Текст книги "Синий на бизани (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Одним на редкость прекрасным утром, далеко к югу от этих мерзких штилей и изнуряющей жары, от которой перехватывало дыхание, «Сюрприз» шел круто к ветру вдоль едва видного американского побережья, и Джек, расхаживая взад-вперед с кусочком тоста в руке, спросил:
– Стивен, вы хотите подняться на марс? При такой мягкой, плавной качке мачты почти не двигаются.
– Вы хотите увидеть Сахарную голову?
– Я буду рад ее увидеть, – впрочем, я уже могу разглядеть ее на поднимающейся волне, – но в этом случае я бы хотел, чтобы она сгинула прочь, потому что сейчас меня более интересует деятельность в порту, приходящие и уходящие суда, верфи, а Сахарная Голова скрывает практически все это. Но мне в любом случае придется послать "Рингл", чтобы договориться о провизии, воде и древесине. Может быть, вы захотите отправиться на нем?
– Нет, что вы. Я готов взобраться на любую вершину, которую вы укажете.
– Мистер Хэнсон, – позвал Джек. – мистер Уэллс, доктор будет подниматься на мачту. Вы будете его руками и ногами, когда и если это будет необходимо.
– Есть, сэр, слушаюсь, – ответили мичманы, и капитан с плавной легкостью сильного, хорошо тренированного тела взобрался по до боли знакомым вантам на грот-марс, где поздоровался с впередсмотрящим и перевел дыхание, поджидая своего друга, которому подъем давался не так легко.
Наконец, появился Стивен, бледный и если не встревоженный, то по-настоящему уставший, за ним последовали его сопровождающие, и все они некоторое время сидели, глядя на материк и шхуну в подзорную трубу капитана.
Джек был прав: мачты действительно не сильно качались. Но, несмотря на это, на следующем этапе, уже не таком комфортном грот-салинге, Джек сказал, что этого будет вполне достаточно. Некоторое время он пристально рассматривал различные отдаленные возвышенности в глубине материка, а затем, взявшись за бакштаг, служивший ему способом быстрого спуска, напомнил молодым людям, что им следует проследить за тем, чтобы доктор благополучно добрался до палубы, когда пожелает вернуться вниз, и исчез.
Приземлившись на палубу с едва слышным стуком, он приказал подать сигнал "Ринглу" подойти на расстояние оклика, а затем, привлеченный запахами завтрака, поспешил в каюту. Вскоре к нему присоединился Стивен, еще более бледный, но с уверенностью человека, ощутившего под ногами сравнительно твердую почву. Киллик угостил его кофе, беконом, сосисками, тостами, и довольно скоро к нему вернулась его обычная невозмутимость и даже жизнерадостность.
– Я очень надеюсь, – сказал Джек. – что доктор Джейкоб будет так добр сопровождать Уильяма в Рио и, так как он говорит по-португальски, незаметно выяснит все, что сможет, о "Кобре". Уильям знает, какие вопросы нужно задать, но гораздо лучше, если это сделает кто-то, кто не будет так явно выглядеть англичанином, – кто-то, скажем, кто был знаком с ней в Валлетте до того, как ее вывели из состава флота, и теперь проявляет к ней естественный интерес.
– Прав ли я, полагая, что в идеале Уильям должен выглядеть просто проходящим мимо офицером, занятым другими морскими делами, а Джейкоб – всего лишь праздным пассажиром, прогуливающимся по докам, чтобы посмотреть на Бразилию, который ничего толком не знает о море, а интересуется им с чисто обывательской точки зрения?
– Вы все великолепно сформулировали, брат мой: как раз об этом я и думал. Еще кофе?
В этот момент Киллик объявил, что мистер Вудбайн хотел бы немедленно или очень скоро встретиться с капитаном; что "Рингл" уже на подходе; и что эти африканские кошки добрались до манго.
– А что они не съели, то понадкусывали, – добавил он с мрачным торжеством.
Срочное дело мистера Вудбайна было связано с некоторым отклонением в работе рулевых крюков, которое было замечено и точно измерено во время штиля. Однако оно было предсказано мистером Сеппингсом при установке нового рудерпоста и могло быть быстро исправлено тремя простыми операциями, четко описанными молодым корабелом в чертеже, который можно было найти в футляре с необходимыми принадлежностями. Следующая встреча была совсем не такой удовлетворительной: Уильям Рид совсем не был уверен, что его объяснения ряда основных вопросов о переоснащении "Кобры" проникли сквозь пелену незнания доктором Джейкобом морской терминологии в английском и тем более португальском. Он очень хорошо понимал, что хочет узнать капитан Обри, но чувствовал, что, кроме пополнения воды и припасов, его экспедиция будет провальной.
– С таким же успехом можно попробовать побриться ножом для масла, – пробормотал он, усаживаясь рядом с мрачным Джейкобом в гичку "Рингла".
С другой стороны, Джейкоб, хотя и был в некоторых отношениях настолько безнадежно глуп, насколько мог представить себе самый предубежденный моряк, был также замечательным рисовальщиком. Это, конечно, было наиболее очевидно в его замечательно точных и выразительных анатомических рисунках; но он прекрасно умел приспосабливаться к масштабу, предмету и характеру изображения, и его рисунки, сделанные в каюте на основе грубых набросков и объединенные с ярким техническим описанием, которое дал Рид, помогли Джеку Обри составить очень четкое представление об обновленной, почти полностью перестроенной "Кобре".
– Сомневаюсь, что я вообще узнал бы ее, сэр, с этими новыми обводами, – Он показал на рисунке Джейкоба. – и я должен отдать доктору справедливость, сказав, что он не смог бы добиться большего успеха, даже если бы был прирожденным моряком. Мой единственный вопрос в том, сможет ли она с этой дополнительной длиной идти так же круто к ветру, как раньше, ведь это ее единственное преимущество. Быстрее – да, но вот круче к ветру? Я не знаю.
– Полагаю, вы правы, – Джек не стал вдаваться в подробности, но тон у него был серьезный, и по мере того, как Уильям Рид продолжал описывать усовершенствованное вооружение "Кобры", включавшее пару длинных, изящных латунных носовых пушек, его лицо, обычно такое жизнерадостное, становилось все более озабоченным.
«Моя дорогая», писал Стивен, "я много лет ходил в море на разных кораблях, но редко видел такое всеобщее чувство озабоченности. Это, конечно, не какое-то очевидное беспокойство, потому что «Сюрприз» – отличное судно, и, как известно всем матросам, оно хорошо снабжено и укомплектовано многочисленной командой опытных моряков, привыкших работать вместе. И все же на борту явно не хватает жизнерадостности, тех обычных шуток, полушутливых оскорблений и безобидных острот, которые так красноречиво свидетельствуют о самых незначительных изменениях в жизни фрегата. И меня чрезвычайно озадачивает, что это явление почти повсеместно. Возможно, оно не присутствует в каюте мичманов и среди небольшой группы юнг, но среди остальной команды такое настроение преобладает. Я впервые заметил его, когда мы стояли в полностью закрытом от солнца устье Ривер-Плейт, отправив тендер через эту обширную и, насколько я мог видеть, лишенную птиц водную гладь в Буэнос-Айрес, чтобы, среди прочего, отвезти вам письмо, в котором я указал на необычайный контраст между вашими африканскими водами, изобилующими как знакомыми, так и невероятно экзотическими видами уток, гусей, змеешеек и водоплавающих птиц, начиная с самых миниатюрных куликов и заканчивая Ardea goliath, и этой удивительно пустынной местностью, населенной, насколько я могу видеть в подзорную трубу, одной линяющей черношейной поганкой. Я всей душой надеюсь, что мое послание найдет вас в Дорсетшире, и я вложил в него больше нежных чувств, чем обычно может уместиться в стандартный сверток из парусины.
Поначалу я связал эту мрачную, неподобающую атмосферу на борту с нашим унылым пребыванием в Ривер-Плейт, и какое-то время я по глупости пытался объяснить это настроение отсутствием живых существ, но, конечно, это оказалось полной чепухой. Как только шхуна к нам присоединится и мы продолжим путь, мы обязательно начнем встречать южных птиц; еще до того, как мы бросили здесь якорь, были замечены несколько поморников с Фолклендских островов, и очень скоро различные виды пингвинов станут обычным явлением.
Нет, я должен найти более рациональное объяснение этому преобладающему унынию. Отчасти оно может быть связано с необычным, неопределенным состоянием перехода из одного времени года в другое, но гораздо больше с общим пониманием того, что нам предстоит плыть в Тихий океан вокруг мыса Горн, а не через Магелланов пролив, который Джек Обри очень не любит, особенно в направлении с востока на запад, где в его дальнем конце требуются маневры, которые исключительно опасны при сильном шторме с запада.
Я думаю, можно с уверенностью сказать, что ни один человек на корабле не имеет такого влияния, как его капитан. И я считаю, что сила этого влияния очень, очень сильно возрастает, когда капитан командует кораблем, его офицерами и командой в течение многих лет, что, конечно же, так и есть в случае с капитаном Обри. Выражение лица, настроение, тон голоса – все это, естественно, замечают окружающие, не из любопытства или сильного личного интереса, а так же, как любой моряк, фермер или рыбак, подверженный влиянию погоды, часто смотрит на небо. Казалось бы, за исключением того, что я его друг, я не особенно подвержен влиянию душевного состояния этого человека, его настроения, и все же я нахожу, что я ему тоже подвержен..."
На этом письмо оборвалось и было начато снова много дней спустя другим пером, обмакнутым в другие чернила, и написано на несколько выцветшем листе бумаги: "Моя дорогая, я не без искреннего сожаления вижу, что так много страниц было безвозвратно утеряно из-за того, что жестокий, внезапный удар разметал листы, которые потом были испорчены вездесущей морской водой, перемешанной со льдом, с невероятной силой хлынувшей в полузатопленную каюту, в то время как бедный «Сюрприз» лежал на боку на одном из бесчисленных, не нанесенных на карты рифов в этой неприступной части света, а я и Полл Скипинг, благослови ее Господь, перевязывали и накладывали шины матросам, пострадавшим от пушки, сорванной с канатов яростным ударом льда. Сейчас фрегат снова идет ровно, скользя под зарифленными марселями вдоль внутренней, подветренной, стороны одного из бесчисленных островов, окаймляющих этот пустынный край южноамериканского континента.
Те страницы, ныне безвозвратно испорченные, были не более чем своего рода дневником, ежедневными размышлениями, которыми мне нравилось делиться с вами, – сообщениями о растущем количестве пингвинов (даже несколько императорских), альбатросов, больших и малых буревестников, тюленей, конечно, и морских львов, и о тех прекрасных, хотя и зловещих существах, касатках, что иногда сбиваются в стаи. Но в них также содержались извинения за то, что я обращался к вам в такой фамильярной манере, которую я оправдывал лишь тем фактом, что, поскольку я не был абсолютно и официально отвергнутым претендентом на вашу руку, такая степень непринужденности могла считаться допустимой (хотя, возможно, заслуживающей порицания и даже неделикатной). А еще в них содержался отрывок, в котором описывалось наше приближение к мысу Одиннадцати Тысяч Девственниц [50] 50
Вероятно, мыс Вирхенес (букв. «Мыс Девственниц»), юго-восточный мыс континентальной Аргентины в Южной Америке.
[Закрыть] , за которым лежало широкое и спокойное устье Магелланова пролива, примерно пятнадцать километров шириной, когда ветер дул в корму с левого борта, но не было необходимости менять паруса или курс. Матросы выстроились вдоль борта и наблюдали за остающимся позади проливом, и у большинства из них лица были такими же серьезными, как у их капитана. Все молчали, и тишину нарушал только размеренный бой колокола.
С тех пор и после того, как мы прошли пролив Ле-Мер [51] 51
Пролив на юге Аргентины в восточной части Огненной Земли, соединяет Атлантический океан и пролив Дрейка.
[Закрыть] , который ведет только из одной части океана в его более опасную часть немного южнее, погода была на редкость плохая, льда было гораздо больше, чем обычно в это время года, а очень сильный ветер забирал намного южнее, чем тот, с которым сталкивается большинство судов, что, конечно, делает льды гораздо более опасными и многочисленными. В основном, это плавучие льдины, большие пластины льда небольшой глубины, с которыми могут справиться наши опытные китобои (а у нас на борту их несколько) и ледовый кранец, установленный на носу; но иногда можно увидеть огромные ледяные горы, и порой, когда небо ясное, они необыкновенно красивы – зеленого, голубого или бирюзового цвета. Наши китобои говорят, что с приближением сезона, особенно с таким преобладающим южным ветром, мы увидим гораздо больше льдов. С чисто эстетической точки зрения, они представляют собой потрясающе красивое зрелище, поскольку эти сильные и постоянные ветры, к тому же имеющие такой длинный разгон, поднимают чудовищные волны, в десятки метров высотой, и когда они разбиваются о еще более высокую ледяную глыбу с огромной, ошеломляющей силой, смотреть на них – одно удовольствие.
И все же их присутствие, а также огромные волны и обычно неблагоприятные ветры вынуждают нас держать как можно дальше к западу, оставляя достаточное расстояние от расположенных с подветренной стороны многочисленных островов. Иногда, после нескольких дней непрерывной и изнурительной борьбы с погодой, мы заходим в защищенную бухту, отдыхаем, ловим рыбу (в основном, треску, очень сочную) и огромных мидий, которые водятся на небольшой глубине.
Сейчас мы находимся как раз в такой бухте, и мы с Джеком Обри поужинали этими деликатесами. Как, я думаю, вы знаете, в юности он был знаком с семьей Байронов. Не знаю, было ли это по родственной линии, но, в любом случае, он лично знал адмирала, которого на флоте называли «Ненастный Джек» [52] 52
Джон Байрон (1723 – 1786) – британский адмирал. Дед знаменитого поэта лорда Джорджа Байрона.
[Закрыть] , восхищался им и часто повторял его анекдоты. Возможно, вы помните, что, когда он был мичманом, адмирал плавал на несчастливом «Вейджере», входившем в эскадру, с которой Энсон совершил свое знаменитое кругосветное плавание. «Вейджер» потерпел крушение у архипелага Чонос [53] 53
В 1741 году британский фрегат «Вейджер» потерпел крушение на пустынном острове у южного побережья Чили. Часть экипажа взбунтовалась против капитана Дэвида Чипа, бросила его и группу лояльных ему членов экипажа на острове и отправилась на баркасе через Магелланов пролив в Рио-де-Жанейро. Большинство мятежников и оставшихся на острове погибли, но выжившие смогли вернуться в Англию. На этих событиях был основан ранний роман О ’ Брайана «Неизвестный берег» (1959), герои которого были своего рода прототипами Обри и Мэтьюрина.
[Закрыть] , и Байрон с несколькими его товарищами по плаванию жили среди индейцев в тех краях, где им пришлось очень тяжело. И он рассказывал, как у того народа женщины, некоторые из которых были очень добры к нему, выполняли практически всю работу. Например, именно они управляли каноэ, – хрупкими суденышками, которые часто опрокидывались, – и мало кто из мужчин умел плавать, в то время как женщины учились этому с детства. И они же ловили рыбу, расставляя сети, а затем отправляя загонять в них рыбу своих собак, маленьких умных гладких собачек, иногда раскрашенных, которые могли нырять и плавать под водой. Они и готовили, и шили ту немногую одежду, которая у них была, но большинство ходили голыми или просто с куском тюленьей шкуры с наветренной стороны. Мужчины в этом племени бродили по берегу, собирая топливо, иногда охотились, но без особого успеха. Однако они также разводили костры – даже когда все вокруг было насквозь мокрым, как оно обычно и бывало, – и подавали сигналы дымом, передавая сообщения на значительное расстояние. Но, моя дорогая, меня уже куда-то понесло, и к тому же пришло время моего обхода. Матросов свистали поднимать якорь, по палубе разносится мерный топот ног, и слышится щелканье рукояток кабестана, натягивающего канат. И я вспоминаю, что мы должны были воспользоваться начинающимся приливом, чтобы перебраться к мысу, от которого можно уже видеть океан, открытое море".
Пробило восемь склянок, и наступило время обычных утренних церемоний, в том числе обхода для Стивена. Сейчас в лазарете было мало пациентов, но у одной из коек, где лежал шведский китобой по имени Бьерн, недавно сломавший три ребра, уже был посетитель – Хэнсон, к чьему отряду принадлежал моряк.
– Вы хорошо поправляетесь, – сказал Стивен тем довольно громким и отчетливым голосом, которым даже самые сообразительные врачи разговаривают с пациентами-иностранцами. – и если мистер Хэнсон позовет кого-нибудь из ваших товарищей, чтобы поддержать вас, вы можете ненадолго подняться на палубу, раз уж качка сейчас почти не чувствуется.
Утренние церемонии также включали в себя завтрак, и пока они ели, Стивен сказал:
– Очень приятно видеть, как молодые люди заботятся о матросах из своих отрядов. С тех пор как эта непогода не давала лазарету скучать, не проходило и дня, чтобы двое или трое из них не приходили поинтересоваться, как идут дела у их товарищей.
– Это был бы ненормальный, чертовски несчастный корабль, если бы они этого не делали, – ответил Джек. – Дела на борту совсем плохи, когда офицеры по-настоящему не заботятся о своих матросах; если бы вы служили на других кораблях, я думаю, вы бы обнаружили, что везде на флоте это обстоит примерно так же.
Стивен был с этим не совсем согласен, но промолчал. Не успел он налить себе следующую чашку кофе, как вошел Хьюэлл, вахтенный офицер, и сказал:
– Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но мы только что вышли из пролива, и, боюсь, ветер здесь очень сильный, а нарастающий прилив мчится, как мельничный ручей, неся эти чертовы... эти опасные огромные глыбы льда.
– Мне жаль это слышать, мистер Хьюэлл, – сказал Джек. – но, если только мы не слишком ошиблись с расчетами, скоро он начнет спадать. Прошу вас, бросьте верп, но держитесь кормой к ветру, чтобы мы могли выйти в пролив, когда захотим. Я сейчас же поднимусь на палубу.
«Моя дорогая», писал Стивен, "я последовал за ними на палубу; мы все еще находились с подветренной стороны от высокого черного утеса по левому борту, и фрегат имел только минимальный ход, но над головой оглушительно ревел ветер, а через проход в открытое море плыли те самые «опасные огромные глыбы льда», о которых упоминал мистер Хьюэлл, – неправильной формы льдины размером со стог сена, предположительно, фрагменты какой-то гигантской ледяной горы, которая со страшной силой обрушилась на внешнюю часть утеса. Мы (но не «Рингл»), возможно, и пережили бы удар одной из них, если бы он пришелся вскользь, но для каноэ, которое пыталось преодолеть прилив в дальней оконечности бухты, – я имею в виду справа от нас, там, где течение сильно било о берег, – казалось, не было никакой надежды.
Некоторое время я не понимал, что происходит, но затем Хэнсон и его матросы быстро объяснили и передали мне подзорную трубу. В каноэ была молодая женщина с куском тюленьей шкуры, переброшенным через плечо, державшая весло обеими руками; на дне каноэ, покрытом сетями, сидело с полдюжины маленьких собачек, а на корме – пожилая женщина, совершенно обнаженная, державшая корзину с рыбой и абсолютно голого младенца. Все они блестели от дождя и летящих брызг, которые едва ли не замерзали прямо в воздухе. Девушка, с необычайным мастерством управлявшая лодкой, снова и снова пыталась провести ее между огромными глыбами льда, часто задевая их и чудом избегая крушения. Мы наблюдали за происходящим с величайшим вниманием и тревогой. Наконец, когда глыбы льда уже надвигались почти непрерывной чередой, она развернула лодку и теперь, двигаясь по течению, которое по кривой пересекало проход в нашу сторону, оказалась в пределах оклика. Капитан Обри предложил бросить ей конец, но она не решилась на это, – полагаю, опасаясь того, что каноэ от рывка перевернется. Бьорн ее окрикнул, и она ответила. Кто-то бросил одеяло прямо в руки пожилой женщине, и все увидели, как она улыбнулась. Каноэ понеслось дальше вдоль берега, а затем уткнулось в покрытый галькой берег, за которым виднелось что-то вроде лачуги, дым от костра и несколько обнаженных мужчин, которые неторопливо спускались вниз за рыбой, собаками и одеялом.
Вскоре после этого, как по мановению волшебной палочки, прилив прекратился. Джек окликнул «Рингл», который был с подветренной стороны от нас, и попросил их осмотреть проход и пролив и доложить о состоянии моря и льда. Затем, подозвав Хэнсона и Бьорна, он пригласил их присоединиться к нам в каюте; там он угостил их кофе и, обращаясь по большей части через Хэнсона, который был не только непосредственным начальником Бьорна, но и привык к его манере говорить, попросил того в общих чертах обрисовать ситуацию. Так что, Бьорн понимает их язык?
Да, сэр, более-менее понимает. Он потерпел крушение, когда плыл на «Ингеборге», судне из Мальме, к западу отсюда, в Проливе Вигвамов. Их корабль сгорел до ватерлинии, и только пятеро человек добрались до берега. Местные были вполне добры, забрали большую часть их вещей, но дали им поесть. Они были помешаны на ножах, ведь у них не было никаких ножей, никакого металла, и они дали ему девушку в обмен на его нож, причем не самый лучший. Через год или два – ведь он потерял счет времени, – он начал понимать их довольно хорошо, они были достаточно хорошими людьми, хоть и не знали, что такое чистота. Их язык назывался тлашкала; нет, на нем не говорили по всем берегам Пролива Вигвамов, совсем нет. Другой народ жил, скажем, километрах в восьмидесяти, и они друг друга совершенно не понимали. Когда два племени встречались, обычно все заканчивалось сражением, и победители забирали все, что могли унести. И вот за тем народом, называемым вона, жило еще другое племя, и так далее по всему Проливу Вигвамов. Некоторые из них были людоедами, а некоторые нет. Но все они передавали своим друзьям сигналы дымом. Наступила пауза, и Бьорн шепотом спросил Хэнсона, знает ли капитан о Проливе Вигвамов.
Хэнсон покраснел, но взял себя в руки и сказал: «Сэр, Бьорн спрашивает, знаете ли вы о Проливе Вигвамов?»
«Попросите его рассказать все, что ему известно».
«Что ж, сэр,» сказал Бьорн, «я не хочу совать нос не в свое дело, но китобои из Мальме и Гетеборга, которые возвращаются домой с промыслов далеко на юге и никуда не спешат, довольно часто им пользуются, особенно когда ветер у мыса Горн дует с юга, вот как сейчас. Пролив Вигвамов – это защищенный проход, но не тот, что сейчас находится к западу от нас, а следующий за ним. Там везде подветренная сторона и, конечно, идешь очень медленно; но он тянется все дальше и дальше километров на двести или даже больше, мимо Кабо-Пилар в Тихий океан. Это дальний конец Магелланова пролива. Конечно, индейцы там свирепые, и для китобойных судов опасно, но военному кораблю бояться нечего».
«Спасибо, мистер Хэнсон,», сказал Джек, вставая. «Спасибо, Бьорн, и я надеюсь, что твои ребра скоро заживут».
«Моя дорогая,» снова писал Стивен довольно неровным почерком, хотя он сам, его стул и письменный стол были так тесно прижаты друг к другу, что только его запястье обладало некоторой свободой, ведь корабль и море, по которому он сейчас плыл, не знали таких условностей, "мы снова в бескрайнем океане, и, используя то, что они почему-то называют попутным ветром, мы направляемся по этим бурным водам куда-то на северо-запад. Конечно, как я, вероятно, уже рассказывал вам на одной из этих бесчисленных, бессвязных и полных невежества страниц, мы уже давно обогнули страшный мыс Горн, и теперь капитан Обри решил, что долг требует от него не терять ни минуты в спокойном плавании по тихим, защищенным прибрежным водам, а идти вперед и только вперед, несмотря на бури, ужасные льды, потрескавшийся рангоут, изношенные канаты, а теперь еще приближающийся голод. Наши запасы, кроме воды, стремительно истощаются.
Эта нехватка уже ощутима в лазарете, где без видимых причин открываются старые раны, наблюдается явная слабость и, возможно, первые признаки цинги. Трое матросов и один юнга умерли от простой, даже ничем не осложненной пневмонии, а состояние бедного старого мистера Вудбайна быстро ухудшается из-за осложнений хронических заболеваний, которые он лечил самостоятельно. Но что может сделать медицина в таких случаях, кроме как облегчить конец, хотя бы не ускоряя его?
А сам – под этим я подразумеваю Джека Обри, ибо он действительно олицетворяет собой корабль, – стал серьезным, суровым, неприступным. Он не спрашивает ничьего мнения, и у меня складывается впечатление, что он точно знает, что делает. Он ведет корабль с такой же решимостью и непоколебимостью, с какой парят в небесах огромные странствующие альбатросы, которые иногда сопровождают нас.
Хотя я уже довольно старый моряк, давно привыкший к службе на флоте и к морю, меня удивляет неизменная сила морских обычаев, традиций и дисциплины. Команда, ослабленная потерями, а теперь и скудным питанием, действительно работает на пределе сил: совершать повороты оверштаг в таких морях и при таких ветрах и в очень, очень холодную погоду чрезвычайно утомительно, а им приходится это делать уже, кажется, бесконечно долгое время. Но все же я не слышу ни жалоб, ни ропота, ни ругани в адрес менее умелых товарищей. От былой веселости, конечно, не осталось и следа, но все на борту проявляют поразительную стойкость, даже немногие юнги и мичманы. Раз или два я слышал, как капитан делал офицерам выговоры, но это происходит очень редко.
Мы с ним, конечно, делим все трапезы, как это всегда и было, но поговорить нам толком не удается. И уже давно мы не беседовали по душам. Я помню только, как он допивая кофе и качая головой, сказал мне, что ближе к концу кладбищенской вахты вдруг вспомнил о подарке с «Делавэра», нескольких бутылках ямайского рома, которые еще не были откупорены и хранились в его личной кладовой. «Люди пойдут на все, чтобы спасти корабль, любой ценой», заметил он, «Но если у них отнять грог, я не поручился бы даже за самых лучших из них». Так что грог, по крайней мере, какое-то время будет выдаваться; и, если я правильно понял разговор в кают-компании, то наши вызывающие крайнее беспокойство запасы, – у нас осталось всего лишь несколько бочонков с едва съедобной солониной, – вероятно, скоро будут пополнены, поскольку мы направляемся или пытаемся направить корабль к небольшой группе островов, обозначенных на трех отдельных картах достаточно близко к тому, что в этих широтах считается побережьем. Потому что, хотя вам, наверное, – так же, как и мне, – трудно в это поверить, сейчас здесь начало антарктической весны, когда весь природный жизненный цикл начинается заново, и мы, таким образом, надеемся сохранить и наши собственные жизни. Свет этого дня постепенно угасает, но в этот вечер не из-за обычных облаков с мелкими снежинками, а из-за мрачного проливного дождя. Итак, моя дорогая, я желаю вам спокойной ночи, да благословит вас Бог".
Несколько дней спустя, в четверг, совершенно вымотанный доктор Мэтьюрин уселся за тот же самый письменный стол, снова машинально посмотрел на свои тщательно вымытые руки и обмакнул перо. «Моя дорогая,» начал он, "возможно, это не более чем народные поверья, но я слышал, как матросы говорили, что мясников не допускают в суд присяжных, поскольку они настолько привыкли к крови, что равнодушны к любому кровопролитию. А я сам, изучая медицину, был хорошо знаком со вскрытием трупов. Конечно, сначала мне пришлось преодолеть определенные колебания, и довольно сильные, но я думал, что полностью победил их. Однако это оказалось не так. Произошедшая вчера и позавчера резня расстроила меня больше, чем я думал, и вызвала у меня ужасное отвращение. Погода исключительно нам благоприятствовала, и мы, то есть «Сюрприз» и «Рингл», направились в защищенную бухту, бросили якорь на глубине примерно двадцати саженей и отправились на шлюпках к берегу сквозь умеренные волны и лед, не представлявшие особых трудностей. Но смерть уже была вокруг нас: прямо рядом с синим катером, в котором я сидел, морской леопард бросился на одного из самых маленьких пингвинов, который взмыл из воды, как маленькая ракета или пробка из бутылки, и приземлился на небольшую льдину. Сам берег – местами скалистый, местами довольно ровный, – представлял собой поразительное зрелище: он был разделен, на разных уровнях для разных животных, на лежбища (как их называют) различных видов пингвинов и тюленей, а в одной особой бухте были огромные морские слоны, у которых огромные самцы, как вы, я уверен, знаете, снабжены огромным мясистым хоботом и, поднимаясь на дыбы, издают адский рев. Над ними, на редкой траве верхней части острова, обитали крачки, три или, может быть, четыре вида альбатросов, буревестники и поморники. В подзорную трубу можно было разглядеть сотни сидящих на гнездах птиц.
Как, по-моему, я уже говорил, некоторые из наших матросов плавали на китобойных судах или охотились на тюленей, и они были совершенно привычны к этой бойне; другие, после первоначальных криков и возбуждения, принялись расчетливо убивать тюленей среднего размера ударами по голове, в то время как те, кто немного умел разделывать мясо, разрезали туши на куски, годные для засолки. Однако и веселье, и беспричинная жестокость вскоре угасли, и я смог предотвратить некоторые ненужные страдания с помощью скальпеля. Это было чрезвычайно кровавая, крайне неприятная работа, которую матросы, по большей части, выполняли в спокойной, будничной манере. Некоторые из юнг и мичманов были ужасно расстроены, а других это в какой-то степени восхитило. По счастливой случайности или, возможно, мне следовало бы сказать, благодаря хорошему управлению запасами, у нас было достаточно соли, так что наш трюм и трюм «Рингла» теперь заполнены бочонками с мясом тюленей и морских львов, таким сочным и питательным, какого только можно пожелать.
Однако я заметил, что, хотя вполне обоснованный страх перед нехваткой провизии в далеком южном море, безусловно, исчез, настроение на корабле было все еще несколько подавленным. Однако оно окончательно улучшилось после грога и обильного ужина из свежих тюленьих стейков. Я был так глуп, что не обратил внимания на соотношение тех, кто был по-настоящему расстроен этой бойней, и тех (в основном, людей из сельской местности, с детства привыкших к таким будничным убийствам животных), кто не принял ее близко к сердцу. Но все же я заметил, поскольку мы были в одной шлюпке, что Хэнсон и его близкий друг Дэниел всеми силами пытались скрыть свое состояние во время наших многочисленных кровавых рейсов туда и обратно, когда поморники кричали прямо у нас над головами".
