Текст книги "Живые. История спасшихся в Андах"

Автор книги: Пирс Пол Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Гнилые мозги оказались несъедобны, поэтому распределители провизии собрали все головы, оставшиеся от съеденных тел, и закопали в снег. Поблизости от самолета все было перерыто в поисках останков, которые ранее выбрасывались за ненадобностью. Рыскание в снегу стало выгодным занятием, особенно для Альгорты, превратившегося в главного падальщика. В свободное от рытья шахт и разделки трупов время (Штраухи помогали ему) юноша, сгорбившись, ковылял вокруг самолета и тыкал железной палкой в снег. В такие минуты он очень походил на бродягу. Карлитос прозвал его Старой вискачей^[82]. Как бы то ни было, упорство Педро приносило свои плоды. Он находил кусочки жира с тонким слоем мяса и выкладывал на своей части крыши. Если они были пропитаны влагой, то, высыхая на солнце, покрывались тонкой корочкой и приобретали вполне сносный вкус. Иногда, по примеру остальных, Альгорта сушил съестные припасы на листе металла. В безоблачные дни у него получалось чуть ли не жаркое.

Главные конкуренты Альгорты ушли в горы, но часть своих находок он все равно отдавал Фито. На крыше им двоим отвели смежные участки, и на границе ребята выкладывали пищу, которой готовы были делиться друг с другом. Именно Альгорта чаще всего пополнял общую кладовую. Он привязался к Фито также сильно, как Сербино к Эдуардо. Сербино вообще получил от Инсиарте кличку Паж Немца. Инсиарте злило, что Сербино делился с Эдуардо своими сигаретами, даже когда у того еще оставались собственные. Но он поступал так из благодарности, так как помнил, что в течение нескольких дней после возвращения из первой экспедиции с разрешения Эдуардо клал свои распухшие ноги ему на плечи.

По мере того как различия между обеими группами, работниками и уклонистами (дальновидными и не очень), становились все заметнее, в центре всеобщего внимания раз за разом оказывался Коче Инсиарте. По своему поведению и склонностям он явно относился к лагерю «паразитов», но был давним другом Фито Штрауха и Даниэля Фернандеса и к тому же отличался неплохим характером и остроумием. Уговаривая Карлитоса в ветреный день приготовить мясо на огне или выдавить гной из его чудовищно распухшей ноги, он улыбался сам и вызывал улыбки у всех вокруг. Физическое состояние Инсиарте и Нумы Туркатти всех серьезно беспокоило – оба почти не притрагивались к сырому мясу. Иногда Коче начинал бредить и самым серьезным тоном уверял окружающих, что в той части самолета, где он ночевал, находится дверца, за которой простирается зеленая долина. Как-то утром он громко заявил, подобно Рафаэлю Эчаваррену, что не доживет до следующего дня, но никто не воспринял его слова всерьез. Когда же наутро он проснулся, все рассмеялись и спросили его:

– Ну что, Коче, каково быть мертвецом?

Главной причиной трений оставались сигареты. Те, кто, как кузены Штраух, умели сдерживать себя и берегли свое курево, в конце второго дня начинали ловить множество завистливых взглядов. Беспечные же курильщики (а Коче был одним из самых беспечных) выкуривали всю двухсуточную норму в первый же день и принимались канючить сигареты у экономных товарищей. Педро Альгорта курил меньше остальных и ходил, опустив глаза, чтобы ненароком не встретиться взглядом с Инсиарте. Рано или поздно хитрый Коче говорил ему:

– Педро, когда вернемся в Монтевидео, я приглашу тебя на клецки в дядин дом.

Слыша такие заявления, голодный Альгорта невольно начинал смотреть на Коче и ловил-таки умоляющий взгляд его больших веселых глаз.

Панчо Дельгадо тоже не умел растягивать свой табачный паек на два дня. Выкурив все, он бочком подходил к Сабелье и пускался в воспоминания о веселых школьных деньках, которые проводил с его братом, рассчитывая уговорами выудить у друга сигарету, или же по просьбе Инсиарте шел к Фернандесу и просил того выдать обоим их пайки раньше положенного срока.

– Видишь ли, – говорил он в таких случаях, – мы с Коче натуры нервные.

Иногда ответственным за раздачу сигарет назначался Дельгадо; это было равносильно тому, что поставить за барную стойку алкоголика. В какую-то ночь пурга снаружи неистовствовала так, что снежные заряды все время врывались в салон. Ночевавшие у входа Дельгадо и Сербино переместились поближе к кабине пилотов, чтобы поболтать и покурить с Коче и Карлитосом. Большинство ребят тоже не спали, курили и прислушивались к гулу лавин, низвергавшихся с далеких гор. Проснувшись утром, некоторые юноши, сплошь белые от снега, засомневались, что выкурили ночью целую прорву сигарет, как утверждал Панчо.

Однажды спор из-за табачных изделий разгорелся между Фернандесом и Инсиарте. Фернандес, в распоряжении которого находилась одна из трех зажигалок, не обращал внимания на клянчившего ее Коче, так как считал, что тот курит сверх всякой меры. Коче сильно разозлился и до конца дня отказывался разговаривать с Фернандесом. Ночью они, как обычно, легли вместе, но, как только голова дремлющего Фернандеса сваливалась Инсиарте на плечо, тот недовольно стряхивал ее. В конце концов Фернандес сонно пробормотал:

– Да ладно тебе, Коче.

И раздражение Инсиарте в тот же миг улетучилось. Он был очень дружелюбным парнем и не умел слишком долго дуться на кого бы то ни было.

Расточительность Панчо и Коче еще больше укрепила их привязанность друг к другу. Порой они стреляли сигареты поодиночке: Панчо забирал их у Туркатти, считая, что курение тому только вредит, в то время как Коче пытался поймать взгляд Альгорты; а иногда, как уже было сказано, единым фронтом наступали на Даниэля Фернандеса, выпрашивая у него аванс. А еще оба предавались воспоминаниям о былой жизни в Монтевидео и о выходных, проведенных за городом вместе с их общим другом Гастоном Костемалье. Панчо, обладавший врожденным даром красноречия, так ярко живописал минувшие счастливые дни, что Коче уносился мыслями прочь из сырого и зловонного фюзеляжа на зеленые луга своей молочной фермы. Когда же Панчо умолкал, Коче возвращался в жестокую реальность, настолько угнетавшую его, что он долго еще сидел неподвижно, устремив в пространство отрешенный взгляд.

По этой причине Штраухи и Даниэль Фернандес старались держать Инсиарте подальше от Дельгадо, опасаясь, что после таких бесед Коче впадет в депрессию и утратит волю к жизни. Они вообще не очень доверяли Дельгадо, и неспроста.

В один из дней юноши, работавшие снаружи, попросили оставшихся в салоне прислать к ним кого-нибудь за мясными пайками. Из фюзеляжа появился Панчо. Принимая передачу, он попросил у Фито разрешения взять один кусок себе.

– Конечно, бери, – ответил Фито.

– Можно взять лучший кусок?

– Как хочешь.

Фито с помощниками остался доедать свое мясо на крыше, а Панчо, передав еду сидевшим в фюзеляже товарищам, снова вышел на свежий воздух. Когда Фито вернулся в салон, Даниэль Фернандес, занятый разрезанием мяса на более мелкие порции, сказал ему:

– Эй, что-то ты не очень балуешь нас сегодня!

– Я отрезал вам двенадцать кусков, – заметил Фито.

– Больше похоже на восемь. Мне пришлось мельчить.

Фито лишь пожал плечами и молча удалился, опасаясь, что если выскажет свои подозрения, то только усугубит назревающий конфликт. Он всегда стремился не допускать серьезных распрей в коллективе.

Карлитоса дипломатические условности волновали гораздо меньше.

– Интересно, куда же тогда подевался этот призрак, а? – спросил он запальчиво, глядя Панчо прямо в глаза. – Кто забрал остальные четыре куска?

– В чем дело? – раздраженно воскликнул Дельгадо. – К чему ты клонишь? Ты мне не доверяешь?

Спор грозил затянуться надолго, но Фито и Даниэль велели Карлитосу утихомириться.

2

Пока в самолете происходили все эти события, Паррадо, Канесса, Висинтин и Харли уже добрались до хвоста «Фэйрчайлда». Спуск занял всего полтора часа. По пути они нашли чемодан, принадлежавший матери Паррадо, а в нем – конфеты и две бутылки кока-колы.

Остаток дня юноши провели рядом с хвостом, исследуя содержимое чемоданов, не замеченных в сугробах в первый их приход, а теперь выглядывавших из-под стаявшего снега. Среди прочих вещей Паррадо нашел заряженный пленкой фотоаппарат и свою сумку с бутылками рома и ликера, купленными его матерью в Мендосе. Бутылки не разбились, и одну из них откупорили, а другую отложили для следующей экспедиции, которую, возможно, предстояло снарядить в случае неудачи с радиостанцией.

Утром Канесса и Харли приступили к ремонту прибора. Поначалу казалось, что ничего особенно трудного в этой работе нет. Разъемы на задней части передатчика имели обозначения АКК и АНТ, подсказывающие, куда следует подключать провода от аккумулятора и антенны. Но имелось еще множество других проводов, о назначении которых оставалось только гадать. Прежде всего следовало выяснить, какие из них плюсовые, а какие минусовые. Нередко, когда юноши подключали к какому-нибудь разъему один из таких проводов, в глаза выстреливал сноп искр.

Их вера в успех окрепла, когда Висинтин обнаружил в снегу позади хвоста руководство по технической эксплуатации «Фэйрчайлда». Ребята заглянули в алфавитный указатель, чтобы найти ссылку на раздел, посвященный устройству радиостанции, и увидели, что тридцать четвертая глава называется «Система связи». Они попытались открыть эту главу, но оказалось, что нужные страницы вырваны из корешка ветром.

У ремонтной бригады не оставалось иного выбора, кроме как вернуться к методу проб и ошибок. Пока Канесса и Харли возились с техникой, Паррадо и Висинтин во второй раз перебрали содержимое всех чемоданов, после чего развели костер, чтобы приготовить на нем мясо. Хотя участников похода было всего четверо, между ними возникали те же разногласия, что и среди оставшихся в фюзеляже. Роя Харли раздражало, что Паррадо выдавал ему урезанный паек. Юноше представлялось очевидным, что раз он вошел в состав экспедиции, то имеет право находиться в равных условиях с остальными участниками. Паррадо же замечал Рою, что тот был рядовым помощником и, если радиостанцию починить не удастся, ему не понадобится отправляться в горы. На этом основании Паррадо сделал вывод, что Харли полагалось ровно столько пищи, сколько требовалось его организму для выживания, – и не больше.

Кроме того, Паррадо запрещал Рою курить, объяснив ему, что их единственная зажигалка может пригодиться второму отряду. Но у этого запрета была и другая причина: Паррадо, Канесса и Висинтин вообще не курили, их раздражало нытье Роя. Они сказали, что разрешат ему затянуться, только когда разведут костер. Улучив момент, Рой подошел к огню, собираясь прикурить, но Паррадо, занятый приготовлением пищи, велел ему не мешать и прийти к раздаче порций мяса. Рой вернулся позже, но костер уже погас. Он страшно разозлился, схватил зажигалку, которую Паррадо оставил на листе картона, и зажег-таки сигарету. Увидев это, остальные трое накинулись на Роя подобно школьным старостам, ревностно следящим за дисциплиной учащихся. Они обругали парня и уже готовы были выхватить сигарету из его рта, однако в последний момент Канесса передумал.

– Оставьте его в покое, – сказал он Паррадо и Висинтину. – Не забывайте, что Рой, возможно, спасет всех нас, если ему удастся починить это проклятое радио.

На третий день стало ясно, что на время, необходимое для ремонта радиостанции, запасов мяса не хватит. Паррадо и Висинтин отправились к самолету, а Харли с Канессой остались возле хвоста. Как и в прошлый раз, подъем по склону оказался в тысячу раз труднее спуска. Когда они взошли на холм, расположенный к востоку от того места, где лежал «Фэйрчайлд», Паррадо на мгновение охватил ужас: вместо фюзеляжа и его тринадцати обитателей он увидел лишь обширное заснеженное пространство.

Паррадо подумал, что сошла еще одна лавина и полностью накрыла обломки, но, внимательно рассмотрев высившиеся впереди скалы, не увидел на них следов свежего снега. Он пошел дальше и некоторое время спустя, к своему огромному облегчению, разглядел самолет по другую сторону очередного холма.

В фюзеляже не ожидали столь скорого возвращения товарищей и поэтому еду к их приходу не приготовили. Все очень ослабели и уже не могли откапывать тела для пополнения провианта участников будущего похода. Паррадо и Висинтин сами взялись задело и извлекли из-под снега один из трупов (кузены Штраух отрезали от него куски мяса и сунули в регбийные гетры). Проведя в фюзеляже две ночи, парни вернулись к хвосту.

За время их отсутствия Харли и Канесса подключили к радиостанции аккумулятор и антенну, но так и не сумели поймать ни одного сигнала. Наушники молчали. Ремонтники подумали, что антенна неисправна. Тогда они выдернули несколько кусков кабеля из электропроводки лайнера и соединили их друг с другом; один конец прикрепили к хвосту, другой – к наполненной камнями сумке, которую поставили на скальный уступ. Получилась воздушная антенна длиной более 60 футов^[83]. Сначала юноши подключили ее к транзисторному радиоприемнику, принесенному из самолета (им удалось поймать множество чилийских, аргентинских и уругвайских радиостанций), а потом к радиостанции «Фэйрчайлда», но та продолжала молчать. Тогда они снова подсоединили антенну к радиоприемнику, нашли волну с веселой музыкой и продолжили работу.

Паррадо издал радостный возглас. В одном из чемоданов он нашел фотографию с детского дня рождения: незнакомая девочка сидела за столом, на котором красовались сэндвичи, пирожные и крекеры. Нандо схватил фотографию и с жадностью начал рассматривать запечатленную на ней еду. К «пиршеству» присоединились друзья, обеспокоенные его возгласом.

– Взгляните-ка на это пирожное! – воскликнул Канесса, потирая живот.

– А сэндвичи? – сказал Паррадо. – Лично я предпочел бы сэндвичи.

– Крекеры! – простонал Висинтин. – Пусть здесь окажутся крекеры, и больше мне ничего не нужно…

Они прослушали по радио выпуск новостей, откуда узнали, что поисковая операция должна была в скором времени возобновиться на «Дугласе С-47» уругвайских ВВС. Юноши восприняли эту новость по-разному. Харли пришел в восторг, Канесса тоже испытал облегчение, Висинтин никак не отреагировал, а Паррадо выглядел едва ли не разочарованным.

– Не слишком-то радуйтесь, – сухо посоветовал он товарищам. – Может, нас и ищут, но это еще не означает, что непременно найдут.

На всякий случай парни решили выложить на снегу рядом с хвостом самолета большой крест из чемоданов, что и сделали без промедления. Они давно потеряли надежду на радиостанцию, но Канесса продолжал возиться с ней и уклонялся от прямого ответа, когда остальные спрашивали его, не пора ли возвращаться к фюзеляжу. Паррадо и Висинтин, напротив, мысленно уже настроились на предстоящую экспедицию. На коллективном совете в «Фэйрчайлде» была достигнута договоренность: если эксперимент с радиостанцией ни к чему не приведет, экспедиция немедленно отправится на запад, то есть туда, где, но всеобщему убеждению, находится Чили. Висинтин снял с элементов системы обогрева остатки изоляционного материала в том месте, где хранились аккумуляторы. Этот материал – продукт самой высокотехнологичной промышленности в мире – был легким и прекрасно удерживал тепло. Из него мог получиться большой спальный мешок, способный помочь пережить лютый холод во время ночевки под открытым небом.

Все эти дни снег вокруг них постепенно таял, в тени хвоста медленнее всего. Хвостовая секция теперь покоилась как бы на снежном столбе, и стало очень трудно забираться внутрь. Вдобавок она приобрела крайне неустойчивое положение: перемещаясь по ней, ребята сильно рисковали. В последнюю ночь хвост начал особенно сильно раскачиваться от порывов ветра, и Паррадо испугался, что их убежище опрокинется и покатится по склону. Все трое лежали, затаив дыхание и стараясь не шевелиться. Паррадо не выдержал и обратился к приятелям:

– Эй, друзья! Вы не думаете, что нам лучше спать снаружи?

Висинтин что-то буркнул в ответ, а Канесса сказал:

– Слушай, Нандо, если нам суждено умереть, значит, так тому и быть. Давай хотя бы как следует выспимся.

Наутро хвост все еще лежал на прежнем месте, но его обитатели понимали, что оставаться в нем опасно. Ясно было и другое: дальнейшая возня с радио ничего не даст. Четверка ремонтников решила вернуться к «Фэйрчайлду» и на дорогу снова загрузилась сигаретами. Харли, дав волю накопившемуся за истекшую неделю раздражению, пнул радиостанцию, и она развалилась на части, которые парни так долго и кропотливо собирали в единое целое.

Но Харли напрасно расходовал свою энергию столь бездумно. Путь от хвоста до фюзеляжа по склону под углом в сорок пять градусов составлял около мили^[84]. Поначалу подъем казался не очень трудным – за ночь на поверхности снега образовался твердый наст. Позже, когда снег стал рыхлым, путники начали проваливаться в него по пояс, и пришлось привязать к ступням тяжелые и неудобные подушки. Для восхождения требовались уже почти нечеловеческие усилия. Несмотря на то что через каждые тридцать шагов путники устраивали передышку, Рой скоро значительно отстал от них. Паррадо вернулся к нему, принялся ругать и уговаривать идти быстрее. Рой ускорил шаг, но сразу же без сил рухнул в снег. Им овладело отчаяние, голос стал срываться на крик, а из глаз обильно заструились слезы. Он умолял бросить его и дать спокойно умереть, но Паррадо и слышать не хотел ничего подобного, кричал на Роя и осыпал его страшными оскорблениями, пытаясь расшевелить нытика.

Оскорбления, однако, оказались эффективным методом психологического воздействия. Рой поднялся на ноги и продолжил путь, но вскоре последние его силы иссякли, и он перестал реагировать на увещевания и брань. Тогда Паррадо подошел к нему и заговорил уже спокойно:

– Послушай, нам осталось идти совсем немного. Неужели ты не можешь сделать последний рывок ради своих родителей?

Он взял Роя за руку и помог ему встать. Шатающейся походкой Рой начал подниматься по склону, опираясь на руку Паррадо. Когда они добрались до особенно крутого холма, покрытого глубоким снегом, Рой уже никаким усилием воли не мог заставить себя преодолеть это препятствие. Тогда Паррадо сгреб его в охапку и потащил к «Фэйрчайлду» на себе.

Они добрались до самолета где-то между половиной седьмого и семью часами вечера. В долине дул холодный ветер, мела поземка. Все тринадцать человек сидели в салоне. Вернувшуюся из похода группу встретили без особой радости.

Канессу поразил даже не столько холодный прием, сколько ужасающий внешний вид хозяев фюзеляжа. После недельной разлуки он мог вполне объективно судить о том, насколько худыми и изможденными стали бородатые лица друзей за время его отсутствия. Он также оценил свежим взглядом беспорядок, царивший в их жилище и вокруг него: выпотрошенные трупы на грязном снегу, расколотые черепа… Канесса подумал, что перед прибытием спасателей обязательно надо будет заняться уборкой.

3

К концу первой недели декабря, через пятьдесят шесть дней, проведенных в горах, семнадцать выживших увидели кружащих в небе кондоров. Две огромные хищные птицы с девятифутовым^[85] размахом крыльев, голыми головами и воротниками из белых перьев вокруг шей стали первыми живыми существами, которых увидели юноши, помимо друг друга, за последние восемь недель. Они испугались, что птицы спустятся вниз и унесут человеческие останки. Кондоров можно было отпугнуть выстрелом из револьвера, но ребята не стали рисковать, опасаясь, что резкий звук вызовет сход новой лавины.

Птицы кружили над фюзеляжем, улетая вечером и возвращаясь наутро. Они следили за передвижениями людей внизу, однако не бросались на них. Так продолжалось несколько дней. Вслед за кондорами стали появляться и другие живые существа. Однажды в фюзеляж залетела пчела, покружила в салоне и вылетела наружу; еще прожужжали одна или две мухи, а потом ребята увидели порхающую вокруг самолета бабочку.

По утрам уже было тепло, а в полдень становилось настолько жарко, что парни обгорали на солнце. Губы трескались и кровоточили. Юноши соорудили палатку из стоек, ранее использовавшихся для гамаков, и отреза ткани, которую Лилиана Метоль купила в Мендосе на платье для дочери. Все полагали, что палатка могла бы послужить наиболее заметным ориентиром для пролетающих над долиной лайнеров.

Вернувшиеся из похода к хвосту самолета сообщили товарищам о возобновлении поисковых мероприятий, но полученную информацию не сочли достаточно серьезным поводом для отсрочки экспедиции. Никто изначально не питал иллюзий в отношении радиостанции, так что неудачный исход эксперимента все восприняли спокойно, при этом не отказавшись от намерения поскорее отправить Паррадо, Канессу, Харли и Висинтина в горы. Новость о «Дугласе С-47» никоим образом не поколебала решимость Паррадо бросить вызов Андам, а вот Канессу заставила усомниться в целесообразности такого отчаянного шага.

– Было бы глупо идти в горы сейчас, когда нас ищут на самолете, оснащенном специальным оборудованием, – убеждал он всех. – Предлагаю подождать хотя бы дней десять, а потом уж снаряжать экспедицию. Это же сумасшествие – подвергать себя смертельному риску без особой надобности.

Такое заявление здорово разозлило ребят. Они так долго потакали капризам Канессы и терпели все его выходки вовсе не для того, чтобы услышать о нежелании идти в Чили. Все уже не очень надеялись на спасательный самолет, услышав по радио, что он сначала совершил аварийную посадку в Буэнос-Айресе, а потом перелетел в аэропорт Лос-Серрильос^[86], где его двигателям потребовался серьезный ремонт. Да и запасы продовольствия подходили к концу. Юноши, конечно, знали, что под снегом еще оставались трупы, но найдены были не все, а несколько тел вообще договорились не трогать из жалости к родственникам и друзьям погибших.

Была и еще одна причина для негодования в адрес Канессы: парни гордились тем, что уже удалось совершить – остаться в живых после восьми недель пребывания в неимоверно тяжелых условиях, и желали доказать всему миру, а прежде всего самим себе, что могут самостоятельно достичь поставленной цели. Всем нравилось представлять себе выражение лица первого встретившегося на пути участников экспедиции пастуха или фермера, когда ему сообщат, что они выжившие пассажиры уругвайского «Фэйрчайлда». Каждый мысленно репетировал беспечный тон при разговоре по телефону с родителями в Монтевидео.

Нетерпение Фито носило более прагматический характер.

– Неужели ты не понимаешь, что никто не будет искать живых людей, – сказал он Канессе. – Искать будут погибших. А то специальное оборудование, о котором говорили по радио, – это фототехника. Они произведут аэрофотосъемку, вернутся на базу, проявят фотографии, изучат их… На поиски могут уйти недели, даже если спасатели будут летать прямо над нами.

На Канессу этот аргумент вроде бы подействовал. Убеждать Паррадо не было нужды, а Висинтин всегда соглашался с мнением обоих. Вместе они начали готовиться к решающему походу. Кузены отрезали от трупов побольше мяса, чтобы его хватило не только для ежедневного потребления, но и про запас на время пути. Команда энтузиастов принялась шить спальный мешок из изоляционного материала, найденного в хвосте самолета. Это оказалось непростым делом. Когда закончились нитки, в ход пошли провода.

Паррадо с удовольствием помог бы товарищам, но шитье давалось ему с трудом. Тогда он взял фотоаппарат и сделал несколько снимков, а потом собрал одежду и снаряжение, необходимые для экспедиции. В свой ранец, сшитый из пары джинсов, положил авиакомпас, плед матери, четыре пары носков, свой паспорт, 400 американских долларов, бутылку воды, карманный нож и женскую губную помаду для лечения потрескавшихся губ.

Висинтин положил в свой рюкзак бритвенный набор. В горах не было необходимости регулярно бриться, но это был подарок отца, и юноше не хотелось оставлять его в самолете. Он прихватил также полетные карты, бутылку рома, бутылку воды, сухие носки и револьвер.

Канесса наполнил ранец всевозможными медикаментами, которые, по его мнению, могли понадобиться в дороге. Он взял с собой пластыри, катушку с зубной нитью, аспирин, таблетки от диареи, антисептический крем, таблетки с кофеином, мазь и большую пилюлю с неизвестным назначением. В ранец также отправились документы его владельца, включая свидетельство о вакцинации; женский увлажняющий крем, зубная паста, перочинный нож Метоля, ложка, лист бумаги, моток провода и талисман – слоновий волос.

Восьмого декабря был праздник Непорочного зачатия. Чтобы почтить Богородицу, молодые люди, уповая на Ее небесную помощь, решили прочитать все пятнадцать тайн Розария. Увы, когда они добрались до шестой, голоса их звучали все тише, и юношей одного за другим сморил сон. Оставшиеся тайны были прочитаны на следующий вечер, 9 декабря. В тот день Паррадо исполнилось двадцать три года. Повод для веселья был немного грустным, ведь до полета в Чили ребята часто мечтали о том, какую грандиозную вечеринку устроят по этому случаю в Монтевидео. Отметив праздник в горах, друзья преподнесли Паррадо одну из гаванских сигар, обнаруженных в хвосте. Паррадо выкурил ее, но получил больше удовольствия от тепла, разлившегося по всему телу, чем от табачного аромата.

Десятого декабря Канесса продолжал убеждать всех, что экспедиция недостаточно хорошо подготовлена. Ему не нравилось, как сшит спальный мешок, и он еще не собрал все необходимые вещи. Однако вместо того чтобы заняться сборами, парень праздно лежал, «накапливая силы», или же настойчиво предлагал Рою Харли обработать нарывы на его, Роя, ногах. Он задирал тех, кто помоложе, – например, сказал Франсуа, что Висинтин подтерся его любимой футболкой Lacoste, после чего Бобби, обычно сдержанный, пришел в ярость. Канесса повздорил даже со своим близким другом Альваро Манхино. Утром, испражняясь в салоне на чехол пассажирского кресла (поужинав гнилым мясом, Канесса страдал от диареи), он потребовал, чтобы Манхино убрал ногу. Альваро пожаловался, что за ночь нога сильно затекла, и не подвинулся. Тогда Канесса прикрикнул на Манхино, а тот в ответ выругался. Мускул вышел из себя и схватил Альваро за волосы. Он уже хотел ударить его, но передумал и просто отшвырнул в сторону. Альваро стукнулся о стенку и, всхлипывая, проговорил:

– Ты мне больше не друг!

Канесса взял себя в руки.

– Прости. Это все из-за моей болезни…

Он разругался со всеми. Кузены считали, что Канесса намеренно тянет время, и очень злились. Ночью товарищи отказались предоставить строптивцу привилегированное спальное место участника экспедиции – пришлось спать у входа. Единственным человеком, кто мог повлиять на него, был Паррадо, не терявший решительного настроя покорить горы. Лежа в салоне и дожидаясь своей очереди на выход, Нандо неожиданно сказал:

– Знаете, а ведь если здесь пролетит спасательный самолет, нас могут и не заметить. Надо сделать крест.

Не дожидаясь реакции товарищей на свои слова, он вышел из фюзеляжа и осмотрел место, где можно было бы выложить крест. Все, кто не испытывал боли при ходьбе, подключились к делу и начали усердно протаптывать в снегу две пересекающиеся под прямым углом тропинки.

В месте пересечения тропинок поставили вверх дном мусорную корзину, которую Висинтин принес из пробного похода. Потом разложили на снегу яркие желто-зеленые куртки пилотов «Фэйрчайлда». Понимая, что движение внизу может привлечь внимание спасателей, юноши договорились, что при виде пролетающего над долиной самолета станут бегать вокруг креста.

Фито Штраух подошел к Паррадо и сказал, что готов занять место Канессы в составе экспедиции, если тот не захочет идти.

– Не надо, – ответил Нандо. – Не переживай. Я поговорил с Мускулом. Он пойдет. Это его долг. Он натренирован гораздо лучше, чем ты. Нам только надо поскорее закончить спальник.

На следующее утро Штраухи встали рано и занялись спальным мешком. Они решили, что к вечеру ни у кого уже не должно остаться отговорок и доводов против скорейшего начала экспедиции, но днем произошло событие, после которого все уговоры и угрозы оказались ненужными.

Состояние Нумы Туркатти ухудшалось с каждым днем и вызывало у докторов – Канессы и Сербино – такую же серьезную озабоченность, как и здоровье Роя Харли и Коче Инсиарте. Нуму за доброту любили все, но до крушения в Андах самым близким его другом был Панчо Дельгадо, и именно Дельгадо теперь ухаживал за ним. Он приносил Нуме его паек, топил для него снег, пытался отучить от курения, так как Канесса сказал, что никотин очень вреден для ослабленного организма, и угощал крохотными мазками зубной пасты из тюбика, принесенного Канессой из хвоста.

Несмотря на все усилия друга, Нума продолжал слабеть. Дельгадо вознамерился раздобыть для него дополнительную порцию еды и, верный себе, начал действовать втихомолку. Возможно, он просто не рискнул обратиться к кузенам с просьбой о добавке, опасаясь отказа.

Однажды у Канессы случилось несварение желудка. Он сидел в салоне недалеко от Нумы. Дельгадо вышел за едой и вернулся с тремя подносами. Сначала Канесса отказался от обеда, сославшись на болезненное состояние, но, узнав, что пища приготовлена на огне, попросил у Дельгадо немного мяса. Тот дал ему ломтик. Проглотив его, Канесса решил подкрепиться как следует.

Он подошел к Эдуардо, стоявшему на раздаче, и попросил свою порцию.

– Но я ведь уже отдал ее Панчо, – удивился Немец.

– Ну, до меня она не дошла.

Вспыльчивый по натуре, Эдуардо сразу вскипел и начал поносить Дельгадо. Тот вышел из самолета.

– Ты это про меня говоришь?

– Про тебя. Ты полагаешь, мы не заметили, как ты стащил лишнее мясо?

Дельгадо густо покраснел:

– Не думал, что ты обо мне такого мнения.

– Тогда почему ты не отдал Мускулу его порцию?

– Хочешь сказать, я забрал ее себе?

– Именно так.

– Я взял ее для Нумы. Ты, может быть, и не замечаешь, но он чахнет день ото дня. И если не будет получать еду сверх положенного ему пайка, умрет.

Слова Панчо застали Эдуардо врасплох.

– Чего же ты сразу нам не сказал?

– Боялся, что вы мне откажете.

Кузены спустили инцидент на тормозах, но подозрения в отношении Дельгадо остались. Они знали, что, когда мясо подавалось сырым, Нуму было сложно уговорить съесть хотя бы ломтик, не говоря уже о двух. Не ускользнуло от их внимания и то, что сигареты, которые Дельгадо так заботливо отбирал у Нумы, потом курил он сам.

Но даже на усиленном пайке Нума не шел на поправку. Его состояние, напротив, продолжало ухудшаться. Он становился все более вялым и все меньше внимания уделял еде, что только усугубляло его слабость. В районе копчика появился пролежень, и Нума попросил Сербино осмотреть это место. Раздев своего пациента, Сербино увидел, как сильно тот исхудал: между кожей и позвоночником почти не осталось мяса; Нума превратился в ходячий скелет. После осмотра Сербино сказал остальным, что больной проживет самое большее еще несколько дней.