Текст книги "Синий на бизани (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)
* * *
– Это действительно очень хорошее письмо, дорогой коллега, – сказал Джейкоб. – Даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, чего я не могу сделать, поскольку, как мне кажется, вы превосходно обрисовали ситуацию, настаивая на неизбежности вторжения Перу, срочности просьбы верховного лидера и искренней поддержке ваших политических советников. Так вот, даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, я бы не стал этого делать, потому что знаю, как вам хочется отослать "Рингл" в Вальпараисо, и любое переписывание текста ради, скажем так, какого-то лишнего сослагательного наклонения невыносимо расстроило бы вас. Давайте запечатаем письмо, адресуем его Сан-Мартину и отправим, не теряя ни минуты.
– Добрая вы душа, Амос, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Пожалуйста, разогрейте воск, – И через несколько минут он сказал: – Мистер Хардинг, капитан все еще крепко спит. В его состоянии сон, тишина и отдых имеют первостепенное значение, и мне бы очень не хотелось его беспокоить. Тем не менее, известие о нашей победе должно достичь Вальпараисо как можно скорее, и я готов взять на себя всю ответственность за то, чтобы вы отправили письмо, адресованное чилийским властям, на борт "Рингла" и поручили мистеру Риду доставить его как можно скорее.
– Текст письма ведь согласован вами с капитаном?
– Да, сэр.
– Тогда я тут же вызову "Рингл".
Любо-дорого было смотреть, как шхуна быстро и плавно прошла с подветренной стороны "Сюрприза" при сильном ветре с запада-северо-запада, приняла пакет, повторила приказы и устремилась на юг с такой скоростью, что корпус исчез за горизонтом еще до того, как Стивен покинул палубу.
С любых точек зрения, эта новость в Вальпараисо была встречена восторженно: музыка и танцы с ночи до утра, речи, еще речи, гомерическое пьянство со стороны Королевского военно-морского флота и некоторых индейцев из внутренних регионов страны, многочисленные обвинения в безнравственном поведении. Но прекрасные западные ветры, которые Джек Обри так часто восхвалял как идеальные для прохода Магелланова пролива и которые позволили "Ринглу" проделать весь путь со скоростью, часто достигавшей пятнадцати узлов, и так вахта за вахтой, вскоре стали совершенно неблагоприятными и даже смертельно опасными. Когда они пытались обогнуть мыс Ангамос, захваченный фрегат потерял крюйс-марс и все, что возвышалось над ним, что ужасно их задержало.
Тем не менее, в порту их встретил всеобщий энтузиазм, десятки официальных выступлений и, конечно, великолепные обеды. И именно в то время, когда он готовился к одному из них, который, как говорят, был последним перед отъездом Карреры[64]64
Хосе Мигель де ла Каррера-и-Вердуго (178-1821) – южноамериканский политический и военный деятель, революционер, руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке.
[Закрыть], плохое настроение Джека, его типичный для больного дурной нрав, – возможно, вызванный поздним осложнением в одной из его ран, – так сильно беспокоил Стивена. Он был чрезмерно активен, вставая задолго до того времени, которое Стивен и Амос сочли бы разумным, и с головой уходя в ремонт «Эсмеральды» и переоснащение «О'Хиггинса» и «Кобры» Линдсея, а также небольшой флотилии шлюпов, на которых он и несколько его офицеров обучали более способных молодых чилийцев, на редкость приятных джентльменов. На этот раз он намеревался взять их с собой хотя бы в часть плавания для изучения архипелага Чонос, но это во многом зависело от того, что ему удастся достичь сегодня вечером.
От чрезвычайной активности Джек сильно уставал, а также становился раздражительным, если не сказать грубым; он сильно похудел, ходил с палкой и был более вспыльчивым, чем помнили даже его самые старые товарищи по плаваниям.
– Я бы хотел, чтобы вы перестали давить на это проклятое место, – сказал он Стивену, который снова перевязывал ему ногу, прежде чем он мог надеть бриджи. – Это чертовски больно... – Он осекся. Стивен не обратил на это внимания: он был всецело поглощен поиском признаков глубокой инфекции, которой он опасался и которую он уже видел раньше в подобных ранах; но, не найдя ни подтверждения, ни опровержения своих страхов, он снова с удивительной ловкостью перевязал рану. – Я не должен был так говорить, – сказал Джек, когда все было готово. – Большое вам спасибо. Мне жаль, что я на вас сорвался. Вы очень терпеливый человек, Стивен... Боюсь, в последнее время общение со мной требует ангельского терпения. Конечно, я расстроен, несмотря на исход сражения, ведь погибло много хороших матросов, старых товарищей, а фрегат так сильно пострадал. Но больше всего меня беспокоит скрытое недовольство. Матросам не заплатили, призовые деньги так и не были распределены, и люди не смогут позволить себе простых удовольствий моряка, а что это такое, вы не хуже меня знаете, – даже, наверное, лучше, будучи врачом. Они знают, что это опасно, но им это нравится, и если их этого лишить, то они становятся раздражительными и грубыми, а если дела пойдут совсем плохо, может дойти и до бунта.
– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите.
– Даже так? – спросил Джек, пристально глядя на него, но не задавая дальнейших вопросов. – Да, и другие офицеры заметили признаки этого. Если бы мы были хорошо снабжены и находились в море, я бы не беспокоился, но мы, скорее всего, будем находиться на берегу довольно долго, а матрос на берегу часто ведет себя, как последний дурак. Помимо всего прочего, он может дезертировать, а ведь кроме многих испытанных старых товарищей, у нас на борту есть несколько по-настоящему горячих голов. На ближайшие несколько недель у нас хватит припасов, и я велел Адамсу выдать по два доллара на человека, но когда припасы и доллары кончатся...
– Я бы предпочел, чтобы вы вообще не участвовали в этом обеде, – сказал Стивен. – По крайней мере, не налегайте на вино, хорошо?
– Если вы заметите, что я собираюсь хоть полстакана лишнего хлебнуть, пните меня под столом.
Это не должно было вызвать затруднений, поскольку неизменной практикой на этих часто повторяющихся церемониях было усаживать доктора Мэтьюрина между капитаном Обри и самым важным гостем, чтобы совершенное незнание Джеком любых иностранных языков (кроме очень плохого французского) не мешало бы ходу трапезы.
– Я слышу звуки труб, – сказал Джек. И действительно, во время всех этих великолепных развлечений, хотя он ехал в карете, его сопровождали звуки барабанов и труб, которые до сих пор вызывали повсюду изрядный энтузиазм.
Гостей очень вежливо встретили в большом зале, и Джека усадили по правую руку от президента хунты Мигеля Карреры, а Стивен, который был меньше ростом и сидел на несколько более низком стуле, помещался между ними, чтобы переводить. Джек так и не приспособился к длиннейшим приемам пищи, характерным для испанцев, и аппетит у него пропал еще до того, как он почувствовал запах супа, но Стивен (который с детства привык к таким трапезам) восхищался его невозмутимостью, пока множество блюд медленно тянулись друг за другом. Время от времени он что-то говорил с помощью Стивена, обычно отвечая на вопросы о военных кораблях и о качествах молодых людей, собирающихся стать морскими офицерами, называя их превосходными и особенно нажимая на слово "excellentissimo"[65]65
Замечательно , превосходно (исп.)
[Закрыть]. Стивен искренне восхищался его выдержкой и неизменной улыбкой, но с огорчением услышал, как после превосходного десерта с клубникой Джек тихонько пробормотал, что хочет передать президенту, что капитан Обри просит его об одолжении поговорить с ним, как только пир закончится.
– Разумеется, – ответил Каррера. – Сочту за честь. И, пожалуйста, передайте капитану, что я получил очень хорошие новости из Сантьяго: верховный лидер сообщил мне, что выделение поместья было единогласно утверждено. Передайте ему мои поздравления.
Стивен так и сделал, а Джек улыбнулся, поклонился и сказал, что искренне надеется передать верховному лидеру всю подобающую благодарность за этот подарок. Едва были произнесены эти слова, как капеллан епископа, а за ним и все остальные присутствующие поднялись, чтобы произнести молитву.
Подождав вместе со всеми, пока епископ и его приближенные уйдут, и поклонившись на прощание пожилому джентльмену, Каррера провел Джека и Стивена в восьмиугольную комнату с куполообразным потолком, где рядом с мавританскими диванами их ждали вполне христианский кофе и графин бренди.
– Я был так рад сообщить о пожалованном вам огромном поместье, – сказал Каррера, когда они сели. – Правда, это довольно удаленное место, и прежний владелец, роялист, совсем забросил его, но, поскольку река там совсем рядом, открываются прекрасные возможности для орошения. Кроме того, шесть тысяч акров – действительно солидная площадь.
Слушая бесстрастный перевод Стивена, Джек смотрел в землю. Это было довольно грубо, удивительно грубо для испанца. Этот человек явно был встревожен, что было легко объяснимо, поскольку земля, о которой шла речь, лежала в засушливой местности к югу от реки Био-Био, населенной, если так вообще можно было выразиться, индейцами-арауканами, самыми грозными и воинственными из всех племен, в то время как большая часть участка, о котором шла речь, была густо покрыта чилийской сосной, еще называемой араукарией.
– Полностью с вами согласен, – сказал Джек. – и, как я уже сказал, я уверен, что вы передадите все надлежащие выражения моей благодарности верховному лидеру. Но в настоящее время меня больше всего заботят мои люди. Как вам известно, им не заплатили. Значительная казна, захваченная в Вальдивии, так и не была распределена. А представители здешнего призового суда говорят, что в этом году никакого решения о стоимости "Эсмеральды" не будет принято. Нет, позвольте мне, пожалуйста, закончить, – сказал он, поднимая руку, и его холодная ярость, очевидно, произвела на Карреру столь же сильное впечатление, как и на Стивена. – С тех пор как я приехал в эту страну, – продолжал Джек. – меня направляли из министерства в секретариат, от высокопоставленных людей к влиятельным друзьям и обратно, а у моих матросов, несмотря на нашу победу, не было и шести пенсов в кармане на кружку пива. И я хочу вам сказать, сэр, что так не пойдет. Вы, человек с большим авторитетом в республике, отправляетесь в Сантьяго. Я хочу, чтобы вы сказали мистеру О'Хиггинсу и другим вашим коллегам, что так дело не пойдет. Я должен получить деньги, и моих офицеров и матросов может удовлетворить только очень солидная сумма. Они должны получить то, что заработали потом и кровью, и они должны получить это к концу месяца. Вы понимаете меня, сэр?
– Я вас понимаю, сэр, – ответил Каррера. – и позвольте мне сказать, что я очень сожалею о нынешнем положении дел. Завтра рано утром я отправлюсь в Сантьяго и там изложу этот вопрос тем, кто принимает решения. Но прежде чем я уеду, я окажу себе честь и отправлю письмо на ваш выдающийся и заслуженный корабль.
– Вы очень любезны, сэр, – сказал Джек и поднялся, опираясь на трость, – и мне остается только сердечно поблагодарить вас за это поистине великолепное угощение, – мне особенно понравился "рождественский пудинг", – добавил он с выражением ярости на лице. – и за ваше понимание. Наконец, позвольте мне попросить вас передать вашим коллегам, что конец этого месяца – мой счастливый или несчастливый день, и каким он будет, зависит от них, – С этими словами он протянул ему руку и попрощался.
– Клянусь Богом, вы сделали это в великолепном стиле, брат мой, – сказал Стивен, когда они сели в карету.
– Этот человек мне понравился, хоть он и политик, – ответил Джек. – И, кажется, он любит флот. На "Гладиаторе" служит его племянник, который прекрасно говорит по-английски и уже считает себя, – по крайней мере, наполовину, – моряком; и он не так уж далек от истины.
Письмо было доставлено той половине Джека, которая рано вставала, и оно прибыло на борт "Сюрприза" еще до того, как Джек выпил противную утреннюю микстуру, которую Киллик принес с завидной пунктуальностью ровно в четыре склянки и которую пришлось проглотить, прежде чем он смог вскрыть конверт.
– Пойди посмотри, нет ли поблизости доктора, – сказал Джек. – и если да, попроси его заглянуть, когда у него будет свободная минутка.
– Так он же на рыбном рынке, лобстеров выбирает. А, нет, вру. Вот же он, падает вниз по трапу и ругается по-иностранному.
Стивена отряхнули от пыли, привели в порядок, поправив парик, и провели в каюту.
– Доброе утро, Стивен. Не могли бы вы взглянуть на это?
– Благослови вас Бог, – сказал Стивен. – Конечно, могу. Дон Мигель целует вам руки, благодарит за то, что вы оказали честь его скромному угощению, и имеет счастье приложить два документа: один адресован главному казначею и требует, чтобы он передал пять тысяч песо любому офицеру, которого вы отправите, а другой – чиновнику, ведающему военно-морскими складами, с поручением выдать вам все, что может потребоваться. Он тысячу раз просит у вас прощения за столь краткое послание, но его лошадь, ужасно нетерпеливое животное, бьет копытами у двери, и два конюха едва могут ее удержать.
– Боже мой, как это любезно с его стороны! – воскликнул Джек. – Как только мы позавтракаем, давайте навестим дорогого казначея с парой вместительных сундучков, а затем посоветуемся с штурманом, нашим казначеем, боцманом, канониром и всеми, кто имеет отношение к запасам, чтобы выяснить, что нам нужно: я знаю, что буфет на редкость пуст, – Он довольно долго рассуждал о пустоте буфета, столь же отчаянной, сколь и его собственное возбуждение, но когда на мгновение умолк, Стивен сказал:
– Хотите, я вам кое-что расскажу?
– Разумеется. Возможно, это будет даже интереснее, чем рассказ о том, сколько новых швабр нам требуется.
– Так вот, слушайте. Я шел вдоль причала, где ремонтируют большой чилийский фрегат.
– "О'Хиггинс".
– Нет, сэр, позволю себе не согласиться, они его собираются переименовать в "Сан-Мартин".
– Что вы говорите! Вот уж на редкость неудачная идея, давать новое имя кораблю. И нам это тоже удачу вряд ли принесет. Политическая погода явно меняется. О'Хиггинс был нашим другом. А мое недолгое знакомство с Сан-Мартином большого удовольствия мне не доставило, и я сомневаюсь, что он сам от меня в восторге. Но мы мало что можем с этим поделать, разве что разнести все вокруг в пух и прах их же порохом и ядрами; а этого я делать не стал бы, поскольку у меня в городе все же есть несколько друзей. Нет. Я думаю, мы должны продолжить наши исследования. А если они станут проказничать, если они будут строить нам препоны или интриговать, черт бы их всех тогда побрал, я попрошу вас написать мне красивое заявление об отставке, и, помолясь о попутном западном ветре, мы отправимся домой. Но сначала, пока не истек этот месяц, я должен выполнить свое обещание и взять молодых людей, самых отборных из них, для гидрографической съемки архипелага Чонос, а до этого мы должны наполнить корабль припасами.
На следующий день, в четыре склянки на утренней вахте, в прекрасную погоду, когда так любимый Джеком западный бриз понимал рябь в гавани, канонир "Сюрприза", в ответ на кивок Сомерса, выстрелил из переднего орудия левого борта. Все те, кто стояли наготове, ожидая этого сигнала, немедленно отдали швартовы, взмыли на мачты и, пристально наблюдая за "Сюрпризом", повторяли его маневры с таким поразительным успехом, что вся эскадра из четырех шлюпов и одного фрегата уверенно пересекла гавань, следуя в идеально прямой колонне с равными интервалами между судами, и, под одобрительные возгласы и аплодисменты толпы, вышла в открытое море, где, снова следуя примеру "Сюрприза", флотилия направилась на юго-юго-запад, чтобы сгладить влияние умеренно сильного волнения и начинающегося прилива.
Согласно местному обычаю, на шлюпах было два капитана, первый и второй, и Джек по очереди приглашал их на шканцы в течение каждой дневной вахты, – или, если быть более точным, с четырех склянок утренней и до конца первой собачьей вахты, – чтобы показать им, как это делается в Королевском военно-морском флоте. Трое или четверо из них довольно бегло говорили по-английски, особенно юный Хосе Фернандес, племянник Карреры, прирожденный моряк, если таковые вообще бывают; но даже при этом знавшие только испанский офицеры были ужасным бременем для доктора Мэтьюрина, который, хотя и знал по-английски несколько морских терминов, таких как "правый борт" и "левый борт", понятия не имел, как сказать "трави таль-лопарь" на испанском или любом другом языке.
– Как жаль, что Джейкоб не с нами, – сказал Джек однажды, когда они были у Талькахуано.
– Вы ведь сами согласились оставить его Вальпараисо, на случай, если нужно будет передать некое сообщение, – отозвался Стивен.
– Вы совершенно правы, прошу прощения, брат мой. Мне просто захотелось пожаловаться. Это недостойно, признаю.
– Любезный капитан, давайте лучше выпьем с вами вина.
В юности Джек Обри служил под командованием двух строгих капитанов, удивительно жестких даже для тех суровых дней, и после его собственных занятий и учений бедные молодые люди становились бледными, изможденными и чуть ли не падали с ног. Но через несколько дней, хорошенько выспавшись и отъевшись, они снова набирались сил. Мичманы и младшие офицеры "Сюрприза" тоже гоняли их по мачтам с одной головокружительной высоты на другую. И хотя они уже прошли довольно серьезную военно-морскую подготовку, доктору Мэтьюрину приходилось лечить немало покрытых волдырями рук и обожженных тросами бедер. Однако во всем этом не было ничего похожего на суровую муштру, столь обычную на военном флоте, и если жизнерадостность и добродушие вообще могли сочетаться с постановкой фор-марселя при очень свежем ветре, эти дни в целом проходили в веселой и доброжелательной атмосфере. Сам Джек бывал не слишком любезен лишь в тех случаях, когда молодые чилийцы демонстрировали действительно глубокое невежество в навигации, в определении курса и местоположения корабля с помощью принципов геометрии и морской астрономии. Здесь ему очень помогали Дэниел и Хэнсон, и хотя постигать наблюдение Луны было гораздо сложнее, чем вязать шкотовые узлы, большинство молодых людей были убеждены в важности этой науки, а некоторые даже научились определять высоту солнца в полдень. Их приглашали, обычно по двое, пообедать в каюте или кают-компании; и хотя языковой барьер иногда вызывал определенные трудности, великолепные аппетиты компенсировали этот недостаток.
– Все же эти молодые люди – очень приятная компания, – сказал Джек Обри, когда они со Стивеном прогуливались по берегу у устья реки Льико. – и многие из них по-настоящему чувствуют ветер и море. Человек шесть из них точно станут настоящими моряками. Боже, какой глоток свежего воздуха, после всех этих скользких, ненадежных политиков.
– Не могу с вами не согласиться. Но скажите мне, Джек, что они делают с этим несчастным "Сюрпризом", что он весь скособочился посреди океана?
– Ну, раз уж здесь так тихо и мы так уютно можем стоять на якоре до начала прилива, Хардинг решил показать остальным, – кроме тех, кто греб в нашей шлюпке, – как очищать дно корабля в море. Видите ли, они наклонили корпус в одну сторону так сильно, как только смогли, и соскребают водоросли с днища там, до куда можно дотянуться...
Он продолжал объяснять, но вскоре заметил, что Стивен пристально смотрит на птицу, которая была уже довольно далеко.
– Прошу прощения, Джек, – сказал он. – но я почти уверен, что это был бекас. Видите?
– Конечно, нет. А если бы и видел, то ни за что не поверил бы. Помилуйте, бекас в Чили. Я скорее поверил бы в бобра на Лондонской фондовой бирже.
– И все же этот милый молодой человек, Хосе, чей дядя – отличный стрелок, сказал мне, что бекас – becasina, Gallinago gallinago, – такая же птица, как и у нас, и он одним из первых перелетных птиц здесь гнездится. Господи, я только что проклинал этот день и топал ногами от злости, потому что мы совершали это плавание, как и многие другие до него, в тот злосчастный промежуток, когда зимние перелетные птицы улетели, а весенние еще не прибыли. А теперь я полон надежд.
Возможно, он и был полон надежд, но много дней или даже недель спустя он сидел на серой гальке одного из бесчисленных, холодных, серых островов Чонос, угрюмо разглядывая в подзорную трубу не какую-то удивительную перелетную птицу, а обычного местного обитателя, черного кулика-сороку с белыми лапками, бродившего по воде в поисках пропитания. Чуть дальше виднелся еще один кулик, самка тусклой окраски, и ни одна из птиц не проявляла ни малейшего интереса к другой: было ясно, что у них сейчас не сезон размножения, что бы там ни думал тот бекас. Не то было время года, чтобы ожидать приятных сюрпризов, хотя сегодня было тридцатое число месяца, и завтрашний день должен был так или иначе решить судьбу Джека, причем любой исход не стал бы очевидно счастливым.
Вдалеке за самкой кулика показался бриг, огибающий одно из бесчисленных скалистых возвышений, которые капитан Обри и его ученики с бесконечной тщательностью обследовали в то утро. Сейчас они изучали другую скалу, немного южнее, вне поля зрения Стивена, но в пределах видимости брига, который теперь увеличивал свою и так значительную скорость, поднимая все больше парусов. Стивену этот зеленый бриг был знаком: его использовал в качестве прогулочной яхты один из друзей Джейкоба, богатый и дружелюбный чилийский торговец драгоценностями, живший в Вальпараисо.
Он навел на судно подзорную трубу и действительно увидел Джейкоба, который смотрел на него через свою трубу и подавал какие-то знаки. И чему он там радуется? Что бы ни пытался сообщить Джейкоб, он очень скоро пропал из виду, когда бриг обогнул еще один огромный, обветренный морем утес, направляясь к "Сюрпризу", а внимание Стивена привлекло величественное зрелище – два черношейных лебедя, летевших на юг так низко над водой, что он услышал ритмичное хлопанье их крыльев.
– Не могу же я здесь сидеть и пялиться на этих унылых куликов, – сказал Мэтьюрин вслух. – Но что еще остается?
Ничего другого и не оставалось, и он наблюдал, как с севера на юг пролетели три поморника и эта отвратительная пожирательница падали, каранча. Висевшие у Стивена на шее и завернутые в два мешочка из вощеного шелка маленькие и очень красивые часы с репетиром, пробив две четверти часа, пробили бы и третью, если бы он не заметил ялик с фрегата, быстро идущий навстречу ветру. Он вскочил, замахал руками и закричал, распугав куликов и опасаясь, как бы ему опять не остаться на необитаемом острове.
Он поднялся на борт корабля с обычным изяществом, и его приветствовал доктор Джейкоб, на чьем лице его опытный глаз мог прочесть, что "МЫ ПОЛУЧИЛИ ЗАШИФРОВАННЫЙ ПРИКАЗ". Джейкоб отвел Стивена вниз, в одну из самых укромных частей корабля, и вполголоса сказал:
– Хайме принес это сразу после того, как прибыл правительственный курьер из Сантьяго.
Хотя Джейкоб пока не расшифровал сообщение полностью, в нем была одна важная часть, которую, по его мнению, – возможно, и ошибочному, – следовало немедленно передать заинтересованному лицу. По тому, как он дернул головой и посмотрел вверх, Стивен понял, что он говорит о Джеке, и это стало еще более очевидным, когда Джейкоб рассказал о той радости, которую испытал, когда бриг обогнал тяжелый военный шлюп, который вышел из Вальпараисо, прежде чем он смог найти владельца брига.
– У вас есть оригинал и текст расшифровки? – спросил Стивен.
– Да, оригинал, но расшифровал я пока немного. Давайте я покажу, насколько продвинулся, прежде чем поспешить к вам.
Стивен поднес его черновик к орудийному порту и сказал:
– Конечно, вы были совершенно правы, дорогой Амос. Мы сейчас же должны ему сообщить.
– Нет. Вы – его самый близкий друг. Вот моя копия ключа "Д2", есть несколько сложных комбинаций, с которыми я не стал возиться, но суть ясна, и мы можем разобраться с ними позже.
Стивен кивнул, с чувством пожал ему руку, сунул бумаги в карман и быстро вышел. Почти столкнувшись с секретарем капитана, он сказал:
– Мистер Адамс, пожалуйста, окажите мне услугу. Я хотел бы поговорить с капитаном наедине и буду ждать его в каюте. Услышав столь необычную просьбу, Адамс удивленно уставился на него, но, увидев, что Стивен говорит серьезно, сказал: "Хорошо, сэр" и поспешил на палубу.
Стивен смотрел в среднее кормовое окно, когда вошел капитан, выглядевший удивленным и немного обеспокоенным.
– Джек, – начал Стивен. – мы получили официальную депешу. Мы пока расшифровали не весь текст, но в начале указано ваше имя и корабль, и, с вашего позволения, я прочту вам то, что уже было дешифровано, и попытаюсь разобрать остальное по ходу дела, – письмо помялось в дороге, и я могу упустить некоторые слова. Но суть вот в чем: «Немедленно после получения настоящего приказа вам надлежит отправиться в устье Ривер-Плейт и там присоединиться к южноафриканской эскадре. Вам следует взойти на борт „Непримиримого“, поднять свой синий вымпел на бизань-мачте и принять командование эскадрой синего флага».
Джек сел, закрыв лицо руками. Он был поражен до глубины души, но через мгновение все же сказал:
– Прочтите это еще раз, Стивен, хорошо?
Стивен прочел, и Джек сказал:
– Боже милостивый, Стивен, как же я рад, что именно вы сообщили мне об этом. Софи будет так счастлива. Господи, я уже думал, что никогда не подниму адмиральский вымпел.
– И есть еще кое-что. Очень сердечные поздравления от герцога Кларенса по поводу победы в Кальяо, личное письмо Горацио Хэнсону и просьба как можно скорее отправить его домой для сдачи экзамена на звание лейтенанта. И огромное количество политических соображений сэра Джозефа, которые еще предстоит расшифровать... Могу я тоже поздравить вас, дорогой мой адмирал?
Он обнял Джека, который воспринял это совершенно естественно, хотя все еще находился в некотором замешательстве, но затем сказал:
– Все это великолепно, брат мой, и я рад, что они нами довольны. Но я же ведь связан по рукам и ногам. У меня договор с чилийским правительством, и я не могу его нарушить.
В этот момент чилийское правительство в лице Карреры уже поднималось на борт "Сюрприза" с тяжелого шлюпа, неся с собой письмо. Хардинг принял его должным образом, и, получив разрешение, провел в каюту, где Джек предложил ему немного хереса и попросил подождать, пока он прочтет письмо.
– Я очень сожалею о его содержании, – сказал Каррера. – Мне очень жаль и очень стыдно, но люди в Сантьяго просят еще три месяца, а затем все долги будут выплачены.
– Мне неприятно вам об этом говорить, – ответил Джек. – но вы помните, о чем мы договаривались. Я вынужден просить вас взять ваших молодых людей, таких способных и многообещающих офицеров, на борт шлюпа, поскольку я должен следовать в другом направлении. Но, прошу вас, примите уверения в моем личном уважении к вам и мои наилучшие пожелания чилийскому военно-морскому флоту в будущем.
Переход на другое судно занял значительное время, и это были очень веселые, добродушные проводы, после чего корабли разошлись, обмениваясь прощальными криками. Последний раз взмахнув рукой, Джек взглянул вверх, – по-прежнему дул приятный западный ветер, – а затем огляделся вокруг: на палубе царили чистота и порядок, матросы все были на своих местах и сияли от удовольствия. Повернувшись к штурману, он сказал:
– Мистер Хэнсон, будьте любезны, проложите курс на мыс Пилар и Магелланов пролив.
