Текст книги "Синий на бизани (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

СИНИЙ НА БИЗАНИ

ПАТРИК О'БРАЙАН

Эту книгу, свой недостойный дар, я посвящаю ректору и всем тем многим людям, которые были так добры ко мне, когда я писал ее в Тринити-колледже, в Дублине.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На «Сюрпризе», стоявшем носом к усиливающемуся северо-западному ветру на единственном якоре далеко в проливе, в километре от Гибралтара, оставшегося по правому борту, в четыре склянки дневной вахты был дан сигнал к сбору всей команды. При этом радостном звуке с борта тендера фрегата, шхуны «Рингл», которая вскоре должна была отправиться выполнять задание лорда Кейта, послышались веселые приветственные крики, а матросы «Сюрприза» начали с удивительной скоростью собираться на палубе, смеясь, подбадривая товарищей и хлопая друг друга по спине, несмотря на то, что волнение на море усиливалось и вот-вот должен был начаться дождь.  Многие были в своей лучшей одежде , – расшитых жилетах и шелковых шейных платках, – ведь «Сюрприз» капитана Джека Обри недавно захватил действительно очень ценный приз, груженную золотом мавританскую галеру, которая к тому же первой открыла огонь по фрегату, тем самым став пиратским судном. Призовой суд, заседавший по настоятельной просьбе друга капитана Обри, адмирала лорда Кейта, вынес решение о немедленной конфискации совершенно законно захваченного судна, и теперь призовые деньги должны были быть разделены в соответствии с морскими обычаями, или, точнее, согласно закону о призовых судах 1808 года.

И теперь вся команда собралась на левой стороне шканцев в обычную беспорядочную группу, сияя от счастья и глядя на корму, где стояли их капитан, офицеры, казначей и секретарь, а между ними были эти чудесные бочки. Их доставили на борт запечатанными и под охраной морских пехотинцев, но теперь крышки были сняты (хотя бондарь тщательно пронумеровал их и куда-то унес), и было видно, что они были наполнены монетами. Золото выглядело несколько необычно, ведь оно было захвачено в виде небольших слитков разного размера, которые ювелиры в Гибралтаре переплавили в гладкие сверкающие диски с маркировкой "13 тройских унций", или сто тридцать гран в тройском эквиваленте; но серебро и медь были в привычной форме.

Эхо четвертого удара колокола и радостные возгласы стихли, и секретарь, заметив кивок капитана, выкрикнул:

– Джон Андерсон.

Поскольку никто другой на борту "Сюрприза" в этом плавании не попадал на первое место в алфавитном списке экипажа, это не стало неожиданностью ни для Джона Андерсона, ни для его товарищей, и, обычно застенчивый, сейчас он с уверенным и довольным видом подошел к кабестану. Сняв шляпу, он коснулся лба и сказал:

– Джон Андерсон, сэр, если угодно, обычный матрос, вахта левого борта, ютовая команда.

Секретарь добросовестно вписал это в книгу, хотя и так знал все наизусть, и сказал:

– Очень хорошо, сто пятьдесят седьмая часть половины стоимости приза. Протяни свою шляпу, – И, запустив правую руку в бочонок с золотом, он вытащил первую пригоршню монет и пересчитал их, перекладывая в шляпу: – Одна, две... десять, – Он отсчитал из бочонка еще семь, попросил Андерсона немного подождать и сказал своему маленькому смуглому помощнику, стоявшему у двух других бочонков: – Семнадцать шиллингов и четыре пенса, – Затем он снова обратился к Андерсону: – Итого тебе полагается семнадцать фунтов, семнадцать шиллингов и четыре пенса, и вот заверенная тобой бумага с просьбой перечислить миссис Андерсон триста шестьдесят пять фунтов. Есть какие-либо возражения?

– О, нет, Боже, нет, – ответил Андерсон, смеясь. – Нет, сэр, возражений нет.

– Тогда распишись здесь, – сказал секретарь, но, заметив встревоженный взгляд Андерсона, пробормотал: – Хорошо, просто поставь крестик в нижнем углу.

И так они продолжали далее по списку; у нескольких человек не было никаких родственников, и они ушли, забрав целиком сто пятьдесят седьмую часть от половины этого великолепного приза; но большинство из тех, кто был старше тридцати, уступили просьбам своего капитана и офицеров отправить хотя бы немного денег домой, и все охотно согласились с расчетом, сделанным секретарем. Стивен Мэтьюрин, судовой хирург фрегата, сначала пытался подсчитать количество грамотных матросов на борту, но им овладела меланхолия, вызванная, без сомнения, усиливающимся ветром, и он сбился на букве "Н".

– Как бы я хотел, – тихо сказал он Джеку после минутной паузы. – чтобы Уильям и матросы с "Рингла" были здесь.

– Я, конечно, тоже, но знаете, поскольку это всего лишь частный тендер судна, которое официально находится в гидрографическом плавании, думаю, их доля была бы мизерной. В любом случае, я не мог отказать лорду Кейту: у него не было под рукой другого подходящего судна, и он попросил меня об этом как о личном одолжении. А я ему стольким обязан, обязан им обоим.

– Конечно, вы правы, я просто хотел, чтобы кто-нибудь из парней помоложе получил золотую монету на память, – сказал Стивен. – Как поднимаются волны! И темнеет быстро.

– Они присоединятся к нам на Мадейре, – сказал Джек. – И тогда вы сможете отдать им их золотые монеты.

Они продолжали тихо разговаривать, пока Джек не осознал, что даже Эллис и Юнгхазбенд уже получили свои деньги и что как только Мозес Якари, один из старейших сетиан на борту "Сюрприза", перестанет с хихиканием рассовывать свои монеты во всевозможные маленькие треугольные кармашки, для него как капитана настанет время завершить эту приятную церемонию.

Но ей еще не суждено было закончиться: несмотря на сгущающуюся темноту и проливной дождь, который теперь стал совсем неприятным, кто-то из матросов, вероятно, Джайлс, главный марсовый на фок-мачте, крикнул:

– Это все рог единорога, это все Рука Судьбы! Троекратное ура доктору!

О, с каким рвением они прокричали "ура" своему хирургу! Ведь именно он принес на борт бивень нарвала, и отрубленная кисть, Рука Судьбы, тоже была его; а и то, и другое символизировало (и практически гарантировало) огромную удачу, мужскую силу, защиту от ядов или любой болезни, которую вы только помогли придумать; и то, и другое доказало свою ценность.

Джек Обри был строгим капитаном, ведь его самого воспитывали командиры, которые считали, что жесткая дисциплина и точный огонь артиллерии имели первостепенное значение на военном корабле; но в данном случае он понимал, что ему нечего сказать. Обращаясь к своему первому лейтенанту, он тихо произнес:

– Мистер Хардинг, когда все немного успокоятся, давайте поднимем якорь и двинемся на запад-юго-запад под всеми возможными парусами. Если какой-нибудь военный корабль окликнет нас или подаст сигнал, вы ответите, что мы везем депеши, и продолжите идти своим курсом, и пальцем не притронувшись к шкотам или брасам.

– Есть запад-юго-запад, сэр, и везем депеши, – отозвался Хардинг, и Джек, придерживая Стивена за локоть, – фрегат к этому времени уже сильно качало, – повел его в каюту, где они удобно устроились на покрытых подушками рундуках, стоявших под удивительно элегантными кормовыми окнами, из которых открывался отличный вид на море.

– Боюсь, нас ждет чертовски неприятная ночь, – сказал Джек. Он встал, уверенной походкой моряка подошел к барометру и сказал: – Да, все еще хуже, чем я думал, – Он вернулся и стал вглядываться в темноту, казавшуюся еще гуще от дождя и брызг воды, долетавших из носовой волны корабля, которая становилась все больше и больше по мере того, как судно набирало скорость. – Но, тем не менее, – продолжал он. – я очень рад снова быть в море. Одно время мне казалось, что этот момент никогда не наступит... На самом деле, если бы не Куини и лорд Кейт, так бы оно и было.

Кормовые фонари уже освещали кильватерную струю фрегата, – необычайно широкую, белую и бурную для такого изящного корабля, – но, несмотря на это свечение за кормой, он все еще мог ясно различить далекое красное зарево над Гибралтаром, где даже ветер и дождь не охладили пыл местного населения.

Что касается его самого, то он был сыт по горло всеми этими пирами, особенно той их частью, которая состояла из патриотических песен, самовосхваления и насмешек над французами, которые, в конце концов, проиграли, достойно сражаясь, в бою с превосходящим их числом противником, с величайшей отвагой, – насмешек, которые очень часто исходили от тех, кто и пальцем не ударил для победы в этой войне. Даже Мэтьюрин, хотя он ненавидел Наполеона и его режим всем сердцем, не мог вынести непристойных, злорадных карикатур на Бонапарта, которые можно было увидеть повсюду: простые, которые шли по пенни штука, и цветные, чья цена доходила до четырех пенсов.

– Вы помните, как на Мальте матросам, имевшим право на одну долю, выдали по шесть долларов каждому? – спросил Джек. – Нет, конечно, не помните: вы же были в больнице, ухаживали за ногой бедняги Хопкинса[1]1
  Этот эпизод происходит за пределами книг цикла и упоминается только здесь.


[Закрыть]. Что ж, я думал, что это будет правильно, ведь у нас была команда из солидных, степенных моряков, и они, конечно, ожидали выплаты, поскольку мешок с серебром из каюты трабаколо рассыпался на палубе у всех на глазах. Но я ошибался: оказавшись на берегу, они устроили загул невероятных размеров, а затем принялись драться с солдатами.

– Действительно, я помню это. Мне с коллегами пришлось лечить многих из них: множество ушибов и несколько серьезных переломов.

– Ну, вот, так что вы понимаете... – сказал Джек, качая головой. Он осекся, внимательно прислушался и бросился на палубу. Вернувшись, он привычным жестом вытер с лица пену и капли дождя и сказал: – Фор-стеньга-стаксель сорвало , дьявольски коварный, неустойчивый ветер и темно, как в аду. Но молодой Уилкокс был уже на месте, когда я добрался до бака, и они спокойно выбирали новый шкот, как будто был ясный день, а море было гладким, как пруд. Вот настоящие моряки. Они могут безропотно переносить ужасные шторма, тяжелый труд и очень скудное питание. Порядочные, уравновешенные, мужественные, люди, особенно под началом офицеров, которых они уважают. Им все нипочем, даже суровые наказания, кораблекрушения и цинга. Но внезапное богатство им ужасно вредит. Оно лишает их разума, и при малейшей возможности они напиваются, устраивают дебош и дезертируют. На Мальте еще было не так плохо. Местные шлюхи им быстро помогли растратить шесть долларов, а дезертировать на острове было некуда. А вот здесь все было бы намного хуже, и каждый чертов дурак с пятьюдесятью гинеями в кармане напился бы в стельку, подхватил сифилис и прогулял последнюю рубашку уже к воскресенью, если бы мы не вышли в море. И кроме того... в чем дело, Киллик?

– Там это, надо будет досками укрепить дверной проем передней каюты, а то волны уже палубу до кабестана окатывают, и с каждой минутой все хуже и хуже. Сомневаюсь, что смогу вам принести с камбуза жареный сыр сухим и невредимым, если только не зажечь спиртовку и не приготовить его здесь.

– А кто там сейчас на вахте?

– Как же, штурман, сэр, и он только что послал мистера Дэниела и пару крепких парней наверх с запасным фонарем. На верхушке мачты фонарь снова сорвало. И, сэр, – обратился он к Стивену. – ваш помощник, – то есть, прошу прощения, доктор Джейкоб, как мне следует говорить, – очень неудачно упал. Всю кают-компанию залил кровью.

Стивен попытался вскочить на ноги, но крен корабля отбросил его назад, а когда он предпринял вторую попытку, обратное движение корабля с ужасающей силой швырнуло его вперед. Однако и капитан, и его стюард придерживались одинаково невысокого мнения о морских навыках Стивена, и вдвоем они ловко схватили его и помогли удержать равновесие, а потом Джек, ухватив доктора за локоть с наветренной стороны, повел его через переднюю каюту – своего рода прихожую, – и далее на палубу, где, несмотря на его многолетнюю привычку к суровой непогоде на море, у него перехватило дыхание от порывистого ветра с дождем и кромешной тьмы, густой от несущихся стеной водяных брызг.

– Мистер Вудбайн, – позвал Джек.

– Сэр? – ответил штурман, стоявший у штурвала, где глаза, привыкшие к темноте, могли различить слабое свечение нактоуза.

– Кам там обстоит дело с фонарем на мачте?

– Боюсь, сэр, нам придется вызвать оружейника: сомневаюсь, что мистер Дэниел сможет починить скобу без подходящих инструментов, – Затем, повысив голос, он обратился к квартирмейстеру, стоявшему у наветренного борта и наблюдавшему за шкаторинами парусов: – Спроси мистера Дэниэла на мачте, не нужен ли ему оружейник.

У Хиггса был громкий голос и очень острый слух: несмотря на рев и завывание ветра в снастях, он передал вопрос и принял ответ. К этому времени Стивен уже мог различить маленький ручной фонарь высоко среди множества парусов, под которыми фрегат, держа так круто к ветру, как только возможно, мчался на запад по бурному морю. Он также увидел слабый свет, отражавшийся от трапа, и начал ощупью двигаться к нему, цепляясь за все, что попадалось под руку, сгибаясь под ветром и слепящим дождем. Но с каждым неуверенным шагом, который он делал, неистовая, безумная качка корабля становилась все меньше: как часто говорил ему Джек, дело тут было в центре тяжести. Когда он открыл дверь по левому борту в ярко освещенную кают-компанию, то увидел картину совершенно неподобающей морякам паники. Офицеры, с детства привыкшие к кровопролитию, хлопотали вокруг Джейкоба, как стая наседок: вытирали ему руку салфетками, давали советы, предлагали стаканы с водой, вином, бренди, развязывали ему шейный платок, расстегивали бриджи на талии и коленях. Казначей буквально заламывал руки от отчаяния.

– Позовите Полл Скипинг, – крикнул Стивен резким, безапелляционным тоном. Не обращая внимания на звания и чины, он растолкал собравшихся, выхватил ланцет (всегда лежавший в боковом кармане), разрезал Джейкобу рукав до плеча, сорвал рубашку и обнаружил бьющую струей крови плечевую артерию и два других обильных источника кровотечения на той же конечности. Когда фрегат дважды поднялся на огромной волне, а затем резко рухнул вниз, Джейкоб перелетел через свой стул и маленькую табуретку со стаканом в руке и ухитрился не только потерять сознание, но и разбить стакан, широкий, острый край которого разорвал ему артерию и множество других более мелких кровеносных сосудов.

Ворвалась Полл, принесшая бинты, иглы с уже продетыми нитями, жгуты и шины. Стивен, который большим пальцем зажимал артерию, приказал всем присутствующим отойти подальше, и Полл немедленно промыла и перевязала раны, а потом даже обмыла и переодела пациента, прежде чем его перенесли в лазарет.

Все это вызвало много подробных объяснений и обсуждений, и когда Джек спустился вниз, сказав мистеру Хардингу, что они набрали поистине великолепный ход, двигаясь в крутой бейдевинд, вся эта скучная история, казалось, повторилась, и люди рассказывали и показывали, что именно и как произошло. Но вдруг по-настоящему чудовищный, ошеломительный удар изменил направление движения фрегата и сбил его с курса, причем фонари над головой так сильно закачались, что два из них погасли, ударившись о палубу. Этот ужасный шум заставил всех тут же забыть о несчастном случае с Джейкобом. Джек бросился на палубу, а за ним и вся кают-компания.

Сначала он ничего не мог разглядеть в ревущей тьме вокруг, но Хьюэлл, вахтенный офицер, сказал ему, что впередсмотрящий на носу по правому борту крикнул, что увидел свет за несколько секунд до мощного удара, и что он сам видел, как огромное, темное, почти не освещенное судно, приближавшееся прямо к ним со скоростью не меньше десяти узлов, или даже больше, ударило в нос фрегата, проскребло по его разбитому форштевню и прошло вдоль левого борта, причем его реи задели ванты "Сюрприза", хотя и не запутались в них. Он думал, что это было скандинавское лесовозное судно, с прямыми парусами. Ни названия, ни порта, ни флага он не разглядел, и с него никто не окликал фрегат. Он приказал разбудить боцмана и плотника, и они доложат через минуту; судно все еще слушалось руля, хотя и уваливалось в подветренную сторону.

Джек побежал им навстречу.

– Бушприт и большую часть носа оторвало, сэр, – доложил плотник.

– И за фок-мачту я бы тоже не поручился, – добавил боцман.

Помощник плотника обратился к своему начальнику:

– У нас течь, пять тонн в минуту, – Его голос был полон такой тревоги, что всем, кто его слышал, стало не по себе.

Хардинг уже приказал свистать всех наверх, и, когда матросы собрались на палубе, Джек развернул судно по ветру, убрав все паруса, кроме нижних на фок– и -грот-мачтах, и отправил людей к насосам.

Фрегат с трудом слушался руля и медленно набирал ход, но как только Джеку удалось повернуть его так, чтобы этот сильный ветер и частые волны били в неповрежденную левую скулу, у него больше не возникало того отчаянного ощущения, что корабль вот-вот пойдет ко дну. Они с плотником и Хардингом с фонарями в руках осмотрели повреждения; дела были очень плохи: бушприт, носовая часть и вся ее оснастка были начисто сорваны, вместе с передними парусами, и, конечно, ниже ватерлинии были пробоины. Но плотник и его помощники работали так, как обычно работают люди, корабль которых тонет, и к концу ночной вахты насосы уже удерживали уровень воды в трюме, и он, возможно, даже начал немного снижаться.

– О, там все на ладан дышит, сэр, – сказал плотник. – И если вам удастся довести фрегат до мола и оттуда на верфь, я поклянусь больше не грешить и отдам половину своих призовых денег бедным, потому что только на верфи его смогут сделать хоть сколько-нибудь пригодным для плавания. Дай Бог, чтобы мы дотянули до того доброго старого мола.

Они действительно добрались до того доброго старого мола и провели там оставшиеся часы ночи в относительном покое, ведь ветер хоть и завывал над головой, но доносил до этой части гавани лишь клубы пены, а иногда даже водоросли.

Спокойным ранним утром они прошли вдоль нового мола до военно-морской верфи, изо всех сил стараясь придать кораблю более приличный вид, хотя, несмотря на все их усилия, фрегат по-прежнему выглядел, как красивая женщина, которую очень жестоко избили и к тому же отрезали нос. Джек, послав справиться о Джейкобе ("Пока что все терпимо, но делать выводы еще рано, и доктор Мэтьюрин просит извинить его за то, что он не придет завтракать"), принялся за свой стейк, делая пометки на сложенном листке бумаги, лежавшем рядом с ним. Затем, съев все тосты со своей тарелки и часть тех, что предназначались Стивену, и выпив огромное количество кофе, он снова чувствовал себя почти человеком, – после этой ночи, тяжелее которой он даже не мог припомнить (хотя, к счастью, она и была короткой), – и позвал своего секретаря.

– Мистер Адамс, – сказал он. – не хотите ли чашечку кофе, прежде чем мы приступим к отчету и письму для лорда Бармута?

– О, да, сэр, не откажусь. В кают-компании пьют чай, который является слабым утешением после такой ночи.

Письмо было очень лаконичным: капитан Обри выражал свое почтение и прилагал свой отчет о событиях прошлой ночи и причиненном ими ущербе, а заканчивалось оно просьбой о встрече его светлости с капитаном Обри, как только это будет удобно.

– И, прошу вас, пусть его отвезет наш самый респектабельный на вид мичман.

Адамс задумался, покачал головой, а затем заметил:

– Ну, я слышал, как мистера Уэллса называли симпатичным парнем.

– Бедняга. Что ж, когда вы перепишете отчет набело, передайте мистеру Хардингу, с моими наилучшими пожеланиями, что я хотел бы, чтобы мистера Уэллса дважды вымыли, и что он должен надеть лучшую форму, круглую шляпу и кортик. И, возможно, мистеру Хардингу стоит послать... послать какого-нибудь надежного матроса, чтобы тот проводил бы его туда и обратно, – Имя Бондена, которое он едва не произнес, вызвало необычайно жгучую боль: он потерял многих товарищей, но ни один из них не мог сравниться с его рулевым.

Выбранный Хардингом солидный квартирмейстер вернул мистера Уэллса обратно, и тот передал капитану Обри, что главнокомандующий примет его в половине шестого.

Джек прибыл на место с морской пунктуальностью, и с морской же пунктуальностью лорд Бармут отослал из кабинета своего секретаря, но не успел Джек войти, как одна из двух дверей позади адмиральского стола открылась и появилась его жена.

– О, дорогой кузен Джек, – воскликнула она. – как я рада снова видеть вас так скоро! Хотя, боюсь, вам пришлось нелегко после встречи с этим подлым торговым судном. Бармут, – сказала она, положив руку на плечо мужа. – Кейты будут в восторге, и Куини спрашивает, может ли она пригласить мистера Райта? Кузен Джек, вы же придете, не так ли? Я знаю, что моряки не любят поздних обедов, но обещаю, что вас накормят в подобающее для христиан время. И вы должны рассказать нам все до мельчайших подробностей. Куини ужасно волновалась, узнав, как пострадал бедняжка "Сюрприз".

Изабель Бармут всегда была энергичным созданием, ее нелегко было заставить замолчать или выйти из комнаты. Но она была отнюдь не глупа, и ей стало ясно, что в данном случае ее настойчивость может причинить Джеку больше вреда, чем мог бы причинить Бармут ей самой. Адмирал был храбрым и способным моряком, сделал замечательную карьеру и, как отмечали ее опекуны, был отличной партией. Но, несмотря на все его мужество и общепризнанные добродетели, она знала, что он способен и на подлость.

Когда за ней закрылась дверь, Бармут подвинул к себе отчет Джека:

– Я отдал приказ всем немногочисленным кораблям, которые у меня находятся в море, очень внимательно следить за появлением любого судна, хотя бы отдаленно напоминающего корабль, который врезался вам в нос и нанес такие тяжелые повреждения, – Он постучал пальцем по длинному, подробному списку в отчете Джека. – Его должно быть довольно легко узнать. Даже линейный корабль должен был серьезно пострадать от такого столкновения, а это, насколько я понимаю, было не столь уж и большое балтийское торговое судно. Однако это уже другой вопрос. А вот что меня действительно беспокоит, так это текущее состояние "Сюрприза": удивительно, что вы вообще смогли удержать его на плаву.

– Мы очень прочно пришвартованы к молу, милорд, и постоянно откачиваем воду.

– Да, да, несомненно. Но меня волнует другое. Выполнив – и очень достойно – приказы лорда Кейта, вы возвращаетесь к своему прежнему статусу: нанятое гидрографическое судно, направленное соответствующим департаментом для исследования Магелланова пролива и южных берегов Чили. Вы не имеете никакого отношения к моей эскадре в Средиземном море, и хотя я хотел бы – как бы это сказать? – практически заново построить ваш корабль, хотя бы в знак признания того, как лихо вы захватили ту проклятую галеру, я не могу этого сделать, ведь для этого придется отказать военным кораблям в пользу гидрографического судна. А военно-морскому флоту следует отдавать предпочтение.

– Я это отлично понимаю, милорд, – ответил Джек. – Но могу ли я, по крайней мере, просить о менее открытом всем ветрам и волнам месте в гавани?

– Полагаю, это возможно, – сказал адмирал. – Я поговорю об этом с Хэнкоком. Но пока, – закончил он, вставая. – я вынужден с вами попрощаться до обеда.

Джек, начищенный до блеска, прибыл точно в указанное время, но чета Кейтов его опередила. Куини и Изабель Бармут встретили его очень любезно, но он – с бесцеремонностью, оправданной столь долгим знакомством, – отошел от них и направился к лорду Кейту, которого сердечно поблагодарил за его помощь в делах с чиновниками призового суда.

– О, нет, не стоит и говорить об этом, мой любезный Обри, – нет, эти джентльмены мне очень хорошо известны, я знаком с их привычками, и они знают, что им не стоит искушать судьбу со мной или моими друзьями. Но, Обри, я должен попросить у вас прощения за то, что не отпустил с вами "Рингл": он был бы весьма полезен в поисках того мерзкого неуклюжего торговца из Гамбурга, или откуда бы он там ни прибыл, который так безжалостно изуродовал нос вашего фрегата. Сегодня утром я видел "Сюрприз" и удивлялся тому, что вы вообще смогли привести его в порт.

– Ветер и волнение нам сопутствовали, милорд, и с помощью крошечного паруса, поднятого на фор-марса-рее, мы смогли держать минимальный ход, но наши шансы действительно были малы.

– Я в этом уверен – сказал Кейт, покачав головой. – Несомненно, – Он немного подумал, потягивая из бокала плимутский джин, а затем продолжил: – Но я должен сказать, что ваш Уильям Рид – отличный молодой офицер. Он великолепно управляет шхуной и выполнил все мои поручения превосходно. Но, боюсь, вам его очень не хватало, когда вам нужно было добраться до мола и когда вы надеялись найти того злодея.

– Вы во всем правы, сэр. Но что меня действительно огорчает, так это то, что, как я выяснил, он, командуя частным тендером и находясь вдали от места событий, вообще почти ничего не может получить от приза. А теперь, когда с Бони наконец разобрались, военно-морские суда будут снова гнить в портах, а экипажи будут списывать на берег, и он вряд ли получит назначение на другой корабль в ближайшем будущем, если вообще получит, и призовая доля лейтенанта была бы ему очень кстати. Мир – это, безусловно, очень хорошо, но...

В этот момент леди Бармут поприветствовала двух опоздавших гостей, полковника и миссис Рош; и едва они были представлены друг другу, как ей сообщили, что обед готов.

Это не был официальный званый обед, планируемый заблаговременно, и поэтому дамы были в меньшинстве. Джека посадили слева от Изабель, напротив лорда Кейта, а другим его соседом был полковник Рош, – очевидно, ни с кем не знакомый.

– Я полагаю, сэр, – обратился к нему Джек после нескольких ничего не значивших фраз. – что вы были при Ватерлоо?

– Да, сэр, был, – ответил офицер. – И это был удивительный опыт.

– Много ли вам удалось увидеть? В тех битвах флотов, в которых я участвовал, кроме сражения на Ниле, мало что можно было разглядеть из-за порохового дыма, и потом от разных людей можно было услышать самые разные версии событий.

– Я имел честь быть одним из адъютантов герцога, и он почти все время находился там, откуда ему – и, разумеется, его штабу – была видна значительна часть поля сражения. Как, я уверен, вам известно, битва продолжалась несколько дней, что, по-моему, не совсем обычно для морских сражений, но лучше всего мне запомнилось восемнадцатое – восемнадцатое июня, когда произошли решающие события.

– Я был бы вам весьма благодарен, если бы вы подробно рассказали о том, как все было.

Рош внимательно посмотрел на него и, увидев, что он говорит вполне серьезно, продолжил:

– Итак, ночью прошел очень сильный дождь; связь с обеих сторон была крайне затруднена: посыльных убивали, брали в плен, или они просто сбивались с пути; но мы знали, что пруссаки потерпели очень жестокое поражение при Линьи, потеряв около двенадцати тысяч человек и большую часть своих орудий, что под Блюхером был убит конь и он упал под ноги лошадей во время кавалерийской атаки. Многие из нас думали, что пруссаки не скоро оправятся от такого удара и что, даже если бы они и оправились, нельзя было ожидать, что Гнейзенау, который должен был заменить раненого Блюхера и который нас недолюбливал, сразу же поведет их в бой. Ночью мы узнали, что Блюхер приближается с двумя или, возможно, четырьмя корпусами; кое-кто воспрял духом, но многие из нас в это не поверили. Однако, думаю, герцог в это верил, – во всяком случае, он решил принять сражение, заняв Мон-Сен-Жан, Угюмон и Ла-Э-Сент с примерно шестьюдесятью восемью тысячами человек и ста пятьюдесятью шестью орудиями против семидесяти четырех тысяч и двухсот сорока шести пушек у Наполеона. Мокрая от дождя земля сильно замедлила продвижение французской кавалерии и особенно артиллерии, и только после одиннадцати утра противник, выстроившийся в три линии на противоположном склоне, примерно в километре, послал дивизию в атаку на Угюмон. Они были отброшены, но сражение еще только разгоралось: подтянулись восемьдесят французских орудий и начали обстреливать Ла-Э-Сент в центре наших позиций, чтобы ослабить размещенные там силы перед более серьезной атакой, и...

– Вам еще положить супа, сэр? – спросил слуга.

– О, поди прочь, Уоллоп! – воскликнул лорд Бармут. И на самом деле, уже все за столом внимательно слушали рассказ Роша – безусловно, самый подробный и заслуживающий доверия из всех, что они слышали. – Сэр, – продолжил лорд Бармут, когда Уоллоп поспешно удалился. – могу я попросить вас поставить одну-две бутылки или несколько кусочков хлеба в самые важные места, чтобы мы, простые моряки, могли следить за маневрами?

– Конечно, – сказал Рош, хватая корзинку с булочками. – Это всего лишь грубое приближение, но оно даст вам общее представление: Угюмон, Ла-Э-Сент, центр императорских войск прямо по ту сторону стола, Парижский лес и некоторые другие рощи за ним – там, где сидит лорд Бармут. А этот кусок хлеба обозначает Угюмон, а тут на холме возвышались развалины мельницы. Я был на вершине, осматривал окрестности в подзорную трубу и вдруг заметил странное движение на опушке леса у Шапель-Сен-Ламбер: темная масса синеватого цвета, очень напоминавшего прусские мундиры. Я постарался посчитать количество частей как можно точнее и бросился вниз с холма. Я сказал герцогу: "С вашего позволения, сэр, по крайней мере один прусский корпус движется из Сен-Ламбера, примерно в десяти километрах отсюда". Это было примерно в половине пятого. Он кивнул, взял мою трубу и направил ее в сторону позиций императора, а через несколько минут французские штабные офицеры уже скакали в разных направлениях. Кавалерийские эскадроны и некоторое количество пехоты покинули свои позиции и двинулись в направлении пруссаков, в то время как маршал Ней через очень короткое время атаковал центр союзников. Но его солдатам не удалось взять штурмом Ла-Э-Сент, и две кавалерийские бригады лорда Аксбриджа опрокинули их, захватив двух орлов, но жестоко поплатились за это, когда свежие эскадроны противника ударили им во фланг.

– Прошу прощения, сэр, – спросил мистер Райт, этот ученый джентльмен. – что вы в этом случае понимаете под "орлами"?

– Это то же, что знамена, сэр, – потерять их позорно, а захватить – почетно.

– Благодарю вас, сэр. Надеюсь, что я не сбил вас с мысли, испортить такой рассказ было бы крайне прискорбно.

Рош поклонился и продолжил:

– Затем Ней был вынужден снова атаковать Ла-Э-Сент, и после ужасающей канонады союзники отошли в поисках лучшего укрытия. Французы приняли это за настоящее отступление и бросили в бой сорок три эскадрона кавалерии. Но на этом рыхлом подъеме лошади могли двигаться только рысью, и их всадники обнаружили, что пехота союзников успела построиться в непробиваемые каре, так что французы были сметены ружейным огнем, а кавалерия союзников оттеснила их вниз по склону. Но теперь в дело вступили французские кирасиры и кавалерия императорской гвардии, а их отступившие товарищи последовали за ними: всего восемьдесят эскадронов. Восемьдесят эскадронов, сэр! Это была самая яростная атака, какую только можно себе представить. Я такого никогда не видел. Но они так и не смогли сломать каре союзной пехоты и тоже отступили вниз по склону. В этот момент – это было примерно без четверти пять, – части Бюлова вступили в бой с силами, посланными против него Наполеоном, и поначалу с некоторым успехом, они заняли Планшенуа: вот, прямо в центре стола, мэм. Однако подошедшие подкрепления выбили их оттуда, и Наполеон приказал Нею взять Ла-Э-Сент, что и произошло, так как удерживавшие его войска израсходовали все боеприпасы. Но герцог, ничуть не обеспокоенный потерей своей ключевой позиции, направил всех, кого мог, на укрепление центра, и к этому времени в сражение вступили еще два прусских корпуса. Не буду вдаваться в подробности, – я уже охрип, а вы умираете от голода, – скажу лишь, что с приближением прусского корпуса Цайтена герцог мог бы перебросить две свежие кавалерийские бригады со своего правого фланга для усиления центра, что было очень важно. Но теперь Наполеон атаковал всеми силами по всему фронту, послав в бой императорскую гвардию. Они сражались с невероятным мужеством, но их было слишком мало. Когда гвардия отступила, пруссаки Цайтена прорвали часть французского фронта, что положило начало разгрому французов. Некоторые батальоны старой гвардии сначала держались, но вскоре и они присоединились к общему отступлению. Я прошу прощения, мэм, – закончил он, обращаясь к Изабель Бармут.