Текст книги "Художник моего тела (ЛП)"

Автор книги: Пэппер Винтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

Реакция Гила поразила меня. Его напряжение заставило меня притворно зевнуть.

– Знаешь что? Это не имеет значения. Я не голодна.

Он благодарно кивнул мне.

– Хорошо.

– Хорошо, тогда... – Я двинулась к кровати, чувствуя себя неуютно и отчаянно нуждаясь в собственном пространстве.

Я хотела пойти домой.

Хотела побыть одна... чтобы вернуться, когда успокоюсь, и сказать Гилу раз и навсегда, что он должен выбрать.

Выбрать меня.

Выбрать помощь.

Но Гил одарил меня натянутой улыбкой и склонил голову.

– Спокойной ночи, Олин.

Олин.

Больше никаких прозвищ. Больше никакого тепла.

Обнимая одежду, которую он мне дал, я кивнула, когда он вышел из комнаты.

– Спокойной ночи, Гил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Гил

– Прошлое –

Я много рисовал.

С тех пор как мисс Таллап намекнула, чего она от меня хочет, я не могу избавиться от ужасного ощущения тошноты. Каждый урок, который мы с ней проводили, вызывал у меня отвращение. Каждый раз, когда она смотрела на меня, я боялся, что Олин догадается, что здесь что-то не так.

Я презирал мисс Таллап за то, что она отобрала единственное место, где я нашел убежище, и превратила его в еще одну помойную яму. Там я больше не был в безопасности. В этих коридорах за мной охотились так же, как и дома, и стресс постоянно усиливал мои бессонные ночи, заставляя меня проявлять вспыльчивость по отношению к Олин, когда она этого не заслуживала.

Единственное, что помогало, – это когда я погружался в рисование. Наброски были тем пластырем, в котором я нуждался, но когда я украл немного аэрозольной краски и однажды ночью, пока все спали, украсил бок промышленного здания, я нашел наркотик, который был мне нужен, чтобы избавиться от всех этих симптомов моей жизни.

Хотя бы на время.

Я не сказал Олин, что нарушил закон.

Я спрятал брызги на пальцах и больше не показывал ей свой блокнот, чтобы она не испугалась нарисованных мною картинок – изображений насилия, крови и людей, которых мучают обстоятельства, не зависящие от них.

Но сегодня родители Олин были особенно жестоки к ней. Она показала мне сообщение, которое ее мать отправила во время уроков. В нем говорилось о том, что она собирается на гала-концерт и что ей придется самостоятельно справляться с какими-либо трудностями. В этом не было ничего необычного, кроме того, что на гала-вечере собирались дети сотрудников, работавших в их телекоммуникационной компании.

Ее родители весь вечер тусовались со своими сотрудниками и их детьми и даже не захотели взять своего.

Придурки.

Как только закончился урок, я схватил ее за руку, бросив при этом полный отвращения взгляд на мисс Таллап, и выдернул Олин с территории школы. На те небольшие деньги, которые родители дали ей на ужин, мы съели по бургеру и картошке фри, а остальное спустили в каком-то игровом салоне в центре Бирмингема, играя в аэрохоккей и гонки на машинах, заработав несколько жетонов, чтобы выиграть глупое чучело страуса (прим. пер.: ostrich на англ.), которое стало Олиным прозвищем на весь вечер.

После, слизывая сахар с пальцев и бродя по пустым улицам, я достал из своего грязного рюкзака баллончик с краской и потряс его. Шарик внутри щелкнул о металл.

– Хочешь заняться чем-то не совсем законным, маленький страус?

Я ждал, что она потрясенно покачает головой, но вместо этого изящная ухмылка искривила ее губы.

– С тобой? Я готова на все.

И я влюбился с головой.

Никто другой не мог с ней сравниться.

Никто другой не значил для меня так много.

Конечно, я уже давно знал, что влюблен в нее.

Я осознавал это каждый раз, когда мое сердце щемило, когда она ерзала на своем месте передо мной в классе. Я чувствовал это каждый раз, когда она прикасалась ко мне, улыбалась мне, готовила для меня и училась со мной.

Но именно тогда, стоя под фонарем в унылую английскую ночь, я понял, что люблю ее до глубины души.

Я любил ее.

Я хотел заполучить ее.

Моя жизнь станет бесконечно лучше, когда мы останемся вдвоем.

Неважно, сколько времени прошло. Неважно, через какое дерьмо я ее протащил, я всегда буду любить эту девушку, потому что она принадлежит мне сердцем и душой.

– Так... ты тайный бунтарь? – я хихикнул себе под нос. – Кто бы мог подумать.

– Я бунтарь, если ты бунтарь. – Она вырвала банку из моих пальцев и потрясла ее. Стук заставил мое сердце ускориться. – Ты делал это раньше?

– Делал что? – Я скрестил руки, притворяясь невинным.

– Граффити на каком-нибудь невинном здании.

Я цинично рассмеялся.

– Ни одно здание не является невинным. В большинстве из них живут монстры. Я просто делаю их красивыми.

– Значит, ты уже делал это раньше.

– Возможно.

– Покажешь мне? – Ее кроссовки зашаркали по тротуару, когда она подошла ближе. Так близко, что золото ее волос сверкало под фонарем, а глаза были скорее зеленые и звездные, чем лесные и реальные.

Не говоря ни слова, я взял ее за руку, переплел свои пальцы с ее, и вместе мы побежали трусцой к последнему месту, которое я «украсил».

Дорога туда не заняла много времени, но во мне бурлило волнение от желания показать ей, как улучшается мое творчество. Всегда улучшается. И улучшается быстро с тем количеством времени, которое я посвящал ему в эти дни.

Я почти не спал. Почти не бывал дома.

Я сосредоточился на таланте, который был спрятан от меня, но никогда не хотел потерять его снова.

– О, ничего себе. Гил... – Олин вырвалась из моих прикосновений и побежала к стене, где трио цветов, которые мне удалось украсть, смешались вместе и образовали одноцветный пейзаж с фламинго.

Розовый, красный и черный были единственными цветами, которые можно было урвать, когда я зашел на склад, где хранились художественные принадлежности.

Мне не нравилось воровать, но у меня не было денег.

Я верну им деньги... когда начну зарабатывать.

Пальцы Олин проследили за перьями самого большого фламинго.

– Это так здорово, Гил. – Она покрутилась на месте, ее лицо сияло, а глаза были полны гордости.

Я улыбнулся, наслаждаясь ее реакцией.

– Рад, что тебе нравится.

– Нравится? Я в восторге.

– В следующий раз я постараюсь получить коричневые и лиловые цвета.

Она кивнула в восторге.

– Чтобы сделать лесных существ?

Я покачал головой, прижимая ее к стене, покрытой розовыми брызгами. Положив руки по обе стороны от нее, я поймал ее в ловушку.

Я не хотел этого. Просто так получилось.

Но когда Олин оказалась в заточении, в моем организме проснулся голод, который я игнорировал очень, слишком долго.

– Не лесных существ. – Мои глаза остановились на ее губах, когда она облизнула их.

Ее грудь поднималась и опускалась, касаясь моей при резких вдохах. Тишина вечера сгущалась, пока не стала гудеть от энергии. Энергии, что била меня током.

Химия, которая постоянно пылала между нами, обжигала мои вены.

Олин слегка застонала. Ее веки опустились до полузакрытых, став такими же пьяными, как и мои.

– Что дальше?

Черт, она была необходима мне.

Я больше не мог терпеть боль. Этот самонавязанный целибат, когда все, чего я хотел, это ее рот на моем и мои руки вокруг нее.

Я наклонился ближе, мой мозг затуманился от похоти. Мое тело жаждало большего. Я прислонился к ней, ее тело оказалось вровень с моим. Я задрожал от того, как чертовски хорошо она чувствовалась.

– Совы (Owls). Много-много сов.

– О. – Ее голос был просто дыханием.

– Совы для О. Для тебя. Я сделаю целый портрет с каждым животным, начинающимся на О.

Она растаяла в моих прикосновениях, когда я обхватил ее щеку и прижал ее к себе. Мы уставились друг на друга. Наши чувства стали примитивными... остались только вкус и прикосновение.

Ее руки легли мне на грудь, сжимая в кулак мою футболку, когда ее голова упала назад на мое граффити.

– Гил...

– Да?

– Как ты думаешь... ты бы... я имею в виду...

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Она вздрогнула; ее глаза закрылись.

Она слабо кивнула.

Я преодолел последнее расстояние, ее дыхание было таким нежным и сладким на моих губах. Ее кожа такая мягкая, а тело такое пьянящее.

Я ждал этого так чертовски долго. Я достиг конца своего контроля.

– O... – Я провел губами по ее губам.

Всего один раз.

Простое касание.

Но этого было достаточно, чтобы пробить мои ребра и вытащить из меня задыхающееся, истекающее кровью сердце.

Я застонал.

Застонала она.

Я изо всех сил старался оставаться джентльменом, которого Олин знала, а не ублюдком, которого не знала.

Ее подбородок поднялся вверх, ища мой рот.

Я хотел поцеловать ее.

Отдаться ей.

Но тут зазвонил ее телефон.

Пронзительный и требовательный, он прорезал густую интимную атмосферу, которая бурлила вокруг нас, отбросив нас назад в мир, как ведро ледяной воды.

Я прочистил горло, отстранился и поправил джинсы, причиняющие мне постоянную боль.

Олин топнула ногой, ее лицо было диким, а глаза раздраженными, когда она вытаскивала из кармана обидное устройство. Она сделала паузу.

– Странно. Это мой отец.

– Ответь ему.

Это даст мне время собраться с мыслями.

О чем, черт возьми, я думал?

Поцеловал ее в темном переулке, наедине посреди города? Могло случиться что угодно. Что, если бы я не смог остановиться? Что, если бы я сделал что-то такое же ужасное, как все те шлюхи, которые посещали бордель моего отца?

Я даже не сказал ей, что влюблен в нее.

Она не сказала мне.

Я обещал не прикасаться к ней, пока не буду уверен, что она моя во всех отношениях.

– Привет, папа, – Олин ответила на звонок на четвертом гудке. – Да, я в порядке. Ага. Не-а. О, правда. А, хорошо. Да, наверное.

Я не смог разобрать, что сказал ее отец, но к тому времени, как она повесила трубку, напряжение в моих джинсах ослабло настолько, что я смог говорить полувнятно.

– Все в порядке?

Олин покачала головой, на ее лице отразились шок и трепет.

– Они хотят, чтобы я присоединилась к ним на гала-концерте.

– Что? Сейчас? – Мои брови поднялись. – Уже поздно. И... ты не совсем одета.

Она разгладила свою серую толстовку и джинсы.

– Я знаю, но он сказал, что они чувствуют себя неловко, что меня там нет. Наверное, их часто спрашивают, почему они пришли без меня, ведь все это связано с детьми, понимаешь?

– Я понимаю. – Провел рукой по волосам, заставив ее ярко улыбнуться. – Видишь? Они наконец-то осознают преимущества рождения дочери.

Она грустно рассмеялась.

– Да, точно.

Подобрав с земли забытый баллончик, я протянул руку, прося ее взять.

– Пойдем. Давай отвезем тебя на гала-концерт, маленький страус.

Я держал ее за руку, пока мы ждали такси.

Я поцеловал ее костяшки пальцев, когда она вышла из машины и поднялась по лестнице большого конференц-зала.

Я заплатил за проезд деньгами, которые она мне дала, и вернулся домой.

Но я не вошел в дом ужасов.

Вместо этого прокрался по своему району с полупустым баллончиком аэрозольной краски и причастился к своей новой форме медицины.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Олин

– Наши дни –

Страшный звук эхом разнесся по складу и проник в спальню Гила.

Я резко вскочила на ноги, вырванная из сна, что снился мне.

Я моргнула от дезориентации, мозг затуманился, а глаза помутнели. Одеяла вокруг меня были теплыми и уютными, но то, что разбудило меня, повторилось, вытаскивая меня из постели.

Что это, черт возьми, такое?

Вскочив на ноги, я бросилась к двери и распахнула ее. Темнота зияла глубоким и бесконечным зевом, скрывая знакомые и незнакомые вещи. Одолженная одежда висела на моей стройной фигуре. Размер Гила не совсем соответствовал моему собственному, и я подтянула пояс черных треников, которые он одолжил мне, заново завязывая шнурки на бедрах.

Я сопротивлялась, натягивая его вещи. Они пахли им. Пахли успокаивающим стиральным порошком и цитрусовым запахом краски, которым была пропитана его кожа. Этот запах ранил мое сердце.

После того как Гил ушел, я оделась и застелила постель, а потом села и уставилась на дверь, пытаясь решить, что делать. Я не собиралась засыпать. Я пыталась придумать предлог, чтобы пойти домой. Но после стольких бессонных ночей и измазанного краской вечера я больше не могла бороться с усталостью.

Прохладный ветерок пощипывал мои босые ноги.

Как долго я спала?

Со стороны склада донеслось ворчание. Мой защитный инстинкт запустил адреналин.

Гил!

Выбежав из его комнаты, я пронеслась через окутанный ночью холл. Слишком большая футболка развевалась вокруг меня, пока я пробиралась по складу.

Тишину нарушило проклятие, за которым последовал удар.

Я побежала.

Проскочив через офис, я бесшумно остановилась, когда мои глаза наткнулись на Гила, крепко спящего на потрепанной кушетке у стены. Лунный свет и слабые проблески рассвета освещали его напряженное лицо.

Никто не причинял ему вреда. Здесь больше никого не было.

Только Гил и его кошмар.

Его ноги были запутаны в клетчатом пледе, а сам он лежал на спине. Одна рука лежала на заляпанном краской полу, а другая была сжата в кулак на животе. Его брови нависли над закрытыми глазами, а грудь поднималась и опускалась так, будто он убегал от чудовища во сне.

Еще один стон вибрировал в его теле, измученном и разбитом, почти мокром от слез.

Я замерла.

Мурашки пробежали по моей спине от осознания того, что я не должна была этого видеть.

– О, боже... мне так жаль. – Его лицо сменило выражение с растерянности на ярость. – Не надо! Нет...

Мои колени были готовы подкоситься.

Снилась ли я ему?

Была ли я той О, которую он умолял, или он знал другую?

– Олив... – Гил метался, словно сражаясь с наемниками жестоких иллюзий. – Я спасу тебя... я-я обещаю.

Олив.

Гил никогда не называл меня Олив в нашей юности. Овсянка, Орео, Орегано, да. Но Олив – никогда.

Его конечности охватила судорога, вызванная кошмаром, и он плотнее обхватил одеяло руками. Его рука стукнула по полу, указывая на то, что стук, который я слышала, был просто борьбой Гила во сне.

У меня была своя доля ночных кошмаров.

Месяцами мне снилось, как я падаю в окно ресторана, а стекло режет меня на куски. Я просыпалась в слезах с воображаемой кровью на пальцах.

Но это были не самые худшие сны.

Хуже были счастливые сны, в которых я летела в объятия своего партнера по танцам – легкая, гибкая и вечно грациозная.

Губы Гила сжались в линию, он хрипел, издавая все менее связные звуки, и его снова затягивало в бессознательные ужасы.

Я постояла еще немного – наблюдая в темноте, как он успокаивается и затихает. Я не двигалась, чтобы разбудить его. Я сомневалась, что он отнесется к моему вмешательству с пониманием, как и к тому, что я увидела его в самом уязвимом положении.

Я хотела успокоить его. Хотела прижаться к нему и поцелуями развеять его проблемы.

Но я уже достаточно надавила.

Гилу нужно было отдохнуть.

И мне тоже.

Отгородившись от прохладной пустоты склада, я отступила назад и направилась через его кабинет.

Войдя в его квартиру, прошла на кухню и открыла пустые шкафы. Скудная коллекция стаканов и пластиковых чашек, предназначенных для детей, выглядела призрачно печально.

Выбрав один, я наполнила его водой и отнесла на диван.

Как бы я ни нуждалась в отдыхе, сон больше не был для меня вариантом. Часы над его плитой показывали, что до рассвета остался всего час или около того. Я подожду, чтобы убедиться, что Гил крепко и спокойно спит, а потом пойду на работу.

Мне нужно было оплачивать счета.

Мне нужно было время подумать.

И никакое количество недовольных, ругающихся художников по телу не могло меня остановить.

* * *

Когда я на цыпочках ходила по складу Гила, собирая свои вещи, а он еще спал час спустя, мое сердце бешено колотилось.

Мне казалось, что я подвожу его, уходя. Я беспокоилась о нем и его кошмарах.

Но не могла остаться – ведь я была еще совсем новым сотрудником.

У меня не было другого выбора, кроме как взять одежду, которую он мне дал, забрать свои вещи – неважно, насколько они были забрызганы краской и испорчены, – и заставить себя быть взрослой и ответственной, а не девчонкой с бестолковыми желаниями.

Стараясь ступать как можно тише, я уложила белье, блузку, юбку и чулки в сумочку и свесила туфли на высоких каблуках с кончиков пальцев, осматривая разрушения, которые мы оставили после себя.

Открученные бутылки валялись на полу. Краска забрызгала полки и сцену. Видимый красный отпечаток руки Гила, когда он впился в меня на полу, был идеальной алой буквой. Заметный контур моей спины и волос, когда я извивалась под ним, намекал на то, чем именно мы занимались, а смесь желтого, черного, серебряного, розового, фиолетового и синего создавала историю о жестокой потребности.

Я покраснела.

Покраснела и подумала, не стоит ли мне прибраться, но Гил сдвинулся на диване, намекая, что мое время для побега – сейчас или никогда.

Затаив дыхание, я отвернулась от красочного хаоса и босиком направилась к выходу. Дверь слегка скрипнула, когда я открыла ее. Бросив на Гила обеспокоенный взгляд, я ждала, что он взлетит с дивана и потребует сказать, куда, черт возьми, я иду.

Вместо этого он прикрыл глаза рукой и остался лежать на месте.

До свидания, Гил.

Пройдя через пешеходный выход, я повернулась, чтобы тихо закрыть за собой дверь.

– Олин? Привет! Что ты делаешь здесь так рано?

Я застыла, повернувшись лицом к Джастину Миллеру.

Человек, у которого, казалось, было самое неудачное время в мире. Он вылез из своей машины, ключи звенели в его пальцах.

Спрятав каблуки за спину и жалея, что на мне нет мешковатой одолженной одежды Гила, я улыбнулась.

– Доброе утро, Джастин.

Он сузил глаза, оглядывая меня с ног до головы.

– Доброе утро.

Подойдя ближе, он засунул ключи в карман, а затем потянулся к рыжей пряди моих волос. – Гил сделал сегодня заказ?

– Можно и так сказать. – Я отпрянула от него, проклиная тот факт, что не приняла душ как следует и не смыла улики. Полосы серебристого и малинового цвета все еще украшали мою грудь под футболкой Гила.

– Обычно он тщательно следит за чистотой.

– Да, но не в этот раз. – Я пожала плечами. – Я избавлюсь от краски дома...

Дверь распахнулась за мной, впустив порыв воздуха, когда внушительное присутствие Гила прижалось к моему позвоночнику. Вьюга хлестала вокруг меня, когда я медленно повернулась лицом к мужчине, которого я видела в стольких обнаженных образах. Физически обнаженным. Обнаженным в кошмарах.

И все же я так и не смогла разгадать ни одного секрета, который он скрывал.

– O. – Его глаза пригвоздили меня к месту. – Джастин. – Он посмотрел на своего друга. – Хорошее утро для беседы на пороге моего дома.

Джастин фыркнул, разглядывая желтые нити в беспорядочных волосах Гила. Он поднял бровь, опустив свой пытливый взгляд на черное пятно на щеке Гила и красную окантовку его ногтей.

– У тебя было трудное утро, Гилберт? – Его лицо исказилось от смеха. – Чем вы двое занимались...

– Ничем. – Я выпятила подбородок. – Мы ничего не делали. – Посмотрев на воображаемые часы на своем голом запястье, я прощебетала: – О, посмотри на время. Мне пора. Увидимся! – Споткнувшись, я почувствовала вкус свободы, прежде чем доминирующая рука Гила обхватила мой локоть и дернула меня назад.

– Не так быстро.

Я огрызнулась.

– Мне нужно идти на работу, Гил.

Его ноздри раздулись, и он покачал головой.

– Не сегодня.

Потянув меня обратно в свой склад, он осмотрел промышленную зону, как будто мое появление побудило зло в этом мире сплотиться снаружи и планировать захват.

Джастин молчал, пока следовал за нами внутрь и закрывал дверь.

– Итак... – Джастин покачивался на пятках. – Что я прервал?

– Как и сказала Олин, ты ничего не прервал. – Гил направился к дивану, где одеяло, которым он пользовался, валялось на полу, как будто он пробудился ото сна в тот момент, когда услышал мой голос снаружи.

Подобрав его, он перекинул его через подлокотник, а затем скрестил руки и повернулся лицом к своему другу.

Дружелюбный взгляд Джастина заплясал по пространству, останавливаясь на мазках краски, неуклюжих полках, отпечатках рук, тела, ауре секса, все еще таящейся на сцене. Камера ждала там, где ее бросили, ее корпус был заляпан краской.

Было очевидно, что произошло.

Так постыдно очевидно.

Меня бросило в жар, и я бросила на Гила пугливый взгляд.

Он выдержал мой взгляд своими темными, сердитыми глазами. Не из-за того, что нас поймали. Он злился на то, что я пыталась ускользнуть, пока он спал. Его бицепсы сжались от напряжения, он ругал меня в своей тихой, серьезной манере, давая понять, что я облажалась и за это придется заплатить.

Оторвав свой взгляд от моего, Гил посмотрел на Джастина.

– Почему ты здесь, Миллер?

Джастин проглотил усмешку, точно зная, что мы делали, благодаря свидетельствам нашей деятельности. Он прочистил горло, серьезность сменила веселье.

– Заскочил узнать, что ты думаешь о новостях.

– Новости? – Гил скрестил руки. – Какие новости?

– Пропала еще одна девушка.

Я замерла.

Что?

Гил стал таким же ледяным и неподвижным.

– Я не знал.

– Да, опять нарисовали. Бедняжка была связана и с кляпом во рту. Не могла издать ни звука, даже когда копы патрулировали тот самый район, в котором она была заперта. – Джастин смахнул ворсинки со своего пиджака. – Она была раскрашена под верхушки деревьев, где он ее спрятал. Убийца талантлив, как и ты, Кларк. Полагаю, скоро копы постучат, чтобы узнать твое мнение о том, как ему удалось сделать камуфляж, пока она была жива.

Гил резко вдохнул.

– Полагаю, там есть художник по телу с убийственными наклонностями. – Джастин вздохнул. – Хуевый мир, в котором мы живем.

– О чем ты говоришь? – прошептала я, шагнув к Джастину.

Он печально пожал плечами.

– Еще одно убийство. Третья девушка в этом году. Мотив один и тот же. Тело разрисовали и оставили голодать, и все это прямо перед носом у полиции...

– Стоп. – Гил бросил на меня пристальный, затуманенный взгляд. – Не расстраивай Олин графическими подробностями. – Его лицо стало нечитаемым, когда он приглашающе раскрыл руку. – Сначала кофе. Потом поговорим.

– Думаешь, этого ублюдка можно выследить по краске, которую он использует? – спросил Джастин, продвигаясь вперед и идя в ногу с Гилом.

Гил ничего не ответил, исчезнув в своей квартире вместе с Джастином.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Мои ноги двинулись следом. Тема была слишком волнующей, чтобы не знать всех подробностей.

Но... я сделала паузу.

Я осталась одна.

Мне нужно было идти на работу. У меня были обязанности.

Гил отвлекся, а выход не охранялся и был не заперт.

Мне жаль.

Послав Гилу молчаливое прощание, я подняла саквояж повыше и беспрепятственно вышла из склада «Совершенная ложь».