома.

Другие юноши присоединялись к дискуссии.

– Вы же видели, как много энергии мы затратили на то, чтобы подняться в горы всего на сотню-другую футов^[58], – сказал Фито Штраух. – А теперь подумайте, сколько сил нам потребуется для восхождения на вершину и на спуск по противоположному склону. Глоток вина и кусочек шоколада нам таких сил не придадут.

Правда, заключавшаяся в этих словах, была неоспорима.

Все двадцать семь человек собрались в салоне на совет. Канесса, Сербино, Фернандес и Фито Штраух повторили свои аргументы: если они не станут есть человеческое мясо, обрекут себя на верную смерть. Все обязаны выжить ради себя и своих родных. Господь желает спасти их и потому оставил им тела погибших. Желай Господь иного, те, кто выжил, тоже погибли бы в авиакатастрофе. Было бы непростительной ошибкой отвергать этот дар жизни из-за чрезмерной брезгливости.

– Чем же мы так сильно провинились перед Господом, что Он велит нам питаться телами наших мертвых друзей? – спросил Марсело.

На минуту в салоне повисло неловкое молчание. Потом Сербино посмотрел на капитана и произнес:

– А что, по-твоему, подумали бы они?

Марсело ничего не ответил.

– Я вот что думаю, – объявил Сербино. – Если бы мой труп мог спасти кого-то из вас, я однозначно хотел бы, чтобы вы им воспользовались. И вообще, если я умру, а вы не станете меня есть, я вернусь с того света и хорошенько всех вас вздую!

Эти слова развеяли сомнения, терзавшие многих раненых. Мысль о поедании мертвецов вызывала отвращение и оторопь, но в глубине души юноши соглашались с Сербино. В ту минуту и в том месте они заключили друг с другом джентльменский договор: если кто-либо из них умрет, остальные должны будут употребить его тело в пищу.

Марсело все еще колебался. Он и небольшая компания таких же оптимистов продолжали отчаянно цепляться за надежду, что спасатели скоро доберутся до разбившегося лайнера, но подавляющее большинство эту надежду уже оставило. Некоторые из самых молодых жизнелюбов перешли на сторону пессимистов (сами они предпочитали называть себя реалистами), затаив обиду на Марсело Переса и Панчо Дельгадо, потому что чувствовали себя обманутыми.

Впрочем, у Марсело и Панчо еще оставались сторонники. Коче Инсиарте и Нума Туркатти, оба сильные и благородные парни, сказали товарищам, что не считают их решение ошибочным, однако сами не готовы на такой поступок. Лилиана Метоль внешне выглядела спокойной, но в душе у нее, как и у всех, шла жестокая борьба чувств с разумом. Она очень хотела жить, невыразимо тосковала по детям, но мысль о каннибализме ужасала ее. При этом, учитывая положение, в котором все они оказались, Лилиана не находила такую мысль греховной; она умела провести границу между грехом и физиологическим отвращением, ведь общественное табу не было законом Божьим.

– Нет, – твердила она себе, – пока остается малейшая надежда на спасение и хоть что-то из обычной еды, пусть даже только плитка шоколада, я не сделаю этого.

Хавьер Метоль был солидарен с женой, но не стал отговаривать остальных от того, что они считали неизбежным.

Никто не допускал крамольной мысли, что Господь желает их смерти. Все считали стремление выжить добродетелью и потому верили, что вынужденный каннибализм не повредит их душам. И все же одно дело – принять решение, и совсем другое – начать действовать.

Спор продолжался несколько часов, и к середине дня всем стало понятно, что нужно либо приступать к делу немедленно, либо не приступать вовсе. Все обитатели «Фэйрчайлда» долго сидели в глубокой тишине. В конце концов четверо – Канесса, Маспонс, Сербино и Фито Штраух – поднялись со своих мест и вышли наружу. Несколько человек последовали за ними. Никто не хотел знать, кому предстоит первым отрезать мясо и от чьего тела.

Большинство трупов были занесены снегом, но ягодицы одного из них виднелись в нескольких ярдах^[59] от фюзеляжа. Канесса молча опустился перед телом на колени, освободил кожу от одежды и воткнул в нее осколок стекла. Замерзшее мясо было очень твердым, и Канессе удалось отрезать лишь двадцать узких полосок, каждая размером со спичку. Он поднялся на ноги, подошел к самолету и разложил ломтики на крыше. Ветер, солнце или мороз провяливают любое мясо.

В салоне по-прежнему царила тишина. Всех сковало оцепенение. Канесса сообщил, что положил мясо на крышу, чтобы оно оттаяло на солнце, и предложил тем, кто уже внутренне приготовился пройти точку невозврата, выйти и съесть кусочек. Никто не вышел, и Канесса решил подать всем пример. Помолившись Всевышнему, он взял в руку одну из порций. Даже теперь, когда юноша окончательно и бесповоротно принял непростое решение, ужас от предстоящего поступка парализовал его. Он не мог ни поднести руку ко рту, ни опустить ее. Овладевшее им отвращение отчаянно боролось с упрямой волей, и воля одержала верх. Рука поднялась, и ломтик мяса отправился в рот. Канесса проглотил его.

Он сразу почувствовал себя победителем. Ему удалось преодолеть примитивное, иррациональное табу. Теперь юноша не сомневался, что выживет.

Вечером того же дня у Канессы нашлись последователи. Сербино взял порцию мяса и попытался проглотить, но оно застряло в горле. Юноша бросил в рот горсть снега и с трудом довершил начатое. За ним перешли Рубикон Фито Штраух, Маспонс, Висинтин и их единомышленники.

Двадцатилетний Густаво Николич, высокий кудрявый юноша, часто успешно подбадривавший друзей, написал письмо своей подруге в Монтевидео.

Моя дорогая Росина!

Я пишу тебе из самолета (нашего petit hotel^[60] в последние дни). Солнце садится, становится холодно и поднимается ветер – обычные явления для этого времени суток в горах. Сегодня стояла чудесная погода, ярко светило солнце и было жарко. Все это напомнило мне беззаботные деньки, которые мы проводили с тобой на пляже, с той лишь разницей, что тогда в полдень мы шли обедать к тебе домой, а сейчас я торчу в разбитом самолете без еды.

Ребята чувствуют себя очень подавленными, многими овладевает отчаяние (в Андах мы уже десять дней), но, к счастью, мне не передалось их мрачное настроение. Напротив, я чувствую неимоверный прилив сил при мысли, что увижу тебя вновь. Всеобщая депрессия вызвана еще одной причиной, скоро иссякнут съестные припасы. У нас остались всего две баночки консервов, бутылка белого вина и бутылочка черри-бренди, что для двадцати шести мужчин (ну, есть еще несколько юношей, уже считающих себя мужчинами) смехотворно мало.

Тебе это может показаться невероятным (я и сам нахожу это немыслимым), но сегодня мы начали отрезать от трупов куски мяса и есть их. У нас не было иного выхода. Я всем сердцем молил Господа, чтобы этот день никогда не наступил, но Он распорядился иначе, и мы должны перенести выпавшее на нашу долю испытание мужественно и с верой в душе. Именно с верой, ибо я убежден, что Господь оставив нам эти тела не просто так. Самое главное в человеке – душа, поэтому меня не терзают угрызения совести. Если наступит день, когда мое тело понадобится товарищам для выживания, я готов с радостью отдать его им.

Не знаю, что вы, дорогие мама и папа, чувствуете сейчас и что чувствуют дети, вы не представляете, какую боль причиняет мне мысль о том, что вам приходится страдать. Я непрестанно молю Всевышнего, чтобы он укрепил ваш дух и ниспослал нам всем терпения, ведь только тогда мы сможем выбраться отсюда. Я надеюсь, что развязка этой истории будет благополучной для всех.

Вы бы ужаснулись, увидев своего сына. У меня отросла борода, я весь покрыт грязью, похудел, получил глубокую рану на голове и вдобавок одну на груди, но она уже зажила. Сегодня, убираясь в салоне, я обо что-то порезался, правда, не очень сильно, есть несколько глубоких царапин на ногах и на плече. В остальном все нормально.

3

Ребята, утром первыми выглянувшие в иллюминаторы, увидели, что небо затянули тучи, сквозь которые с трудом пробивался солнечный свет. Все боязливо косились на Канессу, Сербино, Маспонса, Висинтина и кузенов Штраух. Никто не думал, что Господь непременно должен был покарать эту компанию за содеянное. Просто многие юноши по своему крестьянскому опыту знали, что мясо павших животных есть не рекомендуется, и им было интересно узнать, как отразилась на здоровье сверстников ужасная трапеза из плоти людей, умерших от ран.

Попробовавшие человечину чувствовали себя сносно. Они съели совсем немного мяса, поэтому испытывали такую же слабость, что и остальные. Как обычно, первым со своего спального места поднялся Марсело Перес.

– Вставай, – сказал он Рою Харли. – Нам нужно настроить радио.

– Там так холодно! – запротестовал было Рой. – Попроси кого-нибудь другого.

– Нет! – отрезал Марсело. – Это твоя работа. Идем.

Рой взял с полки ботинки, надел их поверх двух пар носков и начал протискиваться между дремлющими приятелями. Он перелез через спящих у самого входа и вслед за Марсело выбрался из самолета. За ним вышли еще двое.

Пока Рой настраивал радио, Марсело держал в руках антенну. Они поймали чилийскую станцию, которая днем ранее передавала только пропагандистские призывы политиков. На этот раз, прижав радиоприемник к уху, Рой услышал последние слова ведущего новостей: «Служба спасения просит пилотов всех гражданских и военных воздушных судов, пролетающих над Андийскими Кордильерами, в случае обнаружения обломков „Фэйрчайлда“ с бортовым номером 571 незамедлительно сообщить об этом ее сотрудникам. Данная просьба поступила от ВСС после того, как было объявлено о прекращении поисков бесследно пропавшего уругвайского авиалайнера».

Ведущий перешел к следующей теме. Рой опустил радиоприемник, посмотрел на Марсело и пересказал ему все, что услышал. Марсело выронил антенну и, закрыв лицо руками, разрыдался. На глаза стоявших рядом регбистов тоже навернулись слезы. Они начали молиться – все, кроме Паррадо, который спокойно смотрел на горы, возвышавшиеся на западе.

Густаво Николич вышел из самолета и по лицам товарищей быстро догадался, какую новость они услышали.

– Что скажем остальным? – спросил он.

Мы ничего не должны им говорить, – выдавил Марсело. – Пусть у них хотя бы останется надежда.

– Нет, – возразил Николич. – Мы обязаны все им рассказать. Они должны знать горькую правду.

– Не могу, не могу! – воскликнул капитан, рыдая и пряча лицо в ладонях.

– Тогда я им скажу, – заявил Николич и направился к фюзеляжу.

Он пролез внутрь сквозь заграждение из чемоданов и одежды, присел на корточки у самого входа в полутемный туннель и взглянул на повернувшиеся к нему хмурые лица.

– Слушайте, парни! – громко сказал он. – У меня для вас хорошая новость! Мы только что услышали ее по радио. Поисково-спасательная операция прекращена.

В переполненном салоне стало очень тихо. Когда же все осознали всю беспросветность ситуации, в тишине начали раздаваться всхлипывания.

– И почему же это, черт возьми, хорошая новость?! – яростно прокричал Паэс.

– Потому что теперь все ясно: нам предстоит выбираться отсюда самим, – ответил Николич.

Его смелость и уверенный тон помешали отчаянию всецело овладеть общиной, но некоторые юноши из стана оптимистов, до последней минуты надеявшиеся на спасателей, впали в уныние. Пессимисты, сомневавшиеся как в скором появлении поисковиков, так и в возможности самостоятельного перехода через горы, не были обескуражены сообщением Николича – именно такую весть они и ожидали получить. Но вот Марсело был сломлен. Отныне роль лидера команды потеряла для него смысл, он исполнял ее сугубо механически, по привычке. Жизнерадостный огонек в его глазах погас. Для Дельгадо это известие тоже стало серьезным ударом. Его красноречие и оптимизм растворились в разреженном воздухе Андийских Кордильер. Казалось, юноша не верил в то, что ему и его товарищам удастся самостоятельно вернуться в мир людей, и теперь он вел себя тихо, ничем не выделяясь среди других. Из прежних, то есть до катастрофы, оптимистов только Лилиана Метоль поспешила утешить отчаявшихся и воскресить в них надежду.

– Не переживайте, – сказала она. – Мы непременно будем спасены. Нас найдут, когда растает снег.

Потом, вспомнив, что, кроме тел погибших, еды у них почти не осталось, добавила:

– А если не найдут, мы сами пойдем на запад.

Вырваться из горного плена – эта мысль теперь неотступно преследовала каждого. Конечно, всех огорчало, что долина, в которой они оказались, спускалась к востоку, а на западе высились гигантские горы, однако Паррадо по-прежнему сохранял решительный настрой на осуществление задуманного плана. Узнав об окончании поисково-спасательной операции, он немедленно объявил о намерении отправиться – пусть даже в одиночку, если потребуется, – на запад. С большим трудом друзьям удалось отговорить Фернандо от этой затеи, ведь всего десятью днями ранее его считали погибшим. В горы могли пойти храбрецы, находившиеся в гораздо лучшей физической форме, чем он.

– Мы должны всё спокойно обдумать и действовать сообща, – сказал Марсело. – Только тогда выживем.

Марсело все еще пользовался достаточным уважением партнеров по команде, а Паррадо оставался вполне дисциплинированным ее членом и потому согласился с мнением большинства, хотя не он один настаивал на том, что новую экспедицию следовало отправить на штурм горной вершины или на поиски отколовшегося хвоста самолета как можно скорее, пока выжившие не потеряли последние силы.

Посовещавшись, ребята решили, что группа самых крепких спортсменов не мешкая пойдет в горы, и уже спустя час после неутешительного сообщения по радио Сербино, Туркатти и Маспонс поднимались по склону, провожаемые встревоженными взглядами товарищей.

Канесса и Фито Штраух вернулись к телу, которое разделывали накануне, и срезали с кости несколько кусков мяса. Вчерашние порции давно были съедены. Высушенное на ветру и морозе мясо легче глоталось. Узнав, что спасатели не придут, многие из тех, кто в первый раз не отважился на каннибализм, теперь сделали это – сначала Паррадо, затем, с огромным трудом поборов отвращение, Даниэль Фернандес. Парни один за другим заставляли себя брать в руки и глотать плоть своих друзей. Для одних это было лишь неприятной необходимостью, для других – итогом тяжелого поединка совести с разумом.

Лилиана и Хавьер Метоль, Коче Инсиарте и Панчо Дельгадо так и не смогли перебороть себя. Марсело Перес, после долгих колебаний отважившийся пополнить свой рацион человечиной, использовал весь свой авторитет, чтобы уговорить других смириться с неизбежным, но его слова не возымели такого же действия, как короткое высказывание Педро Альгорты. Он был одним из тех двух неряшливо одетых молодых людей в аэропорту, которые стремились всем своим обликом выразить презрение к буржуазным ценностям ровесников. При падении самолета Педро получил травму головы и напрочь забыл все, что с ним происходило накануне. Юноша молча наблюдал за тем, как Канесса и Фито Штраух разрезают мясо, пока они не предложили ему ломтик. Он взял его и проглотил, после чего сказал:

– Это как причастие. Когда Христос умер, он отдал нам свое тело, чтобы мы обрели жизнь духовную. Мой друг тоже отдал нам свое тело, чтобы мы имели жизнь плотскую.

Именно с этой мыслью Коче Инсиарте и Панчо Дельгадо впервые попробовали человеческое мясо, а Марсело взял на вооружение идею о причастии и с ее помощью убеждал сомневающихся сделать решительный шаг, который, как ему верилось, поможет им избежать голодной смерти. Один за другим парни сдавались под нажимом Марсело, и только супруги Метоль не решались примкнуть к их рядам.

Теперь, когда ребята приняли как данность, что их жизнь будет зависеть от мертвых товарищей, самым крепким юношам было поручено засыпать трупы снегом. В это время слабые и раненые сидели в креслах, подставив под солнечные лучи алюминиевые емкости для растапливания снега, и собирали драгоценные капли воды в бутылки из-под вина. Остальные наводили порядок в салоне. Канесса, подготовив достаточное на ближайшее время количество мяса, сделал обход раненых и остался доволен результатами. Почти все поверхностные раны постепенно заживали, и ни у кого не обнаружилось признаков инфекции. Отечность в местах переломов уменьшалась. Альваро Манхино и Панчо Дельгадо, несмотря на сильную боль, уже могли самостоятельно ходить, прихрамывая, вокруг самолета. Артуро Ногейра ходить не мог – снаружи он передвигался ползком. Состояние ноги Рафаэля Эчаваррена становилось все более угрожающим: появились первые симптомы гангрены.

Энрике Платеро, из живота которого вытащили стальную трубку, сказал Канессе, что чувствует себя прекрасно, вот только странный выступ на поверхности раны так никуда и не делся. Доктор осторожно развязал футболку, по-прежнему служившую Платеро повязкой, и подтвердил наблюдения своего пациента. Рана заживала быстро, но из-под кожи действительно что-то выдавалось. Часть выступа высохла, и Канесса предложил Платеро обрезать отмершие ткани, чтобы оставшуюся часть внутренностей было легче вдавить в живот.

– А что это такое? – спросил Энрике.

Канесса пожал плечами.

– Не знаю. Может быть, часть слизистой желудка. Если же это часть кишечника и я ее разрежу, у тебя будут большие проблемы: начнется перитонит.

– Делай, что считаешь нужным, – без колебаний ответил Платеро и лег на подвешенную к потолку дверь.

Канесса начал готовиться к операции. Вместо скальпеля он мог использовать лишь осколок стекла или бритвенное лезвие. Стерилизатором служил морозный воздух Анд. Канесса обеззаразил рану одеколоном, а затем осторожно срезал стеклом тонкий слой отмершей ткани. Платеро ничего не почувствовал, но выступ все равно не ушел под кожу. С еще большей осторожностью Канесса срезал новый слой, совсем рядом с живой плотью. Он отчаянно боялся того, что в любой миг может поранить кишечник, но, к счастью, его действия не причинили Платеро вреда. Хирург легонько надавил пальцем на выступ, и тот наконец втянулся внутрь живота.

– Хочешь, я тебя заштопаю? – спросил Канесса. – Но учти: у меня тут нет хирургической нити.

– Не беспокойся, – сказал Платеро.

Он приподнялся на локте и посмотрел на свой живот.

– Ты перевяжи меня, и я буду в норме.

Канесса плотно перевязал рану пациента футболкой. Платеро спрыгнул на пол и весело проговорил:

– Теперь я могу отправляться в экспедицию. А когда вернемся в Монтевидео, сделаю тебя своим личным доктором. Лучшего я вряд ли найду.

Карлитос Паэс вслед за Густаво Николичем писал родителям и сестрам. Еще одно письмо он написал бабушке.

Ты и представить себе не можешь, как часто я о тебе думаю, ведь я так сильно тебя люблю! Просто обожаю! В своей жизни ты перенесла столько страданий, что мне даже страшно подумать, как ты справляешься с этим новым ударом судьбы! Милая бабуля, ты многому научила меня, но самое главное – ты научила меня верить в Бога. Сейчас моя вера крепка как никогда… Знай: ты самая добрая бабушка на свете и, пока я жив, ни на минуту о тебе не забуду.