Текст книги "Художник моего тела (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Гил

– Прошлое –

Забавно, как жизнь может посулить такую надежду, а потом так быстро ее отнять.

Забавно, как сердце может так сильно кого-то любить, даже если никогда не сможет его получить.

Я все еще любил Олин.

Но она не была моей.

Она никогда больше не сможет быть моей.

Моя любовь к ней не приняла этого, превратившись в нечто злобное и голодное.

Это грызло меня каждый день и терзало каждую ночь.

Я хотел, чтобы это прекратилось.

Я молил, чтобы это ушло.

Но... это только усиливалось.

Капля за каплей, и я уже тонул в мучительной боли из-за того, что потерял.

Школа перестала быть моим спасением. Теперь коридоры казались скорее могилой, чем лабиринтом, в котором я терялся. Могилой, где мое сердце было обречено на смерть, потому что мне больше не позволяли любить Олин и мечтать о нашей совместной будущей свободе.

Коридоры и классные комнаты были хуже, чем бордель, в котором я жил. Мои грехи эхом отдавались в спортзале. Порочность пятнала кирпичи здания.

Я это презирал.

У меня отняли все.

Всё.

И все же моя любовь продолжала высасывать из меня все до капли.

Но в моем темном, унылом мире, по крайней мере, женщина, обрекшая меня на такую тоску, осталась верна своему слову.

Одна ночь.

Она использовала меня на одну ночь. Она поставила на приставной столик фотографию любимой мною девушки и оттрахала меня до полусмерти. А затем...убедившись, что я не в состоянии прикоснуться к кому-либо еще, отпустила меня.

Я выбрался из ее гостиничного номера в четыре утра, весь в синяках, на дрожащих ногах и с пересохшим ртом. На моих запястьях остались красные отметины от использованных ею наручников. В том месте, где она потеряла контроль и причинила мне боль, виднелись следы зубов.

Я никогда в жизни не чувствовал себя более измотанным и брошенным на произвол судьбы, такой боли мне не причиняли даже кулаки моего отца.

Когда наступил понедельник, я не мог смотреть Олин в глаза.

Я не мог сидеть с ней на занятии, в то время как мое тело украшали царапины, сделанные нашей преподавательницей. Меня мутило всякий раз, когда я вспоминал, сколько Таллап трахала меня, убеждая в том, что я никогда больше не буду достоин Олин.

Я пришел к нашей учительнице девственником.

А вышел монстром.

И великолепная девушка, с которой я хотел связать свою жизнь, теперь была слишком хороша для такого, как я.

Я был использованным и грязным.

Запачканным.

Оскверненным.

Если это было недостаточно веским аргументом, чтобы держаться от нее подальше, то осознание того, что Таллап разрушит шансы Олин на поступление в университет, стало последним гвоздем в моем склепе.

Вид измученного и залитого слезами лица Олин вырвал мне сердце и обрек на вечные муки. Через несколько дней после нашего расставания она догнала меня на поле.

Олин уронила сумку, улыбнулась в обнадеживающем приветствии и бросилась в мои объятия с извинениями.

Извинения?

Черт, она не сделала ничего плохого.

Это все я.

Я предал ее.

Предал наше будущее и наши клятвы.

Подняв руку, я не дал ей обнять меня. Тоска душила меня так, что я чуть не сломался. Внутри у меня все сжалось, я стиснул зубы и покачнулся, стоя перед ней на коленях.

Мне чертовски сильно ее не хватало.

Но я продал свою душу дьяволу, чтобы спасти ее.

Этот кошмар должен был пережить я, а не она.

Я защищу ее будущее, отстранившись от него. Когда Таллап заткнула мне рот кляпом, я поклялся, глядя на стоящую на комоде фотографию Олин, что никогда не помешаю любимой мною девушке жить той жизнью, для которой она предназначена.

Таллап согласилась ее отпустить.

Я за это с лихвой заплатил.

Но с этого платежа все еще взимался налог. Налог на молчание. Ни единого слова девушке, которую я буду любить всегда. Ни единого намека на то, что мне все еще не все равно.

Единственное, что я мог сделать на просьбы Олин хоть что-то ей объяснить, – это отступить назад, покачать головой и уйти.

Это был второй раз, когда я разбил сердце Олин, но определенно не последний.

Каждый день она искала меня, и каждый день я не говорил ни слова. Я все больше погружался в лед, надеясь, что ледники в моих глазах предупредят ее держаться на расстоянии.

На уроке я рассматривал ее красивые волосы, пока она сидела передо мной.

Мысленно я просил прощения снова и снова.

В душе я кричал. Каждым своим вздохом я говорил, что люблю ее. Обещал ей, что всегда буду любить. Я умолял ее простить меня.

Единственным человеком, который наслаждался моим разбитым сердцем, была Таллап.

Ее легкая ухмылка, скрытая за учительским тоном. Ее самодовольные и удовлетворенные глаза.

Убийца любви, похитительница надежд.

Законченный, сука, суккуб.

* * *

– Гил! Пожалуйста, – бросилась ко мне Олин после школы.

Прошло несколько недель.

Я похудел. Я почти не спал. Сейчас я радовался побоям, которые устраивал мне мой отец, потому что это был единственный способ избавиться от боли.

Я сунул руки поглубже в карманы джинсов и зашагал быстрее.

Она побежала за мной и, когда мы завернули за угол улицы, догнала меня.

– Гил, – Олин положила ладонь мне на руку, ее глаза наполнились слезами, губы сжались от напряжения. – Я больше так не могу. Мне нужно знать, почему ты вдруг стал меня избегать.

По ее белым щекам потекли слезы.

– Прости. Я не знаю, что сделала... но я люблю тебя. Мне тебя не хватает, – она подошла ко мне и прижалась лбом к моей груди. – Мне так сильно тебя не хватает.

Я отстранился, освободившись от ее объятий.

– Иди домой, Олин.

Это было хуже всего.

Не иметь возможности проводить ее домой.

Не знать, что она в безопасности.

Не охранять ее от теней и грешников.

Она последовала за мной, ее дыхание перехватило от слез.

– Пожалуйста. Поговори со мной. Я не понимаю, что происходит.

Я молчал.

Она бежала за мной по дороге под стук моих шагов.

– Гил... пожалуйста! – у нее из груди вырвалось рыдание. – Если мы об этом поговорим, то сможем вернуться к тому, как все было.

Это было слишком.

Поверить, что мы могли бы снова быть вместе? Думать, что я мог бы обладать ею, несмотря ни на что?

Это причиняло боль.

Безумную боль.

Я резко повернулся к ней, мои ноздри раздулись от гнева.

– Оставь меня в покое, Олин. Я больше не буду повторять.

Больше никаких прозвищ, начинающихся на О.

Больше никаких встреч после школы.

Все было кончено.

Все.

Она дрожа стояла на тротуаре, открывая и закрывая рот, как будто хотела возразить, но не знала, как. На секунду в ее взгляде вспыхнула ненависть.

И это вырвало остатки моих чувств и швырнуло их в канаву.

Затем Олин бросилась на меня, потянувшись руками к моим щекам и ища губами мои губы.

Я не задумывался.

Просто среагировал.

Я толкнул ее в ответ, и она споткнулась.

Дерьмо.

Дерьмо!

Я дернулся, чтобы ее поддержать, но заставил себя отстраниться.

В последний раз ко мне прикасались и целовали против моей воли. Я полагал, что каким-то образом мне придется справиться с этим насилием, если у меня когда-нибудь появится шанс снова полюбить. Но там, на той улице, я не мог смириться с мыслью о поцелуях Олин.

Не после того, как к моим губам прикасалась Таллап.

Я больше не был чистым.

– Забудь обо мне, – пробормотал я, отворачиваясь от нее. – Просто забудь, что я когда-либо существовал.

* * *

Она обо мне не забыла.

В течение нескольких недель после этого Олин пыталась поговорить со мной бесчисленное множество раз. Загоняла меня в угол в коридоре, заманивала в ловушку в классе, гонялась за мной по территории школы.

И все это видела Таллап; меня тошнило от ее самодовольства. От ее правил мне хотелось выть, лишь бы это поскорее закончилось.

Я хотел уйти.

Сбежать.

Мне начали сниться кошмары в тех редких случаях, когда я действительно спал.

Сны о том, что я связан, на моем теле чужие пальцы, на моем члене чьи-то языки. Мне снилось, что над Олин надругались так же, как над мной. Мне снилось, что мы оба умираем.

Я просыпался в холодном поту, слушая звуки траха в соседней комнате, и жалел, что когда-то влюбился в Олин.

Потому что моя любовь к ней теперь была исковеркана тем, что произошло в том гостиничном номере.

Я ненавидел свое тело.

Ненавидел его реакцию и эрекцию, которая меня приговорила.

Мне было все равно, что меня обманом заставили принять Виагру – все равно это я трахал свою учительницу, и я не мог отделить это от выбора и приказа.

– Гил.

Я завернул за угол у спортзала, чуть не врезавшись в поджидавшую меня там Олин. Она стояла, заломив руки и поставив у ног сумку, под ее усталыми глазами залегли тени.

Я тяжело вздохнул, изображая нетерпение и холодное презрение, хотя на самом деле мне стоило немалых усилий, чтобы не прижать ее к себе и не молить о прощении.

– Я люблю тебя, Гил. Разве это ничего не значит? – Она резко и безрассудно потянулась ко мне.

И снова я просто среагировал. Инстинкты, которые больше не связывали привязанность с любовью, вырвались наружу и причинили боль единственному человеку, которого я хотел обидеть меньше всего.

Привязанность очень дорого мне обходилась. Ценой, которую я больше не мог себе позволить.

Я сомкнул руку на горле Олин и прижал ее к кирпичной стене. Я устал от борьбы, и мне больше нечего было дать.

Нечего предложить.

Я был мертв.

И она заслуживала лучшего.

– Остановись. Просто остановись.

Олин напряглась.

Я застыл.

Время остановилось, пока я причинял ей физическую боль.

Оставлял на ней синяки точно так же, как на мне Таллап.

Я отшатнулся назад, оторвавшись от нее и охваченный отвращением и тревогой.

Черт!

У меня задрожали ноги, и я чуть не упал на землю.

Олин стояла там с распахнутыми от шока глазами и тяжело дышала от страха.

И мы уставились друг на друга.

Уставились с нашей историей и нашей надеждой, зная, что это был момент, когда все действительно закончилось.

Она ничего не сказала.

Я не мог.

Я повернулся и ушел от самой лучшей, от моей единственной, от моей вечности.

* * *

Через несколько недель после того, как я оставил на ней синяк, Олин начала встречаться с Джастином Миллером.

В первый раз застав их вместе, я убежал с территории школы, чтобы не совершить нечто такое, из-за чего мог бы угодить в тюрьму за два преступления.

Увидеть ее с ним?

Я не мог этого вынести.

Не мог этого пережить.

Я сделал три шага к Олин, на языке вертелись слова извинения. Слова о том, как сильно я по ней скучал, хотел ее, нуждался в ней, жаждал ее. Я сделал еще три шага, сжав кулаки, готовый с размаху вмять лицо Джастина ему в череп.

Но каким-то образом, в тумане одержимости и боли, я остановился.

Если бы я сказал Олин, как сильно ее люблю, Таллап разрушила бы ее жизнь и посадила меня. И если бы я избил Джастина Миллера за то, что он смеялся с девушкой, которой принадлежало мое сердце, меня привлекли бы еще за одно преступление.

Это стоило мне всех моих сил, но я терпел флирт, робкие улыбки и осознание того, что Джастин к ней прикасался.

Я намеренно затеял ссору со своим стариком, когда застукал их целующимися за спортзалом, где впервые показал ей свой альбом для рисования. Я думал, что умру от того, как что-то у меня внутри раскололось напополам.

Но я не умер.

И мой отец спьяну сломал мне ребро кулаком.

Неделя за неделей мне приходилось быть свидетелем того, как Олин заменяла меня другим. И неделя за неделей я распадался изнутри, превращаясь в пустую скорлупу горя.

К тому времени, когда начались школьные каникулы, я висел на гребаном волоске.

Зная, что большую часть своего времени Олин будет проводить с Джастином.

Задаваясь вопросом, подарит ли она ему свою девственность.

Представляя, как она целует его, смеется с ним, прикасается к нему.

Черт, от этого я разрывался на миллион кусочков и ревел от ярости.

Мне снились кошмары, в которых он причинял ей боль, как мне Таллап. В которых Олин извивалась в экстазе с кем-то, кто не был мной.

Этого было достаточно, чтобы свести меня с ума.

Возможно, я уже был безумен.

Даже мой отец потихоньку оставил меня в покое. Его избиения стали уже не такими частыми, а оскорбления и пьяные тирады – не такими громкими. Как будто ему не нравилось, когда я сам их ждал, принимал и нуждался в них.

Я устроился на работу в местную строительную компанию, где мне платили наличными. В обмен за тяжелый труд я заработал деньги, чтобы погасить свои долги. Я вернулся туда, где когда-то воровал, и с точностью до доллара расплатился за то, что взял, – в магазин художественных принадлежностей, где украл баллончики с краской. В магазин канцтоваров, где я стащил альбом для рисования и карандаши.

Расплатившись с ними, я купил побольше расходных материалов и вернулся к свободе, которую давала мне живопись.

Я разрисовывал граффити уродливые закоулки города.

Раскрашивал ненужные тротуары в переулках.

Изливал на бумагу свое разбитое сердце.

И несмотря на все это, я не переставал наблюдать за ней, защищать ее, ждать на улице возле дома... убеждаясь, что она в безопасности.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Олин

– Настоящее –

Вчера на моем телефоне не хватило заряда, чтобы дозвониться до Гилберта Кларка.

Сколько бы я ни умоляла его соединить меня с ним, все попытки были тщетны.

Теперь, когда мне нужно было побыть одной, эта чертова штуковина не переставала звонить.

Этим утром я пошла на работу.

Я припарковала хэтчбек Гила в нескольких кварталах от моего офиса и дошла до работы пешком, при этом на меня не напали и не похитили. Я сделала вид, что это совершенно обычный день, хотя мои нервы были на пределе.

Я удалила со своего телефона новостное приложение, не в силах справиться с регулярными обновлениями о нарисованных убийствах. Я нацепила профессиональную улыбку, и «Status Enterprises» окружил меня повседневной толпой сотрудников, готовящихся к долгому дню. Я притворялась, что все нормально – что у меня есть парень с обычными секретами, что моя история любви достойна сказок.

Когда в моей кабинке за обедом появилась Шеннон, я рассыпалась в извинениях за бардак, в который превратилась моя жизнь. Я поблагодарила ее за предоставленную возможность трудоустройства и пообещала, что больше ее не подведу.

Она обняла меня, когда мой измученный, сдавленный слезами голос дрогнул, и я возненавидела себя за свою слабость.

За смятение.

За свое ноющее, разбитое сердце, подозревающее худшее, что можно только заподозрить в человеке.

Я не могла перестать думать о грязных ботинках Гила одиннадцатого размера.

Не могла перестать объединять факты от его исчезновения до необычного употребления водки и окутанных ночью признаний.

Внутри меня творилось настоящее бедствие – я совершенно запуталась и устала, делая все возможное, чтобы ухватиться за ответ, который придал бы смысл лабиринту, в который меня втянули.

Снаружи я сидела в своей кабинке, отвечала на электронные письма и звонки. Я казалась идеальной сотрудницей, выполняющей работу, за которую ей платили.

Мне удавалось занять себя до обеда.

Держаться подальше от Google и перестать придумывать истории без фактов. Но когда я поднялась на лифте в кафе на втором этаже, то совершила большую ошибку, проверив свой телефон.

Десять пропущенных звонков от Гила.

Первый всего через несколько минут после того, как я от него ушла– как будто он почувствовал, что меня больше нет в его доме.

Я подумывала перезвонить ему, но понятия не имела, что сказать. Прошлой ночью он вывалил на меня свои трудности без каких-либо конкретных объяснений, что все это значит. Мне нужно было время, чтобы понять – или, по крайней мере, попытаться. Мне нужно было пространство, чтобы прочистить мозги, прежде чем я смогу вести дальнейший разговор, который не в силах расшифровать.

Гил может быть убийцей, а может и нет. Его могут шантажировать, а могут и не заставлять делать то, что он ненавидит. У него в прошлом может иметься трагическая тайна, объясняющая все происходящее, но может, ничего такого и нет.

Единственное, что помогло бы нам выбраться из этого бардака, это правда. Горькая, жестокая правда, безо всяких недомолвок.

И я не думала, что он к ней готов. Не думала, что у него хватит сил рассказать мне, что он спрятал во второй спальне, где был прошлой ночью, и почему исчез в то же время, когда пропали две девушки.

А если он не был готов об этом говорить... я определенно не была готова слушать.

От одной мысли о том, что мои подозрения хоть чуточку верны, у меня сжалось сердце и ушло в пятки.

Не выключая вибрацию телефона, я заставила себя съесть сэндвич с салатом. С бурлящим желудком бороться было тяжело, хотя у меня кружилась голова от голода.

Избегая взглядов коллег по работе и не желая общаться, я открыла интернет-браузер и провалилась в кроличью нору новостных сайтов и расследований убийств.

С трясущимися руками и колотящимся сердцем я прочитала новые подробности о последнем убийстве, просмотрела гипотезы и изучила возможные описания от так называемых свидетелей.

Расплывчатым описанием был мужчина в бейсболке. Никаких отличительных черт, таких как цвет волос или татуировки. Просто мужская фигура.

Гил никогда в жизни не носил бейсболку.

Было ли это просто маскировкой или его гардероб – это еще одна вещь, о которой я ничего не знала?

«Ты так мало знаешь...»

Я стиснула зубы.

«Я знаю его сердце. Это не меняется».

Вздохнув, я провела большим пальцем по фотографии убитой прошлой ночью девушки, по нарисованными на ее безжизненном бедре линям художественных теней и вкраплениям колокольчиков.

«Уверена? Сердца могут меняться. Сердца могут маскироваться под чужие».

Покачав головой, я закрыла телефон и сунула его в сумку. Он казался в тысячу раз тяжелее обычного, когда я выбросила остатки обеда и вернулась к работе.

* * *

Рабочий день закончился.

Сотрудники медленно покидали здание, направляясь домой к любимым.

Мне буквально некуда было идти.

В моей квартире было небезопасно. Гил был небезопасен. Не стоило ожидать, что Джастин будет со мной нянчиться.

Я не знала, куда идти, и у меня все еще было недостаточно информации.

И раздобыть мне ее нужно было быстро, чтобы я могла решить, чему доверять: своему сердцу или разуму.

Мое сердце призывало меня вернуться к Гилу и рассказать ему о своих чувствах. Создать лояльную, полностью благоприятную обстановку, в которой он мог бы поделиться всеми своими откровениями. Но мой разум проклинал меня за то, что я такая тупая идиотка. Хотел вызвать полицию. Воспользоваться карточкой, данной женщиной-офицером, и попросить совета извне.

И поскольку оба варианта были непрактичны, мне пришлось положиться на себя, чтобы принять правильное, осознанное решение. Точно так же, как мне приходилось полагаться на себя в детстве, когда я готовила, убирала и училась. Единственный урок, который преподали мне мои родители: независимость – это тяжело и одиноко, но это означает, что ты сильна независимо от ситуации.

Когда из офиса ушел последний сотрудник, я склонилась над клавиатурой.

Я ввела все возможные параметры. Я читала статьи в Интернете и изучала факты.

Гилберт Кларк.

Убитые девушки.

Предыдущие убийства в Бирмингеме.

Карты лесов и парков, где были найдены жертвы.

Магазины красок для тела.

Другие художники бодиарта в Англии.

Плохая репутация «Совершенной лжи», хорошие отзывы прессы, негативные рецензии, восторженные отклики.

Я старательно изучала всё, взамен получая бешено колотящийся от разочарования пульс и головную боль от замешательства.

Ничто не намекало на то, что здесь может быть замешан Гил.

Чем дольше я торчала в Интернете, тем больше ненавидела себя за сомнения.

Я так сильно хотела довериться своему сердцу. Хотела набраться храбрости, чтобы вернуться к Гилу и прямо спросить его, где он был прошлой ночью. Почему он исчез во второй раз. Почему он бродил по тем зарослям. Почему инстинкты подсказывали мне, что в его жизни было нечто большее, чем он мне рассказал. Больше тьмы. Больше боли. Больше греха.

Но все, о чем я могла думать, это его грязные ботинки.

Одиннадцатого размера.

Такие же, как у убийцы.

Мне нужно было больше времени.

Времени вдали от всех.

Воспользовавшись лифтом, я ушла с работы через черный ход на случай, если Гил, как и в прошлый раз, будет ждать меня в фойе. Выйдя на узкие улочки, я спрятала свои темно-русые волосы под серый шарф.

Засунув руки в карманы блейзера, я влилась в поток спешащих с работы пешеходов и направилась из рабочего района в более вычурную часть города. Где на углах улиц располагались маленькие театры, а фонарные столбы украшали плакаты с изображением талантливых танцоров.

Войдя в помещение, где я занималась своим искусством до переезда в Лондон, я изо всех сил старалась не расплакаться.

Я скучала по танцам.

Скучала по запаху затхлых кинотеатров и бумажных афиш.

Я скучала по Гилу, даже когда от него пряталась.

Дневная танцевальная репетиция для штатных сотрудников закончилась, и, похоже, сегодня вечером никаких внеклассных занятий не проводилось, поэтому я проскользнула в студию, где меня когда-то заметила Лондонская танцевальная труппа. В поту и слезах я летала на эндорфиновом кайфе в комнатах, которые выглядели совершенно одинаково.

Зеркала и деревянный пол, простая сцена для балерины.

Мне здесь больше не место.

Несчастный случай лишил меня этого права.

За моей спиной щелкнул замок; меня объяла тягостная тишина помещения.

Закрыв глаза, я глубоко вдохнула.

На глаза навернулись слезы, когда в голову хлынули воспоминания о трико, балетных тапочках и сладких фортепианных нотах.

Здесь я была в безопасности, потому что никто не ожидал, что я приду. Те, кто раньше знал меня, привыкли к моему отсутствию, а тем, кто не знал, никогда и в голову не придет, что значила для меня каждая танцевальная студия – где бы они ни находились.

Бросив на табурет у пианино сумочку, я скинула туфли на каблуках и положила телефон с выключенным звуком на полированный инструмент с клавишами из слоновой кости.

Еще десять пропущенных звонков от Гила с обеда.

Еще десять раз я не ответила, потому что понятия не имела, что сказать.

Я хотела, чтобы он все мне рассказал.

Но я была слишком в него влюблена, чтобы услышать правду.

Невиновен.

Виновен.

И то, и другое сопровождалось заморочками, вынести которые у меня не хватило сил.

Балансируя на носочках, я развернулась в одних чулках на скользком деревянном полу и закрыла глаза. Я не обратила внимания на боль в спине, в которой благодаря операциям обрела подвижность, но лишилась гибкой грации. Я стиснула зубы от стеснения и ограниченности украденных движений. Вокруг меня шептались музыкальные ноты, и я танцевала...одна.

Я скользила и кружилась, поднимая руки, как бесполезные крылья.

Меня вновь нашло мое детство, как это часто случалось, когда я освобождалась от взрослой жизни. Я вспомнила одиночество в обществе родителей, которым на самом деле было все равно. Я купалась в счастье, зная, что любовь Гила с лихвой компенсирует мне любую пропавшую или отсутствующую семью. Мои руки сами собой раскрылись, чтобы обнять парня, которому принадлежала моя душа. Музыка в моих венах зазвучала громче, быстрее, и я откликнулась на ее призыв.

Я взметнулась в воздух, выполнив движение, доведенное мною до совершенства. Больше всего я любила большой прыжок в воздухе. Я обнаружила, что это очень просто. Так легко перепрыгнуть с одной ноги на другую и сделать шпагат в самой высокой точке.

Мой учитель и работодатель говорили, что в полете никто не может выгибаться так сильно, как я.

Не открывая глаз, я заново переживала ощущение того, что я невероятно хороша в чем-то, не требующем навыков или повторения – это был просто дар. Дар моего тела. Цель моей души. Замысел моей жизни.

Но, в отличие от сотен других случаев, я не приземлилась невесомо и элегантно. Мне не удалось оттолкнуться и взлететь. У меня больше не было этого бесценного дара.

Моя поврежденная спина согнулась пополам.

Сросшиеся кости и восстановившиеся мышцы не забыли о наказании, которому подверглись.

Я с грохотом приземлилась на колени, склонившись на полу перед зеркалами, ставшими свидетелями моего провала.

И на пианино завибрировал мой отключенный телефон.

Звонок.

Звонок.

Звонок.

По моим щекам градом катились слезы, когда я принимала физическую боль наряду с эмоциональной. Я пришла сюда, чтобы еще больше себя измучить. Наслоить еще больше агонии. Возможно, это было не намеренно, но уже с удвоенной болью я подползла к пианино и схватила телефон.

Телефон перестал звонить; я прислонилась к зеркалам и тупо уставилась на экран.

Гил.

Я не могла ему перезвонить.

Не могла поговорить с Джастином.

Не могла обратиться к своим старым танцорам.

Не могла пойти домой и зализать свои раны.

Я могла лишь сидеть там и позволять своему разуму танцевать быстрее, чем когда-либо могло мое тело.

* * *

Я пробыла там до глубокой темноты.

Пока уборщицы не выкатили свои скрипучие ведра для швабр, не смыли пролитый пот и не прибрали помещения для завтрашних репетиций.

Час назад или около того мой желудок перестал жаловаться на голод, недовольный тем, что я игнорирую его требования. Сердце перестало горевать о моих растерянных талантах. Разум был измучен погоней за мыслями и теориями о Гиле.

Мой телефон почти разрядился от многочисленных поисков в Интернете и дополнительных запросах об убитых разрисованных девушках.

Я злоупотребила гостеприимством, и как бы мне ни хотелось остаться незамеченной, мои возможности резко сократились до одной.

Независимо от участия Гила, с ним я была в большей безопасности, чем с кем-либо другим.

Мне нужно было поспать, принять душ, поесть.

Мне нужны были ответы, чтобы я могла поцеловать и попрощаться с Гилом, если выяснится, что он не тот человек, или встать на его сторону, если все это окажется ужасным совпадением.

В любом случае, сегодня вечером я получу ответы.

Мастер обмана достаточно водил меня за нос.

Пришло время узнать правду.

Даже если это погубит... все.

Мой телефон снова зазвонил.

Но это оказался не очередной звонок от Гила, на экране высветилось имя Джастина и его сообщение.

Джастин Миллер: Твоя очередь исчезать, да? Ты можешь позвонить мне и сообщить, что с тобой все в порядке. Гил в бешенстве. Честно говоря, он меня немного пугает. Этим утром единственное, чего он хотел, это найти тебя, чтобы поговорить. Теперь он велел мне найти тебя и не подпускать к нему. Что, черт возьми, происходит, О? Ответь мне, и я приеду за тобой. Ты останешься у меня, пока мы с этим не разберемся.

Прежде чем я успела закрыть сообщение, он прислал еще одно.

Джастин Миллер: Я не знаю, где ты, но не ходи к Гилу одна. Я ему сейчас не доверяю.

Я вздохнула. Как и в старших классах, я металась между двумя парнями. Один был образцом хорошего поведения, предупредительных манер и добрых поступков. Другой —сводом предупреждений о неблагополучных семьях, беспросветной бедности и грязных секретах.

Я влюбилась не в того.

Я выбрала свой путь.

У меня больше не было выбора.

У меня никогда не было выбора.

Нажав ответить, я напечатала:

Олин Мосс: Я собираюсь повидаться с Гилом. Со мной все в порядке. Я поговорю с тобой позже.

Заблокировав телефон, я закинула сумку на плечо, бросила последний взгляд на студию, пережившую смерть моей мечты, и выскользнула в ночь.