Текст книги "Живые. История спасшихся в Андах"

Автор книги: Пирс Пол Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

В салоне группа энтузиастов разбирала завалы из кресел, под которыми оставалось очень много раненых. В разреженном горном воздухе на это требовалось вдвое больше усилий, чем в обычных условиях, а многие из тех, кто отделался ссадинами и ушибами, еще не оправились от потрясения.

Но извлеченным из-под кресел пассажирам никто не мог оказать квалифицированную медицинскую помощь. Профессиональных знаний и умений двух начинающих докторов – Канессы и Сербино (третий студент-медик, Диего Шторм, еще находился в состоянии шока) – было явно недостаточно. Сербино окончил только первый курс медицинской школы, наполовину состоявший из обязательных занятий по психологии и социологии. Канесса отучился два года, но за это время успел освоить лишь четвертую часть учебной программы. Вместе с тем оба понимали, что медицинское образование, пусть и далеко не полное, в сложившихся обстоятельствах возлагало на них особую ответственность.

Канесса склонился над изувеченным телом женщины, которую даже не сразу узнал. Ею оказалась Эухения Паррадо. Она была мертва. Рядом лежала ее дочь Сусана. Девушка выжила, но еще не пришла в себя. Кровь струилась из глубокой раны на лбу и заливала один глаз. Канесса вытер кровь, чтобы Сусана могла видеть, и осторожно уложил ее на пол между разломанными креслами.

Там же лежал тяжелораненый Абаль. Он получил открытую травму головы и сохранял сознание только огромным усилием воли. Когда Канесса опустился перед ним на колени, Абаль схватил его за руку и с трудом проговорил:

– Не бросай меня, старина, прошу тебя, не бросай!

Но Канесса не мог долго оставаться с ним: слишком много людей вокруг взывали о помощи. Он поручил Сербино присматривать за Абалем, а сам подошел к Паррадо. При падении самолета Нандо выбросило из кресла, и теперь он лежал в передней части салона. Все лицо было залито кровью; он не подавал признаков жизни. Канесса попробовал нащупать у него пульс и уловил слабое биение сердца. Паррадо еще жил, но дела его были совсем плохи: казалось, долго он не протянет. Канесса ничем не мог помочь товарищу, поэтому пошел осматривать других пострадавших.

Помимо Эухении Паррадо погибли еще двое пассажиров – семья Никола. Обоих вышвырнуло из кресел в багажный отсек.

Юноши пока не стали переносить их тела и продолжили помогать выжившим. Раны перевязали снятыми с подголовников кресел салфетками, но для большинства пострадавших они были совершенно бесполезны. У Рафаэля Эчаваррена часть икроножной мышцы вывернуло наизнанку и намотало на голень. Кость полностью обнажилась. Сербино осторожно взял окровавленную мышцу, раскрутил, уложил на место и перевязал искалеченную ногу белой рубашкой.

Другой юноша, Энрике Платеро, подошел к Сербино и кивком показал на свой живот, из которого торчала стальная трубка. Сербино похолодел от ужаса, но быстро взял себя в руки, вспомнив, что ему рассказывали на занятиях по медицинской психологии: своим поведением доктор должен вселять уверенность в пациента. Он посмотрел Платеро в глаза и, пытаясь не выдать голосом охватившее его волнение, сказал:

– У тебя, Энрике, вроде все в порядке.

– Ты так думаешь? – спросил тот недоверчиво. – А все-таки как быть с этим? – Он смотрел на стальную трубку.

– Насчет этого не переживай, – ответил Сербино. – Ты малый крепкий, так что лучше помоги мне с сиденьями.

Больной вроде бы удовлетворился ответом доктора и повернулся, чтобы идти к креслам. В то же мгновение Сербино обеими руками схватил трубку и, упершись коленом в туловище Энрике, рывком дернул ее на себя. Трубку из раны он извлек, но вместе с ней вытянул еще шесть дюймов чего-то похожего на внутренности.

Платеро устремил испуганный взгляд на свой живот. Не успел он и рта раскрыть, как Сербино сам обратился к нему:

– Теперь послушай меня, Энрике. Ты, конечно, думаешь, что тяжело ранен, но поверь, у многих здесь гораздо более серьезные травмы. Не трусь, лучше помоги нам. Перевяжи рану рубашкой. Я займусь тобой позже.

Платеро молча выполнил указания Сербино.

Тем временем Канесса вернулся к Фернандо Васкесу, с которым во время полета сидел рядом. Сначала он предположил, что у парня обычный перелом ноги, но в действительности нога была перерублена надвое винтом, пробившим фюзеляж. Васкес уже скончался от потери крови.

Многих покалечило креслами. Один юноша с тройным переломом ноги и серьезным ранением грудной клетки лежал без чувств. Но больше всех страдали те, кто находился в сознании: Панчито Абаль, Сусана Паррадо и особенно сеньора Мариани – женщина средних лет, которую никто не знал. Обе ее ноги были сломаны и придавлены к полу раскуроченными креслами. Как ребята ни старались, им не удалось вытащить страдалицу из-под завалов. Она пронзительно кричала и молила о помощи, но у парней не хватало сил поднять груду тяжелых сидений.

Лицо Лилианы Метоль, пятой женщины среди пассажиров самолета, было разбито в кровь. В целом она отделалась легкими ушибами. Ее муж Хавьер ранений не получил, но жестоко страдал от приступов высотной болезни^[39], осложненной гриппом. Головокружение и тошнота были настолько мучительны, что он с трудом держался на ногах, предпринимая слабые попытки помочь раненым. Остальные выжившие, хотя и не испытывали подобных симптомов, еще толком не пришли в чувство. Педро Альгорта потерял память. Его физическое состояние не вызывало беспокойства, он даже помогал выносить кресла, но совершенно не понимал, где находится и что должен делать. Еще один раненый, тоже с травмой головы, не оставлял попыток выбраться из салона.

Авиакатастрофа произошла около половины четвертого пополудни. Солнечный свет едва пробивался сквозь плотную завесу туч. Примерно в четыре часа дня начали падать редкие снежинки, и очень скоро долину накрыл сильный снегопад. Несмотря на непогоду, Марсело Перес распорядился, чтобы тяжелораненых вынесли из самолета, а здоровые разбирали груды кресел. Все считали это временной мерой, так как были убеждены, что спасатели уже ищут их.

У кого-то появилась идея, что работу спасателей можно значительно облегчить, если передать им сигнал бедствия по радио. Проникнуть в кабину пилотов изнутри не представлялось возможным: мешало нагромождение кресел. Из кабины доносились приглушенные стоны, и Мончо Сабелья (он всегда отличался крепкими нервами) решил подобраться к ней снаружи.

Сообразительный парень превратил подушки с кресел в снегоступы, удачно решив проблему передвижения по глубокому снегу. Хотя нос лайнера и разбился о камни, Сабелья без особого труда взобрался на него и заглянул в кабину через дверной проем в переднем багажном отсеке.

Феррадаса и Лагурару придавило к спинкам кресел приборной доской. Феррадас был мертв. Лагурара выжил и находился в сознании. Увидев позади себя Сабелью, он начал умолять помочь ему, но тот не смог вытащить раненого пилота из кресла. Тогда Лагурара попросил воды. Юноша насыпал снега в носовой платок и поднес к губам летчика, а затем попробовал включить радиостанцию. Ничего не получилось. Вернувшись в салон, Сабелья, однако, объявил всем, что переговорил с диспетчерами Сантьяго, – так он надеялся уберечь остальных от отчаяния.

Чуть позже Канесса и Сербино добрались по следам Сабельи до кабины пилотов. Ребята навалились на приборную доску, но она не сдвинулась ни на дюйм^[40]. Кресло, в котором сидел пилот, заклинило намертво. Юноши вынули из-за спины Лагурары подушку, чтобы хоть немного ослабить давление на грудь.

Все это время он повторял одни и те же слова:

– Мы прошли Курико, мы прошли Курико!

Поняв, что выжить не удастся, Лагурара велел принести из его полетной сумки револьвер. Сумки нигде не было видно, но, даже если бы Канесса и Сербино нашли ее, они все равно не дали бы пилоту оружие: для католиков самоубийство недопустимо. Юноши попросили Лагурару помочь им вызвать спасателей по радио. Тот объяснил, как установить на шкале нужную частоту, но все попытки реанимировать поврежденный передатчик оказались безуспешными.

Лагурара снова начал умолять, чтобы ему дали револьвер, потом захотел пить. Канесса выбрался на свежий воздух, сделал плотный снежок и, вернувшись в кабину, прижал к губам полуживого пилота. Жажда Лагурары носила патологический характер и была неутолима в принципе. У него шла кровь носом, и Канесса понял, что пилот долго не проживет.

Оба доктора, осторожно ступая на подушки, цепочкой выложенные вдоль фюзеляжа, вернулись в салон – узкий и темный туннель, наполненный стонами и криками искалеченных людей. Несколько раненых лежали снаружи на снегу, остальные, у кого еще были силы, самоотверженно работали – пытались расчистить от обломков как можно больше пространства. День уже клонился к вечеру. К шести часам стемнело. Ударил мороз. Всем стало ясно, что в ближайшее время помощь не придет. Раненых перенесли обратно в самолет, и тридцать два выживших пассажира разбившегося «Фэйрчайлда» приготовились провести ледяную ночь в горах.

5

В самолете почти не оставалось места, где можно было бы свободно встать и уж тем более лечь. После того как у «Фэйрчайлда» оторвался хвост, на левой стороне фюзеляжа осталось семь иллюминаторов, на правой – только четыре. Расстояние от кабины пилотов до огромной зияющей дыры в противоположном конце салона составляло всего 20 футов^[41], причем большая часть этого пространства оказалась загромождена креслами. До наступления темноты удалось расчистить место перед самым входом, которым теперь служила образовавшаяся дыра, и именно сюда перенесли тяжелораненых, в том числе Сусану, Фернандо Паррадо и Панчито Абаля. У входа пострадавшие могли лежать, вытянувшись во весь рост, однако не имели никакой защиты от снега и ледяного ветра. Марсело Перес и крыльевой форвард Рой Харли соорудили из подручных средств, преимущественно из кресел и чемоданов, хрупкое заграждение, но сильные порывы ветра то и дело разрушали его.

Перес, Харли и их товарищи, не получившие тяжелых ранений, также расположились у входа. Они пили вино, купленное пилотами в Мендосе, и восстанавливали самодельную стену, когда та разваливалась под напором ветра. Остальные устроились на ночлег кто где смог. Несколько человек, включая Лилиану Метоль, забрались в багажный отсек между пассажирским салоном и кабиной пилотов (там было тесно и неудобно, зато гораздо теплее) и тоже пустили по кругу бутылки с мендосским вином. Регбисты, по-прежнему одетые лишь в рубашки с короткими рукавами, большими глотками пили вино, толкали и растирали друг друга, решив, что других возможностей согреться нет. И тогда Канесса впервые проявил смекалку. Обследовав разбросанные повсюду подушки и кресла, он обнаружил, что бирюзовые нейлоновые чехлы крепились к сиденьям при помощи застежек-молний. Эти чехлы можно было использовать вместо одеял. Конечно, согревали они слабо, но хоть как-то защищали от мороза.

Страшнее холода в ту ночь была атмосфера паники и нервозности в тесном салоне «Фэйрчайлда». Каждый считал именно свое ранение самым тяжелым и громко жаловался остальным. Один парень разражался бранью в адрес любого, кто к нему приближался, утверждая, что его искалеченную ногу постоянно задевают. Потом ему самому вздумалось пробраться к выходу, чтобы утолить снегом жажду, и он начал бесцеремонно карабкаться по лежавшим на полу людям, не обращая внимания на их увечья. Марсело Перес усмирял его и Роя Харли, впадавшего в истерику всякий раз, когда рушилась какая-нибудь часть их баррикады. В темноте непрерывно звучали стоны, вопли и бессвязное бормотание раненых. В кабине пилотов Лагурара продолжал кричать: «Мы прошли Курико! Мы прошли Курико!» – умолял принести ему воды и револьвер.

В салоне громче всех причитала сеньора Мариани. Юноши снова попытались облегчить ее страдания, но безрезультатно. Пока они работали, женщина уверяла, что, если ее начнут вытаскивать, она умрет. Тогда ребята перестали двигать кресла. Рафаэль Эчаваррен и Мончо Сабелья держали сеньору Мариани за руку и утешали ее. На какое-то время им это удавалось, но, немного помолчав, бедняга вновь начинала громко стенать.

– Ради бога, уймитесь! – раздались в ответ гневные крики. – Здесь все страдают не меньше вас.

– Да заткнись ты, наконец! – заорал Карлитос Паэс. – Не то я приду и разобью тебе морду!

Сеньора Мариани закричала еще громче и настойчивее, потом на время притихла. Когда кто-то случайно толкнул ее, женщина заголосила пуще прежнего.

– Не подпускайте его ко мне! – надрывалась она. – Не подпускайте, он хочет меня убить! Он хочет меня убить!

«Убийцу», Эдуардо Штрауха, оттащил от кричащей сеньоры и повалил на пол его кузен. Через несколько минут Эдуардо встал и вновь ринулся на поиски более теплого и удобного места для сна. На этот раз он наступил на единственного выжившего члена экипажа (не считая Лагурары) – механика Карлоса Роке. Тот тоже принял Эдуардо за убийцу и с дотошностью, свойственной профессиональным военным, потребовал от нарушителя отрекомендоваться.

– Предъяви документы! – гаркнул механик. – Назови себя! Немедленно назови себя!

Эдуардо паспорта не показал, а молча продолжил упрямо лезть через Роке, и тот истерично завопил:

– Помогите! Этот парень сошел с ума! Он собирается прикончить меня!

Кузен снова оттащил Эдуардо на его место.

В другой части салона Панчо Дельгадо начал протискиваться к баррикаде.

– Я схожу в магазин, куплю кока-колы. – сообщил он друзьям.

– Тогда заодно купи мне минеральной воды, – съязвил Карлитос Паэс.

Несмотря на чудовищные неудобства, кое-кому удалось задремать. Поминутно слышались отчаянные вопли, когда кто-нибудь случайно наступал кому-то на сломанные конечности, пробираясь к выходу, чтобы набрать снега или просто выйти из самолета. Раздавались и сердитые крики тех, кого раздражали жалобы окружающих. «Исконные христиане» обменивались колкостями с ребятами из Иезуитского колледжа Пресвятого Сердца.

Те, кто не мог уснуть, теснее прижимались друг к другу, спасаясь от ледяного ветра, дующего сквозь самодельное заграждение и многочисленные дыры в фюзеляже. Расположившиеся у выхода страдали больше всех. Их ноги онемели от холода, а лица кололи снежинки. Здоровые юноши энергично похлопывали друг друга и растирали пальцы ног и рук, чтобы усилить кровоток и предотвратить обморожение. В самом тяжелом состоянии находились Сусана Паррадо, ее брат Нандо и Панчито Абаль. Они не могли согреться самостоятельно. Нандо не приходил в сознание. Абаль молил о невозможной в ледяном плену помощи:

– О, помогите, пожалуйста, помогите! Мне так холодно, так холодно!

Сусана вновь и вновь звала погибшую мать:

– Мама, мама, мамочка, давай уйдем отсюда, вернемся домой!

Потом девушка впадала в полузабытье и начинала напевать детскую песенку.

Ночью третий медик, Диего Шторм, решил, что у не приходящего в сознание Нандо ранения не такие серьезные, как у Сусаны и Абаля, и оттащил бесчувственное тело к группе своих друзей, которые совместными усилиями постарались его согреть.

Казалось, ночи не будет конца. В какой-то миг Сербино почудилось, что сквозь щели в стене из кресел и чемоданов забрезжил рассвет. Юноша взглянул на часы. Было только девять вечера. Немного позже те, кто ночевал в середине салона, услышали иностранную речь, доносившуюся от входа. В первые мгновения они подумали, что прибыли спасатели, но потом поняли, что голос принадлежал Сусане. Девушка молилась по-английски.

6

Утром в субботу, 14 октября, солнце осветило фюзеляж «Фэйрчайлда», наполовину занесенный снегом. Самолет разбился почти в самом сердце Анд на аргентинской территории и теперь лежал в долине, круто спускавшейся к востоку, на высоте 11500 футов^[42] между чилийским вулканом Тингиририка и аргентинским пиком Соснеадо.

На севере, западе и юге возвышались горы. Их пологие склоны занимали обширные пространства – негостеприимные и угрюмые. Местами над снегом выступала серовато-розовая вулканическая порода, начисто лишенная растительности, – ни деревца, ни кустика, ни травинки. Лайнер потерпел крушение не просто в горах, а в настоящей пустыне.

Первыми из салона вышли Марсело Перес и Рой Харли. Для этого пришлось разрушить баррикаду, которую они с таким усердием возводили накануне вечером. Еще было облачно, но снегопад прекратился. На поверхности снежного покрова образовался твердый наст, и парни смогли отойти на несколько шагов от фюзеляжа, чтобы оглядеться и оценить всю безнадежность своего положения.

В салоне Канесса и Сербино вновь начали осматривать раненых. Выяснилось, что за ночь умерло трое, в том числе Панчито Аваль. Он лежал неподвижно поверх Сусаны Паррадо. Обмороженные ноги почернели. Сначала ребята подумали, что и Сусана тоже мертва, но, оттащив в сторону тело Абаля, увидели, что девушка дышит и находится в сознании. Ноги у нее побагровели от холода, и она не прекращала жаловаться погибшей матери:

– Мама, мамочка! У меня очень болят ноги. Пожалуйста, мамочка, уйдем отсюда домой!

Канесса почти ничем не мог помочь Сусане. Он помассировал ее обмороженные ступни и вытер кровь, запекшуюся на веках. Девушка поблагодарила за заботу. Парень прекрасно понимал, что порезы и ссадины на лице были наименее опасными из всех ее ранений. Он не сомневался, что серьезно повреждены внутренние органы, но, не располагая достаточными знаниями и подходящими подручными средствами, оказать полноценную медицинскую помощь ни ей, ни остальным пострадавшим не мог. Из лекарств в самолете обнаружились только те, что Карлитос Паэс купил в Мендосе, да еще несколько упаковок либриума и валиума. Среди обломков Канесса не нашел ничего, что можно было бы использовать в качестве шин для сломанных конечностей, поэтому порекомендовал всем, кто получил переломы, лечь на снег, чтобы приостановить развитие отеков, и растирать руки и ноги в местах повреждений. Он остерегался накладывать раненым слишком тугие повязки из салфеток, снятых с подголовников, понимая, что на сильном холоде они могли затруднить кровообращение.

Когда Канесса добрался до сеньоры Мариани, ему показалось, что та уже умерла. Он присел позади нее и навалился на кресла, которыми женщину придавило к полу. Внезапно она закричала:

– Не трогайте меня! Не трогайте! Вы меня убьете!

Канесса ненадолго оставил ее в покое, затем вернулся. Она отсутствующим взглядом смотрела прямо перед собой и молчала. В тот самый миг, когда юноша заглянул в ее глаза, они остекленели, и женщина перестала дышать.

Канесса, хотя и учился в медицинской школе на год дольше Сербино, еще не мог с полной уверенностью констатировать смерть человека. По его просьбе Сербино, опустившись на колени, приложил ухо к груди сеньоры Мариани. Сердце не билось. Тогда медики отодвинули кресла, обвязали плечи умершей найденным в багажном отсеке нейлоновым ремнем и выволокли труп на снег. Карлитос Паэс, узнав, что бедная женщина скончалась, начал раскаиваться из-за резких слов, что прокричал ей ночью, и в отчаянии закрыл лицо ладонями.

Густаво Сербино снова осмотрел рану в животе Энрике Платеро, из которой вытащил стальную трубку. Расстегнув на нем рубашку, Густаво увидел то, чего больше всего опасался: из раны торчало нечто похожее на хрящ. Сербино предположил, что это часть кишечника или желудка. Рана кровоточила. Густаво обмотал выступавшую часть внутренности швейной нитью и продезинфицировал одеколоном, посоветовав товарищу вдавить выступ в живот и наложить на рану новую повязку. Платеро без возражений выполнил рекомендации Сербино.

У обоих докторов появилась медсестра, обязанности которой взяла на себя Лилиана Метоль. Все ее лицо было в кровоподтеках, но она неустанно подбадривала ребят и помогала им в меру сил.

Эта невысокая темноволосая женщина всецело посвятила себя четырем детям и мужу Хавьеру. До женитьбы Хавьер попал в аварию на мотоцикле. В реанимации он несколько недель не приходил в сознание и еще долгие месяцы находился в больнице. Память так и не вернулась к нему полностью, а правый глаз перестал видеть.

Та авария была не единственным несчастьем Хавьера. Когда ему исполнился двадцать один год, родители отправили его сначала на Кубу, а потом в Соединенные Штаты для изучения технологий производства и рекламы сигарет. В городе Вильсоне в Северной Каролине у парня диагностировали туберкулез. Болезнь уже приобрела запущенную форму. Хавьер не поехал назад в Уругвай, а пять месяцев лечился в американском санатории.

Даже после возвращения в Монтевидео он четыре месяца оставался прикованным к постели. Его часто навещала любимая девушка Лилиана. Они познакомились, когда ему было двадцать, и поженились 16 июня 1960 года. Медовый месяц молодожены провели в Бразилии. С тех пор они побывали за границей только однажды – на озерах в Южной Аргентине. Запоздалым подарком Хавьера жене на двенадцатую годовщину их совместной жизни стало это прерванное путешествие в Чили…

После катастрофы Лилиана первой заметила у мужа симптомы хронической высотной болезни: слабость, сильную тошноту и заторможенность. Пассажиры помоложе переносили пребывание на внушительной высоте без особых проблем. Лилиана помогала мужу передвигаться по салону и оказывала ему моральную поддержку.

Она стала главным источником утешения для молодых людей. Многим из них еще не исполнилось и двадцати, они с детства были окружены заботой любящих матерей и сестер и теперь, оказавшись в столь ужасном и отчаянном положении, всей душой тянулись к Лилиане – помимо Сусаны она была здесь единственной женщиной. Лилиана в каком-то смысле заменила юношам мать: проявляла доброту и терпение, говорила им ласковые слова, подбадривала. Когда в первую ночь Марсело и его друзья настаивали на том, чтобы дама спала в самой теплой части самолета, она приняла их рыцарское предложение, а на следующий день мягко, но решительно попросила обходиться с ней на равных, то есть не предоставлять никаких привилегий. Некоторые регбисты, в частности Сербино, относились к Лилиане очень тепло и даже хотели отвести ей отдельное место в салоне, но быстро сообразили, что в сложившихся условиях половая сегрегация крайне непрактична, поэтому договорились считать отважную женщину рядовым членом своей спортивной команды.

Особую озабоченность докторов и их медсестры вызывало состояние одного из самых молодых регбистов – Антонио Висинтина по прозвищу Тинтин. Он, судя по всему, был контужен. Юношу перенесли в багажный отсек и уложили на самодельную постель. Спустя день после катастрофы медики заметили, что из рукава его пиджака капает кровь. Они спросили Висинтина, что с рукой. Тот начал уверять их, что рука в полном порядке и не болит. Лилиана пригляделась внимательнее и увидела, что весь рукав пропитался кровью. Медики посовещались и, придя к выводу, что обычным способом снять пиджак с Висинтина не получится, разрезали потяжелевший рукав перочинным ножом. Из поврежденной вены сразу же струей потекла кровь. Канесса и Сербино быстро наложили на руку жгут, чтобы остановить кровотечение, и аккуратно перевязали рану. Висинтин по-прежнему не чувствовал боли, но очень ослаб. Заключив, что жить товарищу осталось недолго, Канесса и Сербино предписали ему постельный режим.

Последним пунктом их дежурного обхода стала кабина пилотов. С раннего утра оттуда не доносилось ни звука. Через багажный отсек они с трудом пробрались в кабину, где подтвердились их худшие опасения: Лагурара был мертв.

Таким образом, выжившие потеряли единственного человека, который помог бы им выйти на связь со спасателями. От механика Роке в этом смысле было мало проку. После катастрофы он постоянно рыдал и полностью утратил контроль над своими действиями. Нужду справлял прямо в брюки и осознавал это, только когда окружающие начинали жаловаться на запах и помогали ему переодеться.

Тем не менее Роке, служивший в Военно-воздушных силах Уругвая, должен был знать устройство самолета, и Марсело Перес решил уточнить, имелись ли в «Фэйрчайлде» аварийные источники питания или сигнальные ракеты. Механик покачал головой. Тогда Марсело поинтересовался, что нужно сделать, чтобы заработала радиостанция. Роке ответил, что для этого понадобятся аккумуляторы, но они хранились в отколовшемся хвосте.

Капитан команды, несмотря ни на что, твердо верил в скорое спасение. Все договорились, что имеющиеся в их распоряжении продукты питания отныне будут строго нормироваться, и Марсело составил опись всего съедобного, что удалось найти в салоне и багажном отсеке. Из вина, купленного пилотами в Мендосе, нетронутыми остались только три бутылки; пять были опустошены минувшей ночью, но ребята нашли также виски – одну полную бутылку и полупустую фляжку, по бутылке черри-бренди и мятного ликера.

Из провизии у них оказалось восемь плиток шоколада, пять упаковок нуги, горсть карамели, немного фиников и сушеных слив, рассыпанных по полу, пачка соленых крекеров, две банки консервированных мидий, банка соленого жареного миндаля и по баночке грушевого, яблочного и ежевичного джема. Конечно, таким количеством пищи накормить двадцать восемь человек было невозможно, а так как никто не знал, сколько времени им предстояло провести в горах, все приняли единодушное решение расходовать продукты как можно экономнее. В тот день на обед каждый получил от Марсело по кусочку шоколада и глотку вина из колпачка от дезодоранта.

Днем над ними пролетел самолет. Никто не увидел его из-за сплошной облачности. Ночь наступила непривычно быстро, но на этот раз избежавшие смерти пассажиры «Фэйрчайлда» встретили ее гораздо лучше подготовленными. Они освободили больше места в салоне и возвели более надежное заграждение. И теперь их стало меньше.

7

К утру воскресенья, 15 октября, небо впервые после катастрофы окончательно расчистилось от облаков. Никогда в жизни юноши не созерцали такой бездонной лазури. Они невольно залюбовались величественной красотой безмолвной долины. Поверхность снежного покрова затвердела и ярко сверкала на солнце. Вокруг высились ослепительно сияющие скалы. В условиях высокогорья восприятие расстояний становится обманчивым, и юношам казалось, что горные вершины совсем рядом.

Чистое небо давало надежду, что в этот день их спасут или хотя бы заметят с воздуха. В ожидании помощи все принялись решать свои насущные проблемы. Главной из них оставалась питьевая вода. Растопить снег в количестве, достаточном для утоления жажды, было нелегко. Если же кто-то начинал просто есть его, то немедленно обмораживал рот. Ребята сообразили, что разумнее всего слепить плотный снежок и потихоньку сосать или наполнить снегом пустую бутылку и встряхивать ее до тех пор, пока снег не растает. Эта процедура, к сожалению, требовала больших затрат времени и энергии, но воды, полученной таким образом, едва хватало на одного человека, а ведь оставались еще раненые, которые не могли позаботиться о себе: брат и сестра Паррадо и страдавший от сильной жажды Висинтин. Его организму требовалось много жидкости для восполнения серьезной кровопотери.

И тогда Адольфо Штраух придумал снегоплавильное устройство. Адольфо (Фито, как звали его товарищи) был «исконным христианином», но играл за другую команду в Монтевидео. Лететь в Чили его в самый последний момент уговорил кузен Эдуардо Штраух (их отцы, родные братья, были женаты на родных сестрах, их матерях). Штраухи эмигрировали в Уругвай из Германии в XIX веке. Со временем представители этого семейства стали весьма успешными банкирами и мыловарами. В Монтевидео отцы Фито и Эдуардо основали компанию по производству ювелирных украшений. Полиции матерей юноши принадлежали к известному уругвайскому роду Уриосте.

Кузены были симпатичными блондинами с типично немецкими чертами лица (Эдуардо даже получил от приятелей прозвище Немец). Они так крепко дружили, что их вполне можно было принять за родных, а не двоюродных братьев. Эдуардо всерьез намеревался стать архитектором и уже успел совершить путешествие по Европе, а вот застенчивый по натуре Фито еще не определился с будущей профессией. Он учился на агронома, но только потому, видимо, что не имел призвания к другим занятиям и свободное время проводил на загородном семейном ранчо. Полет в Чили стал для Фито первым путешествием за границу.

При крушении «Фэйрчайлда» Фито и Эдуардо потеряли сознание, но и придя в себя, не понимали, где очутились, так как пребывали в шоке. Фито рванулся из самолета, а Эдуардо в первую ночь наступил на Роке и сеньору Мариани. За обоими братьями приглядывал их кузен Даниэль Фернандес, сын сестры их отцов.

К воскресенью Фито оклемался и занялся решением задачи превращения снега в воду. В голубом небе ярко светило солнце, ближе к полудню жар от его лучей усилился, и наст, образовавшийся за ночь, начал таять. Фито смекнул, что солнечное тепло можно использовать для заготовки воды. Он огляделся в поисках подходящего сосуда, и внимание его привлек прямоугольный алюминиевый лист размером примерно фут на два^[43], вставленный в спинку сломанного пассажирского кресла. Юноша взял этот лист и загнул его края кверху. Получилась неглубокая емкость. Одному углу Фито придал форму желобка, наполнил емкость тонким слоем снега, выставил под небольшим наклоном на солнце, и скоро тоненькая струйка потекла в подставленную снизу бутылку.

За изготовление емкостей принялись и остальные – такие алюминиевые листы были в каждом кресле. Растапливание снега требовало минимальных физических усилий, и им занялись все, кто не мог выполнять более тяжелую работу. Марсело разделил людей на группы, объяснив каждой конкретные обязанности, а на себя взял роль координатора и ответственного за распределение провизии. Первую группу составили медики, то есть Канесса, Сербино и Лилиана Метоль. По правде говоря, состав этой группы не получилось сделать постоянным: Канесса не согласился на слишком узкий, по его мнению, круг обязанностей. Второй группе поручили следить за состоянием салона. В нее вошли самые молодые подчиненные: помимо прочих, Рой Харли, Карлитос Паэс, Диего Шторм и неформальный лидер этой компании Густаво Николич по прозвищу Коко. Они должны были содержать салон в порядке, готовить к ночному отдыху, раскладывая на полу подушки, а по утрам сушить на солнце кресельные чехлы, ставшие для всех одеялами.

Третья группа занималась добычей воды – задача оказалась не из легких. Снег рядом с самолетом пропитался кровью мертвых и раненых, мочой и топливом. В нескольких ярдах^[44] от разбитого фюзеляжа недостатка в чистом снеге не было, но он оказывался либо настолько рыхлым, что по нему невозможно было ходить, либо, покрывшись за ночь настом, становился слишком твердым. Требовалось немало усилий, чтобы наковырять достаточное количество для алюминиевых ванночек. Тогда юноши договорились в дальнейшем использовать под нужники только два места: небольшую утоптанную площадку возле входа в салон и пятачок рядом с передним шасси под кабиной пилотов.