Текст книги "Синий на бизани (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Три бутылки рейнвейна и шесть штук шампанского.

– Принеси-ка нам пару шампанского и мою лучшую писчую бумагу и свежую чернильницу.

– Слушаюсь, сэр, шампанского. И лучшую бумагу. И это, там мистер Хэнсон уже раздевается для схватки с этим тупоголовым мичманом с "Полифема".

– Вы бы хотели посмотреть, Стивен, хотя бы пару раундов?

– Разумеется, а вы мне разъясните какие-нибудь тонкости. Но давайте не будем позволять вину нагреваться, оно и так не очень холодное.

На баке, путем крайне грубого обращения cо стойками, такелажем и снастями, был сооружен сносный ринг. Оба молодых человека сидели в своих углах, прислушиваясь к советам своих старых, покрытых шрамами секундантов. Но вот внезапно, услышав удар колокола, они вскочили, ринулись к воображаемой линии в центре и набросились друг на друга с необычайной свирепостью. Это был финальный бой в легком весе, и каждый стремился выиграть его для своего корабля, – конечно, и для себя тоже, но это было менее очевидно. Мичман с "Полифема", довольно плотный, но неповоротливый юноша, старался бить по ребрам, в грудь и, по возможности, по бокам. Представитель "Сюрприза", более проворный, держался на расстоянии, нанеся несколько очень красивых ударов левой по окровавленному лицу противника. Но в течение трех напряженных раундов он так и не смог ударить соперника в подбородок достаточно сильно, чтобы его голова откинулась назад. Молитвы Джека и Стивена, произнесенные шепотом, и советы, которые они давали вслух, никак не действовали вплоть до пятого раунда, когда боец с "Полифема", ослабив бдительность, попытался избежать коварного удара в нос, дернул головой назад, обнажив горло, и получил жестокий, сбивший дыхание удар, завершивший поединок.

Джек поздравил обоих задыхавшихся, измученных бойцов и наградил победителя маленьким серебряным кубком. Затем стало известно, что "Полифем" сокрушил "Сюрприз" в гребной гонке катеров в акватории порта, и все матросы весело отправились на общий пир (организованный "Сюрпризом"), на котором председательствовал Хардинг, поскольку капитан был поглощен бумажной работой, ведь уже в разгар прилива им нужно было сниматься с якоря.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– И предаем мы тело его морской пучине, – сказал капитан Обри. – дабы превратилось оно во прах, чаем воскресения тела его (когда море отдаст своих мертвецов) и жизни будущего века, когда Господь наш Иисус Христос при Своем пришествии изменит бренные наши тела, да уподобятся они Его славному телу, ибо Его есть сила, с помощью которой Он подчиняет себе все сущее... – и Хардинг, первый лейтенант, едва заметно кивнул внимательно наблюдавшему за ним боцману. Когда все сняли шляпы, доска накренилась, сбросив свою ношу в приближающуюся волну, которая проглотила ее без малейшего всплеска, и тело Генри Вэнтеджа, помощника штурмана, мгновенно затонуло, зашитое в койку с четырьмя ядрами в ногах.

– Я сказал эти слова меньше чем через десять дней после отъезда из Фритауна, – произнес Джек уже в каюте. – и, видит Бог, я говорил их после стольких сражений, но каждый раз они так трогают меня, что в конце я начинаю запинаться. Бедняга Вэнтедж! И это после всего, что ему пришлось пережить в Фуншале.

Стивен налил ему еще кофе.

– Конечно, – сказал он. – и я горевал об этих двух несчастных, измученных желтой лихорадкой мальчишках. До самого конца я надеялся, что мы с Джейкобом сможем их спасти, но этому не суждено было сбыться.

– Не считая действительно кровавых боев, я не припомню, чтобы мичманская каюта несла такие потери. У нас только один помощник штурмана, и сейчас бедный старый мистер Вудбайн едва ли в состоянии нести вахту, – Он задумался, выпил еще кофе и позвонил в колокольчик. – Позовите мистера Хэнсона, – сказал он.

– Есть позвать мистера Хэнсона, – отозвался Киллик, и приказ пронесся по кораблю.

– Сэр? – спросил юноша, который, очевидно, недавно плакал.

– Садитесь, мистер Хэнсон, – сказал Джек. – Некоторое время назад мистер Адамс обратил мое внимание на то, что в корабельных книгах у вас указано необычно большое количество времени в море.

– Да, сэр. Мой дядя был так добр, что занес мое имя в списки "Феникса" и некоторых других кораблей еще до того, как я начал носить штаны.

– Верно. Многие капитаны поступают так же. В результате, несмотря на то, что вы еще довольно молоды, официально вы служите дольше большинства мичманов в каюте. И поскольку вы знаете навигацию лучше многих из них, я собираюсь воспользоваться вашей номинальной выслугой и назначить вас помощником штурмана. Мистер Дэниел старше вас и, возможно, более способный, но, учитывая время, официально проведенное вами в море, его нельзя повысить в должности раньше вас, и я уверен, что он достаточно опытен, чтобы смириться с очевидной несправедливостью, не испытывая к вам неприязни. Вы с ним сможете оказать большую помощь мистеру Вудбайну. Вы займете место бедного мистера Вэнтеджа на второй собачей вахте сегодня.

– Да, сэр. Большое вам спасибо, сэр, – сказал Горацио, выглядя растерянным, сбитым с толку и совсем не счастливым.

– Тогда я вас не задерживаю. А каюте мичманов передайте, что это мой прямой приказ. Вам, возможно, он не по душе, а им точно не понравится, но вы должны будете задать им праздничный обед в последний день месяца. Если вы решите пригласить мичманов с "Рингла", я подарю им по бутылке вина из корабельных запасов: таков обычай, знаете ли, – Когда Горацио ушел, Джек сказал: – Он молодец. Ему это не понравилось, и они тоже будут не в восторге. Но, думаю, ему ничего не грозит, ведь они уже знают, на что он способен. В любом случае, Дэниел этого не позволит, у него солидная репутация среди мичманов, хотя он не так давно на борту.

Это назначение действительно вызвало некоторый ропот в мичманской каюте, но на нижней палубе оно было встречено всеобщим одобрением, поскольку там личная храбрость ценилась даже выше, чем тонкости судовождения, хотя и в них мистер Хэнсон разбирался неплохо.

«Моя дорогая Кристина», писал Стивен на семнадцатой странице длиннейшего письма, которое должно было быть отправлено в Дорсет из Рио-де-Жанейро или на первом встреченном корабле, направлявшемся домой, "я думаю, вам было бы приятно наблюдать за формированием такого дружного и сплоченного сообщества, каким в конечном итоге становится команда корабля, особенно военного, на котором гораздо больше людей, потому что нужно обслуживать орудия, и гораздо более жесткая иерархия. Завязываются удивительно крепкие и продолжительные дружеские отношения, особенно во время очень длительных плаваний; но даже и в таком пока коротком путешествии, как наше, этот процесс очевиден. Юный Хэнсон, о котором я упоминал ранее, как я понял со слов Джека, действительно талантлив в математике, а мистер Дэниел, помощник штурмана, помогает ему в практическом применении математических знаний для определения курса судна и даже, помилуй нас Господи, для определения его точного положения в безбрежном океане. Они стали близкими друзьями, что вряд ли случилось бы на суше, поскольку их происхождение, воспитание и даже манера речи так непохожи. Когда мы были во Фритауне, они были неразлучны: бродили вместе, определяли координаты мысов и холмов, замеряли высоту башен, минаретов, укреплений, приливов и так далее, а также делали промеры глубин. И когда здоровье мистера Вудбайна пошатнулось через две-три недели после отплытия от побережья Гвинеи, они оба были постоянно заняты определением положения судна, – долготы, широты и тому подобного, – на протяжении всего долгого пути при непредсказуемых, изменчивых ветрах, что мучили нас, пока, наконец, мы не поймали благословенный северо-восточный пассат, с которым мы сейчас движемся со скоростью, думаю, десять узлов в час. Теперь они наконец могут перевести дух.

Есть мало вещей, более приятных, чем наблюдать за возникновением естественной, спонтанной симпатии, иногда – даже довольно часто (как в данном случае), – сопровождающейся сходством вкусов, способностей и образования, хотя далеко не всегда подразумевающей равенство в возрасте. И я был бы несказанно рад, если б вы с Бригитой смогли подружиться. Совсем немного внимания с вашей стороны преодолело бы ее робость, и я уверен, вы бы обнаружили, что она очень привязчива, несмотря на то, что старшие девочки не проявляют к ней особой доброты: хотя я лишь выдвигаю предположение, но мне кажется, что они считают ее незваной гостьей. А поскольку дети очень плохо умеют скрывать свои чувства, думаю, что могу сказать, что внимание и доброта их матери к Бригите, несомненно, пробуждают в них ревность, эту самую разрушительную из страстей, которая делает человека глубоко несчастным. Вот, моя дорогая, я слышу безжалостный звон колокола, – ведь нашей жизнью управляют склянки, – который возвещает о начале моего обхода, и если я немедленно не приду, то получу кислые, неодобрительные взгляды, – возможно, не от Амоса Джейкоба, но, несомненно, от Полл Скипинг и ее подруги, от всех пациентов, которые неподвижно лежат в своих койках, намытые, с туго разглаженными простынями, и не исключено, что и от двух корабельных кошек, которые тайно проникли на борт во Фритауне и уже полностью привыкли к суровой морской жизни, малейших изменений в которой они не выносят. Это воспитанные, аккуратные кошки, и они регулярно посещают свои маленькие лотки с золой, расставленные на камбузе суровым, но справедливым коком. А пока прощайте, моя дорогая..."

«Любезный друг, я снова освободился», писал он, вцепившись в письменный стол и стараясь не обращать внимания на ритмичные покачивания фрегата, "и счастлив сообщить вам об очевидном улучшении состояния здоровья штурмана: он съел два обильных блюда, – первое из свежей летучей рыбы, а второе из довольно жирных омаров, – и его потом не стошнило. Это может быть связано с гораздо более ровным ходом судна, его большей скоростью и общей довольной атмосферой на борту, а также свежим (хотя и более теплым) воздухом. Но мне не хотелось бы упоминать ни об одном из этих факторов, поскольку штурман – самый настоящий суеверный моряк, и при этом холерического темперамента, убежденный в своем собственном диагнозе: проказа на начальной стадии, которую может вылечить полный отказ от соли, алкоголя и табака. Жаль, что я не могу передать вам удовольствие от плавания на хорошо снабженном, отлично управляемом военном корабле, идущем под всеми возможными парусами при устойчивом, свежем ветре, дующем в корму с левой стороны, когда его нос (или, полагаю, мне следовало бы сказать, форштевень) отбрасывает красивую струю брызг в подветренную сторону, разрезая ровные волны. На борту царит радостное настроение, а поскольку сегодня день починки одежды, в передней части судна полно матросов, некоторые из которых орудуют ножницами, а другие иглами, нарезая полотно, сшивая куски вместе и мастеря одежду для жаркой погоды с такой удивительной ловкостью. И каждый раз, когда поднимают лаг, все замирают, прислушиваясь к докладу мичмана вахтенному офицеру. «Девять узлов и две сажени, сэр, с вашего позволения», хрипловато произносит низенький мистер Уэллс, у которого, наконец-то ломается голос, и на баке слышные веселые, но сдержанные возгласы удовлетворения, в то время как сообщение о скорости в десять узлов приветствуется таким энергичным топотом по палубе, что вахтенный офицер вынужден просить своего помощника обратить внимание на «это проклятое мычание и топот, как у стада пьяных телок, ищущих быка».

В последовавшей за этим относительной тишине (относительной, потому что прекрасный ровный бриз, звуки плывущего корабля и сам шум моря совершенно не вняли этим словам) Стивен встал из-за стола и неторопливой походкой, даже чем-то напоминавшей настоящего моряка, подошел к гакаборту, оперся на него и стал наблюдать за бесконечным кильватерным следом, тянущимся все дальше и дальше в виде бурлящей, но правильной линии, и за неизменным спутником корабля, который всегда находился где-то поблизости, – самцом голубой акулы, причем довольно крупным. Однако большей частью его мысли были заняты Кристиной, ее западноафриканскими птицами, грацией, искренностью, уникальностью. В то же время другая часть его разума обратилась к звукам скрипки, которую настраивали в каюте прямо под ним, а затем на робкое начало адажио, явно заимствованное из одной из его собственных виолончельных сюит, но сыгранное гораздо более серьезно. Его чувства были противоречивыми: удовольствие от того, что Джек наконец играл, и играл так хорошо, и печаль от того, что его музыка была так непохожа на того Джека Обри, которого он знал, – смелого, жизнерадостного, предприимчивого, с лицом, созданным для смеха или, по крайней мере, для улыбки.

Какая-то тень позади него прервала его размышления, и, обернувшись, он сказал:

– Мистер Вудбайн, я рад видеть вас на ногах. Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, сэр, неплохо. Воздержание, если не доводить его до суеверных крайностей, способно творить чудеса, уж вы мне поверьте. Я полагаю, вы смотрите за той старой акулой?

– Да, штурман. Он не одинок, ни в коем случае, но все время держится прямо под подзором; у него шрам сразу позади спинного плавника, как будто визитная карточка; и хотя я подозреваю, что, по крайней мере, полдюжины его собратьев прячутся в темноте под нашим корпусом, они не показываются и не появятся, если мы не предложим им крови.

– Но скажите, доктор, а как они узнают о крови? Ведь они ее чуют, даже рыбью кровь, я много раз это видел.

– Что ж, как вы знаете, у них есть жабры, и они больше, чем у многих других рыб. Огромное, просто необъятное количество воды поступает в эту здоровенную пасть и выходит наружу через жабры, которые покрыты тканью, мало чем отличающейся от той, которая находится у нас в носу. Наверное, это как раз все и объясняет.

– Ну же, сэр, что вы себе думаете? – воскликнул Киллик. – Обед в кают-компании почти на столе, а вы все еще в старом повседневном наряде. Капитан уже склянку назад был весь начищен до блеска, – еще до того, как взялся за скрипку.

Стивен с неподдельной тревогой заметил, что штурман одет в свой лучший сюртук, отличавшийся от остальных отсутствием жирных пятен.

– Значит, к нам на обед приглашен капитан? – воскликнул он.

– А я вам говорил за завтраком. Сэр, – ответил Киллик, с не очень хорошо скрытой дерзостью в голосе.

– Подумать только, и как я об этом забыл? – сказал Стивен, который, хотя чаще всего ел в капитанской каюте, по должности был членом кают-компании и, следовательно, одним из хозяев на этом мероприятии. Киллик только фыркнул.

– Эй, а ты что удумал? – сердито крикнул он, обращаясь к одному из помощников кока, который, пошатываясь, пришел на корму по качающейся палубе, держа по ведру в каждой руке.

– Дорогу, эй, там, – крикнул помощник кока с не меньшим негодованием. – если не хотите совсем изгадить палубу, – А затем, почтительно обращаясь к доктору Мэтьюрину и протягивая ведро, добавил: – С уважением от кока, сэр.

– На поднимающейся волне! – крикнул штурман, схватив одно ведро и выплеснув его прямо за борт; помощник кока сделал то же самое с другим, не пролив ни капли. Через секунду белый пенящийся след фрегата стал красным, великолепнейшим алым, на тридцать метров за кормой, и в этом кровавого цвета хаосе акулы всплывали на поверхность, иногда показываясь над водой, метались и щелкали зубами в слепой, безумной жадности, а когда выяснилось, что раненой, истекающей кровью добычи не существует, они набросились на большую акулу-вожака, и в бурлящей красной пене длинные, тонкие рыбины, почти в два раза его меньше, разорвали его на куски. Все было кончено меньше, чем за минуту.

– Господи Иисусе, – сказал штурман. – Никогда ничего подобного не видел.

– Идемте, сэр, – повторил совершенно невозмутимый Киллик, дергая Стивена за рукав, а затем довольно резко обратился к штурману: – Мистер Вудбайн, сэр, прошу вас, проводите нас. Я положу сюртук доктора в каюте.

Лейтенанты угощали своего гостя хересом, когда вошел Стивен, чье появление успешно прикрывали Кэндиш, казначей и Джейкоб, и вскоре обед начался со всеми подобающими церемониями.

Хотя Стивен, который сам охотно это признавал, не мог похвастаться мужской красотой и был способен на самые экстравагантные поступки, на самом деле он был воспитан своим дедом-каталонцем, для которого элегантные манеры, владение обоими языками и французским, а также умение ездить верхом и обращаться с пистолетом и шпагой были необходимыми достоинствами. И когда – как, например, сегодня, – Стивен совершал какую-то очень грубую ошибку, он становился угрюмым, молчаливым и подавленным и оживлялся только для того, чтобы сделать необходимое число безобидных замечаний в адрес своих соседей.

Однако тарелка традиционного супа из сушеного гороха и пара бокалов вина улучшили настроение доктора, и когда его, как, очевидно, самого опытного резчика мяса в компании, попросили разделать пару уток, он осознал, что мистер Хардинг, первый лейтенант, все еще говорил о своем составе для чернения реев, великолепном составе его собственного изобретения, который будет бесконечно противостоять ветру, солнцу, брызгам и зловредному влиянию луны, сохраняя свой великолепный блеск аж до второго пришествия. В нем содержалась смола драконова дерева, а также какие-то другие секретные ингредиенты, и его функция заключалась в сохранении и, прежде всего, украшении реев. Действительно хорошо вычерненные, блестящие реи, выровненные брасами и топенантами, чудесным образом дополняли облик любого красивого корабля и придавали ему какой-то волшебный флер, которого не хватало другим судам. Он слышал, что принц Уильям был обязан своим адмиральским званием идеальному порядку, в котором содержал "Пегас", а он чернил свои реи просто по-королевски, – это, конечно, никакой не намек, ха-ха-ха[37]37
  Вильгельм IV (Уильям Генри) (1765-1837), герцог Кларенс, стал королем Великобритании в 1830 году, унаследовав трон после смерти двух старших братьев, не оставивших законных потомков.


[Закрыть]. И раз чернением рей можно было добиться продвижения по службе, то ведь тогда, если добиться в нем совершенства, скорее всего, можно было многого достичь... Он продолжал разглагольствовать о достоинствах своего изобретения и в своем энтузиазме зашел так далеко, что даже ляпнул, что ему не терпится оказаться в полосе штилей, ведь при таком свежем ветре даже грот-рей было не вычернить, брызги состава разлетались бы повсюду, портя палубу.

Лицо Джека приняло серьезное, отрешенное выражение, а Хардинг задолго до этого потерял внимание своей аудитории. Нервно передавая графин, он сказал:

– Прошу прощения, сэр, боюсь, я слишком долго говорил о своем увлечении, а это может быть ужасно скучным для других. Давайте выпьем с вами, сэр.

Стивен в первый раз видел Хардинга таким взволнованным. Видеть этого способного и уважаемого офицера таким было неприятно, и он знал, что такого рода застольные разговоры, такие слишком вольные разглагольствования Джек действительно очень не любил. Тем не менее, из этого случайного, небрежного, полушутливого упоминания о герцоге Кларенсе стало ясно, что Горацио действительно внял предупреждениям о недопустимости любого упоминания о влиятельных связях и никто совершенно не подозревал о его знакомствах, не говоря уже о родственных отношениях. Это высоко подняло юношу в глазах Стивена: как незаконнорожденный, он был хорошо знаком с сильнейшим искушением проболтаться.

За все время, что они вместе служили в море, Джек практически никогда не обсуждал своих офицеров со Стивеном, который, в конце концов, был одним из них. Но в самой кают-компании ситуация была иной, и хотя один или два офицера придерживались в какой-то степени взглядов партии вигов, остальные открыто осудили слова Хардинга о Кларенсе.

– Это правда, – сказал Кэндиш. – что в настоящее время о членах королевской семьи можно сказать не так уж много; но, в конце концов, они сыновья нашего государя; один из них, скорее всего, станет его преемником, и определенная сдержанность, по-видимому, абсолютно необходима.

Но что по-настоящему потрясло и опечалило обитателей нижней палубы (которым об опрометчивом монологе Хардинга очень скоро сообщили прислуживавшие за обедом матросы, ведь они стояли за каждым стулом, и у всех были уши), так это "нетерпение мистера Хардинга оказаться в полосе штилей". Это замечание было воспринято крайне негативно.

– Его разве никогда не крутило и не болтало на корабле с обвисшими парусами, когда неделями ни ветра, ни дождя, кроме того, что льет за десять километров от тебя, и воды так мало, и та зеленая и вонючая, а это проклятое солнце палит так сильно, что смола стекает с такелажа и сочится из рассохшихся швов, черт бы ее побрал?

– Так он спьяну наболтал. А я тебя видел пьяным, Абель Трим, как ты нажирался так, что и слова не мог сказать, в Помпи, в Ротерхайте и в Хакни-Вик[38]38
  Ротерхайт и Хакни-Вик – районы Лондона.


[Закрыть].

– Ну и выпил, подумаешь. Будто ты не напивался, как свинья, Джо Плейс! Я, по крайней мере, не болтал, что мне хочется поскорее попасть в штиль. Так что не пошел бы ты, старый пень.

«Моя дорогая», писал Стивен, "мне нравится думать о том, что вы в Вулкомбе, этом добром старом доме, который я хорошо знаю. Это своего рода хрупкая связь, и не обязательно такая уж хрупкая, поскольку на рассвете мы вполне можем увидеть корабль, который борется c пассатом, возвращаясь домой, и может согласиться доставить наши письма в английский порт. Так что позвольте мне попросить вас сходить в библиотеку и поискать там в словаре Джонсона или Бейли этимологию слова «штиль». Я не могу ее понять. Само явление мне прекрасно известно, поскольку я сам страдал от него, особенно когда на корабле был cыпной тиф[39]39
  Отсылка к роману «Остров запустения».


[Закрыть], но почему оно получило такое название, я не могу сказать. Французы называют полосу штилей «черный горшок», и иногда она бывает довольно мрачной, когда два сходящихся пассата заполняют обширное пространство в районе экватора облаками, мраком, громом и молниями с обоих полушарий, северного и южного. Это огромное пространство, ширина и границы которого меняются год от года, но нам предстоит его пересечь, и ни один моряк в здравом уме никогда не посмеет над этим шутить. Когда мы окажемся в этом злосчастном регионе, я не могу сказать. Но мы, должно быть, уже недалеко от его северной границы, и я спрошу мистера Дэниела об этом".

Он нашел мистера Дэниэла и Горацио Хэнсона в штурманской каюте, которую они обычно занимали теперь, когда мистер Вудбайн гораздо чаще отдыхал внизу, воздерживаясь от еды и всего остального. Они прокладывали курс, что было очень торжественным мероприятием, но тут же бросили свое занятие и вскочили на ноги.

– Мистер Дэниел, – сказал он. – будьте так добры, скажите мне, когда мы можем войти в полосу штилей.

– Ну, сэр, – сказал мистер Дэниел. – мы получили сообщения об очень сильных и устойчивых юго-восточных пассатах, в то время как наши собственные были довольно умеренными. Более того, со вчерашнего дня, с момента последней собачьей вахты, барометр ведет себя очень странно, – Он указал на ряд показаний атмосферного давления, наглядно демонстрировавших хаотичное поведение прибора. – и я не удивлюсь, если завтра мы пересечем северную границу полосы.

– Господи, так скоро? – вскричал Стивен. – Хорошо, что вы мне об этом сообщили. У меня есть несколько чувствительных экземпляров гидроидных, которые нуждаются в защите, ведь иногда море совершенно ровное, как будто на него давит тяжесть воздуха над ним, а иногда, при слабом ветре или полном его отсутствии, оно совсем теряет голову и швыряет вас из стороны в сторону самым причудливым образом.

– О, сэр, – воскликнул Хэнсон. – Как бы хотелось на это посмотреть!

– Мне нужно укрыть свои горшки с гидроидными в трюме. Но я надеюсь, вы дадите мне знать, когда будете уверены, что мы уже совсем близко.

Стивен был уже таким старым морским волком, что скрежет пемзы и швабр по палубе, находившейся прямо над ним, его не побеспокоил; однако вскоре после этого мягкое, но настойчивое прикосновение руки и повторяющееся "Сэр, о, сэр, пожалуйста", в конце концов, заставили его перевернуться на другой бок, причем он издал сердитое рычание. Однако это не помогло. Приподнявшись в койке, он увидел юного Хэнсона с фонарем, освещавшим его радостное лицо и сияющие глаза.

– Сэр, вы просили вам сообщить, когда начнется штилевая полоса. Мы в нее вошли! Около шести склянок на небе одна за другой погасли все звезды, раздались оглушительные раскаты грома и сверкнула молния, ярче, чем в любую ночь Гая Фокса[40]40
  Гай Фокс (1570-1606) – английский дворянин-католик, самый известный участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Якова I в 1605 году.


[Закрыть], и море налетело со всех сторон сразу. На палубе, прямо за кормой синего катера, три совершенно ошарашенных олуши. Скорее идите смотреть, сэр. Когда взойдет солнце, уже будет не так интересно.

Однако с восходом ничего особенно не изменилось, лишь немного большее пространство моря с белыми барашками стало видимым. Солнце действительно взошло, но оно едва ли уменьшило яркость почти непрерывных вспышек молний, даже целых полос из молний, которые проносились над низкими темными облаками, в то время как раскаты грома почти не умолкали.

– Вы видите, какое море, сэр? – крикнул Хэнсон ему на ухо. – Как оно бурлит?

– Оно и светится как будто. Покажите мне, где те олуши.

– Давайте я вас проведу, сэр, – сказал Дэвис, человек опасного нрава, не слишком умный, но чрезвычайно полезный во время абордажных схваток, который при этом был очень привязан к Джеку, Хэнсону и даже, в некоторой, снисходительной, степени, к Стивену.

Вдоль борта были натянуты фалрепы, и его, пошатывающегося, повели к синему катеру. Но олуш там не было. Помощник боцмана, который проверял крепление катера к палубе, сказал:

– Олуши, сэр? Мистер Хардинг их бросил за борт.

– А они полетели?

– Да, совершенно спокойно. Они просто прикидывались, хитрецы этакие.

– А вы знаете, почему он их бросил за борт?

– Так это же бурые олуши, сэр. Такие птицы на корабле приносят одно только несчастье.

– Да? Я этого не знал.

Помощник боцмана хмыкнул, и по этому звуку можно было, помимо всего прочего, понять, что доктор, хотя и был ученым джентльменом, на самом деле не мог отличить ни левый борт от правого, ни правильное от неправильного.

После этого поистине апокалиптического начала в полосе штилей неизбежно настала довольно обычная унылость: ветра не было, над головой нависало низкое серое небо, и жара была поистине невероятной. Тонкие облака, хотя и висели низко, казалось, только усиливали жар солнца, которое светило весь день, превратившись в огромный шар, на который хоть и можно было смотреть, прищурившись, но который так палил, что, как и предвидели все матросы, на священную палубу закапала смола, что привело кошек в неописуемую ярость. Когда корабль трясло, они были тихими, кроткими, ошеломленно прятались по углам, благодарные за любое утешение; но теперь они бродили повсюду, иногда завывая, иногда наступая в жидкую смолу и с воплями отвращения отдергивая лапы, постоянно ища хоть какой-то прохлады, которой нигде было не найти, даже в глубине трюма, среди огромных бочек с водой.

Больше всего кошки жаловались на нехватку свежего воздуха. В жаркую погоду они обычно лежали, развалившись, у нижнего конца виндзейлей, которые проветривали лазарет; но сейчас в нем не было ни пациентов, ни свежего воздуха, и они напрасно его там искали. Паруса корабля безвольно свисали с реев; лаг, когда его поднимали, оставался там, где его бросили, не доходя даже до нулевой отметки, так что после каждого броска слышалось: "Ни узлов, ни саженей, сэр, с вашего позволения", а дым и запахи камбуза висели над палубой до тех пор, пока не приходило время следующего приема пищи.

И все же судно не было полностью неподвижным: слабые, незаметные, часто противоречивые течения, которые гнали пучки водорослей вдоль борта корабля, также поворачивали его, что было почти ощутимо, так что в четыре склянки фрегат смотрел носом на юг, а в шесть – на север. Собачьи вахты, которые в спокойных водах с умеренным климатом обычно сопровождались весельем, танцами и музыкой, теперь были наполнены лишь усталыми вздохами, негромкими перебранками и доходившей до неприличия наготой.

И все же неизменная последовательность ударов колокола, смены вахт, приемов пищи и выдачи грога, смотров и перекличек сохраняла для них определенную связь с реальностью.

– Мистер Хардинг, – сказал Джек, наблюдая, как верхний фонарь фрегата взлетает вверх, становясь все более тусклым и почти исчезая во мраке после брам-стеньги. – ранним утром, когда море, как можно предположить, будет прохладнее всего, давайте возьмем пару запасных марселей, подвесим их как можно выше в середине судна с каждого борта, так, чтобы они возвышались над поверхностью на приличном расстоянии, и наполним их водой, чтобы матросы могли поплескаться в них и немного остыть.

Эти распоряжения были выполнены на следующий день, после завтрака в утреннем сумраке; и пока Хардинг, боцман и парусный мастер еще раз проверяли, что купальня неприступна даже для медуз, которые могут проскользнуть сквозь дыру и ужасно больно ужалить, Стивен сказал:

– Любезный друг, разве вам не хочется поплавать, как обычно? Смотрите, – Он указал матросов вахты левого борта, которые с воплями плескались в воде. – как они хорошо проводят время. Я бы тоже с вами нырнул, и немного поплавал.

– Не в этом море, благодарю вас. Оно не в моем вкусе. Я стоял у кормового окна, когда нашего старого синего товарища разорвали его собратья. Но вы, конечно, ни в чем себя не стесняйте.

– Вижу парус! – крикнул впередсмотрящий. – Парус, румб по правому борту.

И тут же все на палубе увидели три призрачные пирамиды парусов, очень медленно пересекавшие ту линию, которая была бы курсом "Сюрприза", если бы у него был ход. Джек резко повернул штурвал, бросился на нос и крикнул:

– Эй, на корабле! Эй, там! Это что за корабль?

Секунд на пять ответом ему служило молчание, а незнакомое судно скрылось за стелющимся над водой облаком. Потом оттуда донеслось:

– "Делавэр", корабль военно-морского флота США. А вы что за корабль?

– Гидрографическое судно Его Британского Величества "Сюрприз". Прошу вас, приведитесь к ветру как можно скорее. У нас матросы купаются за бортом.

Слабое дуновение, которое лишь немного рассеяло мглу, все же донесло голоса американцев, с их характерным, но приятным акцентом, так отчетливо, как будто они звучали в десяти метрах от них.

– Говорят, что они "Сюрприз". К ветру приведись, Плимптон, да поживее. Говорят, у них матросы купаются за бортом.

Правдивость этого утверждения, произнесенного с некоторой осторожностью, стала очевидна тридцать секунд спустя, когда порыв ветра так резко унес облачную завесу, что освещенная восходящим солнцем вахта правого борта предстала в чем мать родила перед веселящимися матросами "Делавэра", которые выстроились вдоль борта своего красивого фрегата.