Текст книги "Живые. История спасшихся в Андах"

Автор книги: Пирс Пол Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

В разговорах они избегали сложных тем жизни и смерти, но Инсиарте, Сербино и Альгорта, приверженцы наиболее прогрессивных политических взглядов, однажды завели беседу о связи между верой и политической ответственностью. В другой раз Педро Альгорта и Фито Штраух обсуждали вопрос существования и природу Бога. Педро учился у иезуитов в Сантьяго и неплохо разбирался в философских теориях Маркса и Тейяра де Шардена. Он и Фито относили себя к скептикам; оба не верили, что Бог – существо, следящее за судьбой каждого человека на земле. Для Педро Богом была любовь, связывающая двух людей или всех членов общины, поэтому, заключал юноша, на свете нет ничего важнее любви.

Карлитос хотел присоединиться к этой беседе (у него имелись собственные представления о Боге), но Фито и Педро сказали, что он еще не дорос до глубокого осмысления их аргументов. Днем позже Карлитосу представился случай отомстить Педро за столь низкое мнение о его интеллектуальных способностях. Альгорта обругал кого-то из соседей за то, что тот толкнул его ногой в лицо или наступил на поднос с едой.

– О, как ты можешь говорить такие ужасные слова, Педро?! – с явным сарказмом воскликнул Карлитос. – Я думал, любовь не ведает преград, разве не так?

Читать было нечего, за исключением нескольких комиксов. Никто уже не играл в игры, не пел песен и не рассказывал историй. Лишь изредка кто-нибудь отпускал непристойную шутку по поводу геморроя Фито. Один раз все рассмеялись, когда увидели, как Инсиарте, потянувшись к полке за какой-то вещью, задел лицом руку трупа – ребята занесли ее в салон на случай, если ночью кому-то захочется утолить голод. Иногда они шутили по поводу каннибализма («Когда в следующий раз зайду в Монтевидео в мясную лавку, попрошу мясника сначала дать мне попробовать сырое мясо на вкус») и вероятности печального исхода их горной эпопеи («Интересно, как я буду выглядеть вмороженным в глыбу льда?»). Еще они меняли окончания существующих слов и придумывали новые (этим особенно увлекался Карлитос), создавая необычные фразы и лозунги, чтобы подбодрить себя или аллегорично выразить горькую правду, которую не решались говорить прямо. Так, выражение «Неудачники остаются» являлось наименее замысловатым намеком на то, что слабых духом ждала смерть. Еще в ходу были изречения вроде «Выживает тот, кто сражается» и «Мы победили холод». Но чаще всего юноши повторяли слова, в истинности которых не сомневались: «На западе – Чили».

Главной темой всех разговоров и мыслью, неотступно преследовавшей каждого обитателя фюзеляжа, было возвращение к людям. Пленники гор без устали обсуждали детали предстоящей экспедиции, общими усилиями разрабатывали ее маршрут и подбирали для участников соответствующую экипировку. Все сходились во мнении, что уходящий в горы отряд должен действовать в интересах всего коллектива и потому следовать указаниям большинства. Самые практичные ломали голову над тем, как лучше всего утеплить ноги товарищам, которых ждал трудный путь. Мечтатели беседовали о том, что будут делать, оказавшись в Чили, и договорились сначала позвонить оттуда родителям в Монтевидео, чтобы сообщить о своем спасении, а затем сесть на поезд до Мендосы. На родине юные уругвайцы собирались найти журналиста, заинтересовавшегося их историей, и с его помощью написать книгу. Канесса даже придумал название – «Может быть, завтра», так как по вечерам они не переставали надеяться, что день грядущий принесет им избавление от страданий. Около девяти вечера, когда луна скрывалась из виду, все прекращали разговоры и начинали готовиться ко сну. Карлитос принимался читать Розарий. Каждый вечер он неизменно молился за родителей и мир во всем мире. Потом Инсиарте или Фернандес читали вторую тайну, а Альгорта, Сербино, Сабелья, Харли или Дельгадо – все остальные. Большинство молодых людей верили в Бога и уповали на Него. Они также находили огромное утешение в молитвах, обращенных к Богоматери, не сомневаясь, что именно она особенно глубоко понимает их тоску и стремление воссоединиться с семьями. Иногда юноши читали вслух молитву «Славься, Царица», полагая себя теми самыми «изгнанными чадами Евы», а долину, где лежал лайнер, – «долиной слез». Они опасались схода новой снежной лавины, а когда снаружи бушевала пурга, становилось еще страшнее. Однажды вечером ветер дул особенно яростно. Юноши вознесли молитву Приснодеве и попросили защитить их от разрушительной стихии. С последними словами молитвы буря утихла.

Фито оставался скептиком. Чтение молитвы по четкам он воспринимал лишь как снотворное, способное отогнать мрачные мысли и усыпить своей монотонностью. Все знали о его отношении к Розарию и однажды ночью воспользовались этим. Земля под фюзеляжем задрожала из-за пробуждения вулкана Тингиририка, и воображение юношей нарисовало устрашающую картину: огромная масса снега над ними опять приходит в движение, обрушивается на них новой лавиной и навечно хоронит. Они сунули Фито четки и велели ему молиться. Скептик был напуган не меньше верующих. Он начал читать молитву, с особым усердием прося Всевышнего спасти его и товарищей от ярости вулкана. Когда он закончил первый круг, далекий рокот утих и земля перестала дрожать.

7

Изо дня в день ребята сталкивались с двумя серьезными проблемами. Первой были сигареты. В общине не курили только Паррадо, Канесса и Висинтин. Сербино после авиакатастрофы постепенно приобрел эту привычку. Все остальные, заядлые курильщики, из-за постоянного стресса нуждались в сигаретах даже больше, чем раньше.

К их радости, курева в самолете оказалось предостаточно. Хавьер Метоль и Панчо Абаль, оба работавшие в табачных компаниях, знали о дефиците табака в Чили, поэтому запаслись большим количеством блоков уругвайских сигарет.

Но и табачные изделия тоже нормировались. Каждый курильщик получал по одной пачке с двадцатью сигаретами на два дня. Иным удавалось держать себя в узде и растягивать десять штук на сутки. Самые же безответственные, главным образом Инсиарте и Дельгадо, полностью выкуривали свои пачки уже в первый день. Тогда они либо просили выдать их долю заранее, либо стреляли сигареты у более бережливых приятелей. В таких случаях Дельгадо, например, напоминал Сабелье, что был добрым другом его брата, а Инсиарте обещал Альгорте пригласить его на обильный ужин в Монтевидео.

Свои первые сигареты все любители подымить обычно выкуривали утром после пробуждения. Потом кто-нибудь начинал выманивать своего друга из фюзеляжа:

– Похоже, там прекрасная погода. Сходи посмотри, а?

– А может, сам сходишь?

Тогда кто-то один вставал, брал свои бутсы, тер их друг о друга, чтобы они оттаяли, обувался и начинал разбирать стену из ящиков и одежды, возведенную Карлитосом. Если погода стояла солнечная, каждый брал с собой несколько подушек, чтобы просушить на крыше. Заодно ребята старались обсохнуть и сами, ведь они никогда не снимали и не меняли одежду, а, напротив, лишь надевали на себя дополнительные вещи. Одеяла складывали в гамак. Тот, кто выходил из салона последним, должен был навести в нем порядок.

По утрам кузены Штраух разделывали трупы, а все остальные, пользуясь тем, что поверхность снега еще достаточно твердая, бродили вокруг самолета и подбирали комки жира и остатки внутренностей или шли справить нужду к яме у носовой части фюзеляжа.

Последнее занятие стало второй серьезной проблемой: рацион из сырого мяса, жира и талого снега вызвал у парней хронический запор. День за днем, неделю за неделей они не могли нормально сходить по нужде, несмотря на неимоверные потуги. Серьезно опасаясь за свои кишечники, бедняги пробовали самые разные методы выведения экскрементов из организма. Сербино выковыривал их палочкой. Метоль, у которого запор был особенно сильным, соскребал образовывавшиеся на поверхности жировых комков маслянистые выделения и глотал их вместо слабительного, а Карлитос готовил из этих же выделений слабительный суп для себя и Фито – у того запор осложнялся геморроем.

Все это было очень неприятно, но имело и комическую сторону. Страдающие запором начали делать ставки на того, кто сумеет опорожнить кишечник последним. Однажды Мончо Сабелья, сидя на корточках со спущенными брюками, жалобно проговорил:

– Не могу, не получается.

Висинтин рассмеялся и начал дразнить его:

– А-а-а, не можешь, не можешь!

Сабелья поднатужился, опростался и швырнул в мучителя твердый, как камень, результат своих усилий.

Одним из последних стал Хавьер Метоль. День за днем он подсчитывал будущий выигрыш в надежде, что его старания рано или поздно будут вознаграждены. Когда же они наконец увенчались успехом, Хавьер под бурные рукоплескания во всеуслышание заявил о своей победе. В тот же вечер он начал жаловаться на плохое самочувствие, но парни наперебой закричали:

– Вы уже от своего дерьма избавились, так что молчали бы!

Конкурс подошел к концу. Паэс смог испражниться на двадцать восьмой день пребывания в горах, Дельгадо – на тридцать второй. Бобби Франсуа облегчился последним, на тридцать четвертый день.

Как ни странно, но на смену хроническому запору пришел понос. Ребята задались целью определить причину нового кишечного расстройства и пришли к заключению, что его вызвало неумеренное потребление жира, хотя, по всей видимости, истинной причиной было все же плохое питание. Поносом не страдал только Альгорта. Избежать этой неприятности ему удалось благодаря тому, что, в отличие от большинства товарищей, он не гнушался питаться хрящами. Во всяком случае, так думал сам юноша.

Понос стал еще одной общей проблемой. Как-то вечером у Канессы начался приступ. Он выбрался из самолета и увидел, что пять человек уже сидят, скрючившись, на корточках в лунном свете. Эта сцена повергла его в глубокое уныние. Впоследствии он никогда не выходил по нужде наружу и испражнялся прямо на одеяло или одежду. Окружающие возмущались, но упрямец продолжал поступать по-своему. Больше всех на Роберто злился Карлитос. Возводя в очередной раз защитную стену у входа в салон, он взял первую попавшуюся под руку футболку и обнаружил на ней экскременты Мускула.

Наиболее сильными приступами поноса страдал Сабелья. Они не прекращались несколько дней подряд, и парень слабел на глазах у всех. Когда у него началась горячка, Канесса посоветовал ему временно отказаться от жира, однако Сабелья всегда оставался верен принципу постоянства. Он ежедневно занимался нехитрой зарядкой – находясь снаружи, делал десять шагов – и верил, что малейшее послабление неизбежно положит начало его моральной и физической деградации. По этой же причине он считал опасным лишать себя еды. Когда кузены Штраух поняли, что упрямец не намерен следовать рекомендациям Канессы, они урезали его паек и запретили ему покидать самолет.

Днем Сабелья вышел облегчиться и спустя несколько минут объявил всем, что исцелился от поноса. Напрасно – он недооценил Сербино, который, будучи доктором и детективом в одном лице, по свежим следам тщательно исследовал вещественные доказательства его «исцеления» и во всеуслышание заявил, что Сабелья соврал. Обманщику велели вернуться в салон и лишили его традиционной порции жира.

Сабелья сопротивлялся такому лечению, но все же оно оказалось эффективным. Парень выздоровел и немного окреп.

8

По мере приближения 15 ноября среди оставшихся в живых пассажиров «Фэйрчайлда» нарастало радостное волнение. Ребята представляли, как кто-то из них первым позвонит родителям и словно между прочим, будничным тоном, сообщит о своем спасении. Они со смаком описывали друг другу вкус мясных лепешек, которые собирались купить в Мендосе по пути домой. Из Мендосы все планировали автобусом добраться до Буэнос-Айреса, а затем пароходом – до Уругвая через Ла-Плату. Обсуждая этапы будущего путешествия, юноши ни на минуту не забывали о еде. Они знали, что Буэнос-Айрес знаменит на весь мир своими ресторанами и собирались попировать еще до отплытия на родину, предварительно купив подарки родителям.

Участники готовящейся экспедиции были озабочены более важными проблемами, с которыми им предстояло столкнуться в горах. Думали они прежде всего о том, как защититься от холода. Каждый отобрал себе три пары брюк, футболку, два свитера и пальто. Им выдали три лучшие пары солнцезащитных очков. Висинтин забрал себе очки и летный шлем одного из пилотов. Канесса сшил из брюк рюкзаки: он привязал нейлоновые ремни из багажного отсека к концам обеих брючин, обмотал их вокруг плеч и пропустил через петли для поясного ремня. Висинтин изготовил из кресельных чехлов шесть пар рукавиц.

По опыту предыдущих походов скалолазы знали, что труднее всего защитить от холода ноги. У них были регбийные бутсы, а Висинтин выпросил у Харли еще и пару крепких ботинок, подаренных тому невестой. Вот только теплых носков ни у кого не оказалось. Кто-то предложил утеплить ноги дополнительным слоем кожи и жира мертвецов. Выяснилось: если вырезать у трупа два участка кожи (один на локте, а другой в середине предплечья) вместе с подкожным слоем жира, получалась пара грубых подкладок для носков, плотно облегающих пятку^[78].

За несколько дней до 15 ноября кто-то случайно наступил на ногу Туркатти, и образовавшийся синяк быстро загноился. Нума заверил всех, что рана несерьезная, и поначалу никто особенно не тревожился по этому поводу. Всех больше волновал маршрут экспедиции, так как в ходе ее подготовки выявился ряд взаимоисключающих фактов. Из последних слов пилота они знали, что лайнер пролетел над Курико. Также было известно, что Курико находится в Чили, а Чили – на западе. Но знали ребята и то, что все реки впадают в море, а, судя по показаниям компаса в кабине пилотов, оставшегося неповрежденным, долина, где лежал «Фэйрчайлд», спускалась к востоку.

Объяснить все эти противоречия можно было только тем, что долина, вероятно, огибала горы с северо-востока и потом поворачивала на запад, поэтому участники экспедиции собирались идти вниз, пусть даже из-за этого им и пришлось бы какое-то время удаляться от цели. Горы позади них были слишком высоки. Иными словами, чтобы попасть на запад, группе первопроходцев предстояло сначала двигаться на восток.

Пятнадцатого ноября ребята проснулись рано и помогли уходящим в горы товарищам собрать необходимое снаряжение. Снаружи шел снег, но уже около семи утра все четверо покинули базу. Паррадо взял с собой один из красных башмачков, купленных племяннику, а другой оставил в салоне, сказав, что после успешного завершения экспедиции вернется и заберет его. Вернулся он гораздо быстрее, чем планировал. Начался снегопад, настолько сильный, что через три часа путники возвратились в самолет.

Они еще два дня пережидали непогоду – ставшую привычной пургу. Педро Альгорта, уверявший всех, что лето начнется в середине месяца, превратился для окружающих в мальчика для битья. Все вымещали на нем раздражение и досаду. За эти два дня состояние Туркатти заметно ухудшилось. На его ноге образовались уже два нарыва, каждый размером с куриное яйцо, и Канесса вскрыл их, чтобы выпустить гной. При ходьбе раненая нога сильно болела, но Нума очень разозлился, когда Канесса сказал, что не возьмет его в горы по состоянию здоровья. Нума настаивал, что находится в достаточно хорошей физической форме, но все понимали, что он будет только замедлять продвижение отряда к Чили, и юноше пришлось смириться с мнением большинства. Утром в пятницу, 17 ноября, после пяти недель пребывания в горах, отобранные для горной экспедиции регбисты выбрались из самолета и увидели чистое голубое небо над головой. Они положили в рюкзаки куски печени и мяса, предварительно затолкав их в регбийные гетры, бутылку воды, кресельные чехлы и плед сеньоры Паррадо.

Все вышли из фюзеляжа проводить товарищей. Когда Паррадо, Канесса и Висинтин исчезли за горизонтом, ребята начали делать ставки на предполагаемые даты встречи посланцев «Фэйрчайлда» с людьми. Они не сомневались, что недели через три вернутся в Монтевидео, и во всех подробностях обсудили, как 9 декабря будут отмечать день рождения Паррадо (и даже блюда, которые приготовят по случаю торжества), но надеялись, что отряд доберется до цивилизации гораздо раньше. Альгорта предположил, что это случится во вторник, Туркатти и Франсуа поставили на среду, а шестеро юношей – на четверг. Из этих шести Манхино сделал наиболее оптимистичный прогноз, объявив, что экспедиция доберется до Чили в десять утра, а Карлитос, самый осторожный, утверждал, что это произойдет в половине четвертого пополудни. Харли, Сербино и Фито Штраух поставили на пятницу, Эчаваррен и Метоль – на субботу, а главный пессимист Мончо Сабелья подсчитал, что участники экспедиции достигнут цели в воскресенье, в десять часов двадцать минут утра.

9

Впереди шел Канесса, волоча за собой, словно сани, крышку чемодана Samsonite. В ней лежали четыре набитые мясом гетры, бутылка воды и подушки, которым суждено было превратиться в снегоступы, когда солнце растопит наст. Следом шел Висинтин, нагруженный одеялами. Замыкал шествие Паррадо.

Они спускались по склону, быстро продвигаясь на северо-восток, и подошвы их бутс цепко вгрызались в ледяную поверхность снега. Канесса постепенно оторвался от своих спутников. Через два часа пути Паррадо и Висинтин услышали его крик и увидели, что он машет им рукой. Канесса стоял на гребне заснеженного холма и, когда они подошли ближе, сказал:

– У меня для вас сюрприз.

– Какой? – спросил Паррадо.

– Хвост!

Паррадо и Висинтин поравнялись с Канессой и действительно увидели хвост «Фэйрчайлда», лежавший в ста ярдах^[79]впереди. При аварии он лишился горизонтального оперения, но в остальном почти не пострадал. Внимание отряда сразу привлекли разбросанные вокруг чемоданы. Трое путников подбежали к ним, открыли и начали копаться в их содержимом, оказавшемся сущим кладом! В распоряжении счастливчиков теперь были джинсы, свитеры, носки, лыжный костюм Панчито Абаля и коробка шоколадных конфет. Четыре конфеты они съели сразу, остаток приберегли на будущее.

Юноши скинули с себя грязную, истрепанную одежду и облачились в самые теплые вещи, какие удалось найти. Канесса и Паррадо выбросили носки из человеческой кожи, ведь теперь у них была уйма прекрасных шерстяных носков. Оба взяли по три пары, а Висинтин – четыре, чтобы бутсы Николича, которые были ему велики, удобнее сидели на ногах. Еще он прихватил вязаный шлем из лыжной экипировки Абаля, а Паррадо обзавелся лыжными ботинками.

Забравшись в хвост, искатели нашли в бортовой кухне пакет с сахаром и три мясные лепешки, купленные в Мендосе. Лепешки тотчас же съели, а сахар оставили про запас. За кухней располагался большой багажный отсек, в нем лежали чемоданы. Парни извлекли из них одежду и разложили на полу. В одном чемодане обнаружилась бутылка рома, а во многих других– блоки сигарет.

Парни занялись поиском аккумуляторов для радиостанции, которые, по словам механика Роке, хранились в хвосте, и добрались до них снаружи, через небольшой люк. Собрав ящики из-под бутылок кока-колы и стопку журналов, они развели костер. Канесса начал жарить мясо, а Висинтин и Паррадо продолжили ревизию и наткнулись на несколько сэндвичей в пластиковых упаковках. Сэндвичи уже покрылись плесенью, но были сразу же съедены почти целиком. Ужин состоял из мяса, приготовленного Канессой. На десерт сотрапезники проглотили по ложке сахара, смешанного с хлорофилловой зубной пастой и смоченного в роме. Никогда в жизни им не доводилось пробовать такой вкусный пудинг!

Солнце опустилось за горы. Висинтин и Паррадо собрали одежду, занесли ее внутрь хвоста и разложили на полу багажного отсека. Канесса подключил к проводам, тянувшимся от аккумуляторов, найденную на кухне лампочку, но она взорвалась. он повторил эксперимент с другой лампочкой и сумел ее зажечь. Парни улеглись на полу, заложив вход чемоданами и одеждой, и даже почитали перед сном комиксы при электрическом освещении. После тесного и холодного салона «Фэйрчайлда» багажный отсек хвостовой части фюзеляжа казался участникам экспедиции очень теплым и просторным. В девять вечера Канесса выключил свет. Труженики, сытые и довольные, уснули глубоким сном.

Утром шел легкий снег. Путники доверху нагрузили самодельные рюкзаки и сани и отправились на северо-восток. Слева от них высилась гигантская гора. Они подсчитали, что за три дня смогут обогнуть ее и достичь излучины долины.

Снегопад прекратился, небо расчистилось от облаков, и к одиннадцати утра стало уже довольно жарко. Солнце палило в спину, яркий свет жалил глаза, отражаясь от поверхности снега. Иногда ребята останавливались, чтобы снять очередную пару брюк или свитер. Это отнимало силы и время. Нести одежду оказалось не менее утомительно, чем идти в ней.

В полдень путешественники подошли к скальному уступу, по которому струился ручей, и расположились на привал. Чтобы укрыться от солнца, они соорудили навес из металлических стоек и одеял, взятых с собой в дорогу. На обед съели немного мяса. Висинтин решил утолить жажду водой из ручья, но она оказалась солоноватой. Канесса и Паррадо предпочли ручью талый снег. Отдыхая в тени навеса, ребята смотрели на гору и прикидывали расстояние до ее подножия. По мере изменения освещенности гора словно удалялась от них, а вместе с ней и тонущее в тени место, где долина, по их мнению, поворачивала на запад. Чем дольше Канесса всматривался вдаль, тем больше сомневался в разумности выбранной стратегии. По его наблюдениям, долина простиралась на восток, а значит, размышлял он, с каждым шагом они уходили все глубже в горный массив. В тот день, однако, Канесса не стал делиться тревожными мыслями.

Солнце припекало, пока стояло высоко в небе, но, как только закатилось за горные вершины, температура резко упала. Участники экспедиции решили провести ночь в своем лагере. Они выкопали в снегу яму и, забравшись в нее, накрылись одеялами.

Ночь выдалась безоблачная и безветренная. Парни находились высоко в горах и могли созерцать тысячи ярких звезд, рассыпанных по небосводу. От столь величественного зрелища захватывало дух. Лишь сильный холод мешал в полной мере наслаждаться ночной идиллией. Температура продолжала опускаться, и они начали жестоко мерзнуть. Одежда и одеяла почти не защищали от мороза. Чтобы согреться, пришлось лечь друг на друга – Висинтин внизу, Паррадо посередине, Канесса сверху. Спали мало.

Канесса и Паррадо встретили восход солнца, бодрствуя.

– Все, хватит, – отрезал Канесса. – Еще одну такую ночь мы не переживем.

Паррадо поднялся на ноги и посмотрел на северо-восток.

– Мы должны идти, – проговорил он. – Ребята рассчитывают на нас.

– Им будет от нас мало пользы, если мы замерзнем насмерть в снегу.

– Я пойду дальше.

– Послушай, – сказал Канесса, указывая на гору, – там нет прохода. В долине нет поворота на запад. Наоборот, мы уходим все дальше в Анды.

– Как знать. Если продолжим идти…

– Не обманывай себя.

Паррадо снова глянул на северо-восток – там не просматривалось ничего обнадеживающего.

– И что же нам теперь, по-твоему, делать? – спросил он Канессу.

– Вернуться к хвосту, – ответил тот, – взять аккумуляторы и принести их в фюзеляж. Роке говорил, что с аккумуляторами мы сможем починить радиостанцию.

На лице Паррадо отразилось сомнение.

– Что скажешь, Тинтин, – спросил он проснувшегося Висинтина.

– Не знаю. Меня устроит любое из ваших решений.

– А сам-то ты что бы предложил? Стоит идти дальше?

– Может быть.

– Или лучше сперва попробовать починить радиостанцию?

– Да. Может быть, имеет смысл починить ее.

– Так что нам делать-то?!

– Мне все равно.

Нерешительность Висинтина привела Паррадо в бешенство, и он потребовал конкретного предложения. Поколебавшись, Висинтин встал на сторону Канессы, когда тот сказал:

– Мы едва не окочурились, причем в безветренную ночь. Подумайте, что с нами станет, если начнется пурга. Это же самоубийство!

Отряд отправился в обратный путь. И снова подниматься по склону было во сто крат труднее, чем спускаться. Парни успели засветло добраться до хвоста и в изнеможении, хотя и с огромным облегчением, рухнули на устланный одеждой пол багажного отсека – роскошного убежища от дневного зноя и беспощадного ночного холода. Возник соблазн провести в хвосте следующие два дня, однако мясные запасы подходили к концу, поэтому было принято решение вернуться в «Фэйрчайлд». Канесса и Висинтин через люк забрались в отсек, где хранились аккумуляторы, вытащили их и вручили Паррадо. Висинтин также обнаружил, что широкие трубки, являвшиеся частью отопительной системы лайнера, покрыты каким-то изоляционным материалом – смесью пластика и химического волокна шириной в два фута и толщиной в дюйм^[80]. Юноша отрезал несколько полос в надежде, что из них получится неплохая подкладка для его пиджака.

Парни погрузили аккумуляторы на сани и потянули за собой, но груз оказался настолько тяжелым, что сани не сдвинулись с места. Стало ясно, что довезти аккумуляторы до самолета не получится: крутизна снежного склона местами достигала сорока пяти градусов. Однако унывать не стали. Канесса предположил, что гораздо легче было бы достать радиостанцию из кабины пилотов и отнести к хвосту, чем тащить аккумуляторы к фюзеляжу.

Канесса и Висинтин засунули аккумуляторы в хвост, а сани и рюкзаки нагрузили теплой одеждой, не забыв и тридцать блоков сигарет. Паррадо отправился на кухню и маникюрным лаком написал на зеркале, висевшем над раковиной: «Поднимайтесь в гору. Восемнадцать человек еще живы». Он дважды повторил эту надпись на других частях хвоста аккуратными четкими буквами, которые научился выводить на ящиках со скобяными изделиями за время работы в компании отца «Ла-Каса-дель-Торнильо». Канесса забрал из кухни аптечку, полную разных медикаментов, включая кортизон. Это лекарство могло облегчить приступы астмы у Сабельи и Сербино.

Выйдя из хвоста, Паррадо и Канесса увидели, что Висинтин случайно наступил на сани и сломал их. Паррадо пришел в ярость и обругал его за неуклюжесть, но Канесса смог устранить поломку. Все трое отправились в обратный путь к «Фэйрчайлду», тяжело шлепая снегоступами по рыхлому снегу.

10

Проводив участников экспедиции, люди, оставшиеся в «Фэйрчайлде», вздохнули свободнее. Дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Никто не сомневался, что отправившиеся в горы товарищи вернутся со спасателями. После их ухода в салоне стало просторнее. Освободилось больше места для ночлега, а без Канессы и Висинтина напряженность в коллективе немного разрядилась.

Некоторые скучали по ушедшим смельчакам. Манхино утратил покровительство Канессы. По правде говоря, он уже не слишком нуждался в поддержке: стал более сознательным, все реже жаловался на боль в сломанной ноге, да и ночевать с ним стало спокойнее. Метоль как-то заметил своему юному соседу по спальному месту, что, будь он его отцом, непременно порол бы его – такое сильное неприятие вызывали выходки и капризы Манхино, – но теперь стал для Альваро задушевным другом.

– Каким же я был испорченным малым! – признавался Манхино. – Здесь, в горах, я начинаю это понимать: отвешивал пинков брату, когда тот действовал мне на нервы, и выплескивал суп, если он казался мне противным на вкус. Хотел бы я, чтобы сейчас меня угостили тем супом…

По словам Дельгадо, Туркатти, Сербино и Фито Штрауха, горы стали для них подобием чистилища. Остальные соглашались с ними и, размышляя о сорокадневном пребывании Христа в пустыне, верили, что их беды уже близки к завершению, так как со времени авиакатастрофы прошло ровно сорок дней. Словно пытаясь показать самим себе, как сильно они изменились в лучшую сторону, парни старались не ссориться и проявлять по отношению друг к другу заботу и участие.

Разумеется, перебранки никогда не были чрезмерно ожесточенными, ведь юноши понимали, что объединены общей целью. Во время совместной ночной молитвы все ощущали мистическое единение не только друг с другом, но и с самим Господом. Ребята взывали к Нему о помощи и ощущали Его присутствие. Иные молящиеся даже считали сход лавины чудом, обеспечившим их дополнительной едой.

То было единение еще и с ушедшими друзьями, чьи тела теперь спасали выживших от голодной смерти. Земная миссия умерших завершилась, их души отправились на небо, но все остальные не задумываясь поменялись бы с ними местами. Николич еще до схода лавины и Альгорта, задыхаясь под снегом, мысленно готовы были умереть и принести свои тела в дар друзьям. Туркатти, беседуя как-то с товарищами о суровых испытаниях, которые претерпел Христос в пустыне, заметил, что смерть стала бы для них, пожалуй, лучшим избавлением от столь ужасных мук.

С каждым днем Нума все больше мрачнел. Он очень переживал из-за того, что его не пустили в поход, и обращал свой гнев не на окружающих, а на самого себя. Парень презирал себя за слабость и, казалось, в мыслях уже покинул собственное тело, словно в наказание за то, что оно так жестоко подвело его. Когда Нума выбыл из состава экспедиции, его паек уменьшили до стандартных размеров, но даже его он не доедал, поскольку всегда находил сырое мясо омерзительным и ел его, только чтобы набраться сил перед походом в горы. Когда же цель была утрачена, им вновь овладело отвращение к человечине. Все, что Нума готов был делать для других, он не желал делать для себя и поэтому откладывал мясо в сторону, а если Штраухи заставляли его есть, прятал свою порцию.

Он начал слабеть, и организму становилось все труднее бороться с инфекцией. Во время операции Канесса очистил рану от гноя, но симптомы заражения усилились. Туркатти работал без прежнего энтузиазма, оправдываясь плохим самочувствием. Он лишь топил снег и часто просил остальных делать то, что мог бы сделать и сам, например подавать ему одеяло. Этот крепкий парень терял душевные силы быстрее, чем физические. Однажды он попросил Фито помочь ему подняться на ноги, но тот отказался, заявив, что Нума справится без посторонней помощи. И действительно, он самостоятельно встал и заковылял к фюзеляжу.

Нума злился не на товарищей, а на собственное бессилие, но нарочно выставлял его напоказ, словно говоря: «Вы совершенно правы: я слаб, от меня нет никакой пользы. Но очень скоро вы увидите, насколько поистине слабым и бесполезным я могу быть».

Эчаваррен являл собой полную противоположность Туркатти. Он не падал духом, хотя его увечья с каждым днем все настойчивее давали о себе знать. Раненая нога местами почернела от гангрены и пожелтела от гноя. Он не мог самостоятельно выбираться из самолета и дышал спертым воздухом салона, что пагубно влияло на легкие, затрудняя дыхание.