Текст книги "Сто дней (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Снова прогремели салютующие батареи, пока эскадра Джека Обри совершала мучительный и опасный выход из гавани Маона, двигаясь короткими галсами по узкому проливу Кала-де-Сан-Эстебан и преодолевая хаотичные порывы южного ветра и самое сильное приливное течение, которое можно встретить в Средиземном море. Теперь это была небольшая эскадра, поскольку «Брисеиду», «Радугу» и «Ганимед» отправили охранять торговлю на востоке, а «Дувр» все еще сопровождал ост-индские суда, возвращавшиеся домой.
"Рингл", шедший впереди, был самым маневренным и быстрым, как и подобает шхуне такого класса, и в этих водах чувствовал себя как дома; то же самое можно сказать и о "Сюрпризе", управлявшемся человеком, который провел на нем лучшую часть своей жизни в море и очень любил его; кроме того, на нем было необычайно много по-настоящему умелых моряков, хорошо знакомых с кораблем и его капитаном. Хотя даже им приходилось непросто, поскольку пролив становился все уже, команды "Приготовиться к повороту!" раздавались все чаще, а недавно прибывшие морские пехотинцы (их было, по крайней мере, по одному в каждом орудийном расчете) чувствовали себя еще более неуверенно: ради соблюдения правил приличия необходимо было отвечать на салюты, которые батареи давали брейд-вымпелу коммодора, и это требовало лихорадочной активности на палубе.
И все же страдания матросов "Сюрприза", хотя и тяжелые и часто вызывавшие недовольное ворчание, не шли ни в какое сравнение с теми, что выпали на долю наскоро собранного экипажа "Помоны", находившейся под командованием неопытного капитана, недовольного жизнью первого лейтенанта и новичка на должности второго, который сейчас был вахтенным офицером. Он не знал ни одного человека на борту, и его путаные приказы часто понимались неправильно, а иногда и совсем не были слышны за раздраженными, нервными криками помощников боцмана, с трудом справлявшихся со своими обязанностями; и все это происходило на неуклюжем, сильно качающемся фрегате, несущем слишком много парусов, которые давили на его носовую часть.
Коммодор и его офицеры наблюдали за происходящим со шканцев, и на их лицах часто появлялось озабоченное выражение, и они качали головами с одним и тем же серьезным видом людей, охваченных дурными предчувствиями. Если бы не невероятные усилия престарелого главного канонира "Помоны" и его помощников, она никогда бы не отдала и десятой части своей доли салютов, и даже с этим корабль едва смог справиться.
– Смогу ли я когда-нибудь использовать ее мощный бортовой залп в Адриатическом море? – пробормотал Джек себе под нос. – Или вообще где-нибудь, если уж на то пошло? Три сотни неуклюжих, безнадежных сухофруктов, ради всего святого... – добавил он, когда "Помона" в самый последний момент едва успела сделать поворот, задев утлегарем безжалостную скалу.
Каким бы невероятным это ни казалось временами, но даже Кала-де-Сан-Эстебан не был бесконечен: сначала "Рингл" обошел мыс и встал в бакштаг, а за ним последовали остальные. И все же, несмотря на то, что, вопреки всей вероятности, ему удалось избежать крушения, молодой капитан Во (очень добросовестный офицер) не расслабился и не поддался, подобно некоторым своим товарищам по кораблю, самовосхвалению.
– Тишина на носу и корме! – крикнул он подобающе громким для случая голосом, и, когда потрясенная команда замолчала, продолжил: – Мистер Бейтс, давайте воспользуемся тем, что орудия уже прогреты, а экраны установлены, и попросим разрешения сделать несколько выстрелов.
К счастью, у мистера Бейтса, чьи таланты мало где могли его зарекомендовать, были очень толковый помощник штурмана и старшина сигнальщиков: вдвоем они вытащили флаги из рундука, составили нужный сигнал и подняли его. Флаги едва успели расправиться на ветру, как другой молодой и сообразительный помощник штурмана, недавно поступивший на корабль Джон Дэниел, прошептал мистеру Хьюэллу, третьему лейтенанту "Сюрприза":
– Прошу прощения, сэр, но "Помона" просит разрешения сделать несколько выстрелов.
Мистер Хьюэлл убедился в этом с помощью подзорной трубы и старшины сигнальщиков, а затем, подойдя к Джеку Обри, снял шляпу и сказал:
– Сэр, если позволите, "Помона" просит разрешения сделать несколько выстрелов.
– Ответить: Сколько вам будет угодно, но с уменьшенными зарядами и позади траверза.
Капитан Во происходил из богатой, щедрой семьи и боялся показаться человеком, который был обязан ранним продвижением по службе своим связям; он хотел, чтобы его корабль был такой же грозной боевой машиной, как и "Сюрприз", и если несколько сотен килограммов пороха могли продвинуть его в этом направлении, он был готов был заплатить за них из своего кармана, тем более что мог пополнить свои запасы на Мальте.
Таким образом, через несколько минут после ответного сигнала коммодора снова началась канонада: сначала одиночные выстрелы из носовых, время от времени рявкала карронада, а затем послышались довольно регулярные бортовые залпы, окутавшие фрегат облаком дыма, – бортовые залпы, которые постепенно становились заметно более выверенными.
Языки пламени и потрясающий грохот стрельбы такого рода почти всегда вселяют бодрость духа, и сам по себе этот шум имел волнующий эффект, а такое волнение имеет некоторое сходство с радостью. И все же, несмотря на оглушительный грохот пушек "Помоны", на борту ее ближайшего соседа, "Сюрприза", не было заметно особой радости.
Даже после обеда (полкилограмма свежей говядины с Менорки на каждого) и восхитительного грога, поданного не только на обед, но и после ужина, общее уныние не рассеялось. Злосчастная оплошность Киллика была всем известна до мельчайших подробностей; о поведении несчастного юнги рассказывали снова и снова, как и об ужасном падении, в результате которого драгоценный рог разбился вдребезги.
На следующий день было почти то же самое, и еще через день, и когда Маон остался уже далеко за кормой, за линией горизонта, даже если смотреть на запад с верхушки грот-мачты. Эскадра держала курс на Мальту, а в правую скулу дул ровный, легкий бриз.
У матросов "Сюрприза" не было причин радоваться, потому что удача покинула корабль вместе со сломанным рогом: ведь чего еще можно было ожидать от сломанного рога, как бы искусно его потом ни склеили? Много раз самые старые матросы бормотали что-то о девственности и непорочности, и эти слова, сопровождаемые меланхоличным покачиванием головы, выражали все, что следовало выразить. На борту "Помоны" тоже было невесело, потому что их новый шкипер показал себя настоящим извергом, заставляя их утром, днем и ночью проводить артиллерийские учения и лишая грога весь расчет орудия из-за малейшей ошибки. Кроме того, некоторые из них были серьезно ранены отдачей или обожжены пороховыми вспышками или орудийными канатами, и их пришлось переправить на флагманский корабль, поскольку у их собственного хирурга так прогрессировал сифилис, что он не решался на серьезные операции, и на борту "Сюрприза" матросы с "Помоны" вскоре тоже узнали, что произошло. Не осталось это секретом и для команды "Рингла": их капитан обедал с коммодором, и гребцы его шлюпки провели вторую половину дня среди своих друзей и двоюродных братьев. Всем было ясно, что удача от них отвернулась.
У офицера, командовавшего королевскими морскими пехотинцами "Сюрприза", капитана Хобдена, был длинноногий, поджарый, слегка прихрамывающий желтоватый пес, Нейсби, чья мать жила в полку конной артиллерии и который был в полном восторге от запаха пороха, даже от того, который слабо доносился с трудившейся над своими орудиями "Помоны". Это было дружелюбное создание, привыкшее к корабельной жизни и очень чистоплотное, хотя и склонное к воровству; но, по крайней мере, этот пес был по-настоящему жизнерадостным животным. Конечно, ему нравились морские пехотинцы, к форме которых он привык, но ему также нравились и моряки; а поскольку капитан Хобден увлекался игрой на немецкой флейте (которую собаки терпеть не могли), в то время как другие его подчиненные проводили свободное время за чисткой мундиров, полировкой оружия и белением ремней, Нейсби очень скоро познакомился с кружком курильщиков на камбузе. В настоящее время это было не очень веселое место, но здесь к нему относились хорошо, и женщины могли угостить его сухарем или даже кусочком сахара; и в любом случае это была хоть какая-то компания.
– Ну, Нейсби, это опять ты, – сказала Полл, когда они были уже далеко-далеко от земли и звезды начали показываться на небе. – По крайней мере, это не ты натворил, – Она протянула ему кусочек сухаря и продолжила: – ...и вот они, доктор и его помощник, или, скорее, два доктора, как я бы сказала, топали ногами в ужасной ярости, как пара бешеных львов, и произносили слова, которые я не буду повторять в такой компании.
В этот момент вошел Киллик с невероятной кипой рубашек в руках, которые он придерживал своим остроконечным подбородком, чтобы проветрить их на камбузе, когда погасят огонь. Он выстирал, выгладил и наплоил (где это было нужно) все рубашки Джека и Стивена, их шейные и носовые платки, жилеты, панталоны и парусиновые брюки, а также начистил все серебро в капитанской каюте до неземного блеска в надежде на прощение; но везде, от большой кормовой каюты до камбуза и даже до самых гальюнов на носу, к нему по-прежнему относились с раздражением и неприязнью, и никто из женщин, ни даже юнги, больше не называли его мистером Килликом.
Но даже в состоянии крайнего отчаяния, которое лишило его аппетита, удовольствия от табака и сна, его болезненное любопытство взяло верх, и теперь он спросил, почему хирурги так ругались.
– Что ж, Киллик, – сказала Полл Скипинг. – Странно, что ты не знаешь, это ведь случилось с твоей так называемой Рукой Судьбы, которая должна была сделать нас всех такими богатыми.
– О, нет, – прошептал Киллик.
– О, да! – воскликнула Полл, вскидывая голову. – Как ты прекрасно знаешь, доктора хранили ее в банке со спиртом двойной очистки, чтобы она оставалась свежей и незапятнанной. И что же произошло? Я тебе скажу, что произошло, раз уж ты спросил. Какой-то проклятый злодей или злодеи отливали спирт и заменяли его водой, так что теперь это просто одна чертова вода и больше ничего, в то время как Рука стала, как бы это сказать, с душком. С тканями все кончено, но, по крайней мере, они разложили ее сушиться и надеются завтра вечером натянуть сухожилия и соединить кости проволокой.
Но их надеждам не суждено было сбыться. Когда в одну из своих немногих свободных минут (учения на "Помоне" оказались на редкость кровопролитными, а у матросов "Сюрприза" обнаружилось неожиданно большое количество фурункулов, тревожно напоминающих багдадскую язву), медики подошли к столику рядом с открытым портом, где они оставили руку сушиться, они не нашли там ничего, кроме очень слабого кровавого следа, деревянной доски для препарирования и отпечатка правой передней лапы большой собаки на обитом тканью стуле.
– Ваш прекрасный подарок совершенно осквернен, он пропал глубоко в пасти этой мерзкой дворняги! Вся наша работа пошла насмарку! – кричали они и с особой яростью проклинали пса на берберском и гэльском языках.
Стивен нашел Хобдена в кают-компании, где тот перебирал пальцами свою злополучную флейту, а два лейтенанта, свободные от вахты, играли в нарды.
– Сэр, – сказал он, побледнев от гнева. – мне нужна ваша собака. Она украла мою заспиртованную руку, и я должен либо вскрыть ее, либо дать сильное рвотное, пока не стало слишком поздно.
– А откуда вы знаете, что это была моя собака? На корабле полно кошек, и они крадут все подряд.
– Пройдите со мной на камбуз, и я вам покажу.
Нейсби действительно был на камбузе, удобно устроившись между женщинами, которые тут же вскочили. Стивен схватил пса, поднял его правую переднюю лапу, покрытую глубокими шрамами, показал ее Хобдену и сказал:
– Вот вам доказательство.
– Ты ведь ничего не воровал, да, Нейсби? – спросил Хобден. Нейсби был умным псом: он мог найти зайца и делать всевозможные вещи, например, считать до восьми и открывать запертую дверь; но лгать он не умел. Прекрасно понимая, в чем его обвиняют, он опустил уши и голову, облизался и полностью признал свою вину.
– Я должен либо вскрыть его и вернуть руку, либо дать ему очень сильное рвотное, а если рвотное не подействует, тогда придется резать.
– Вы сами виноваты, что оставляете ее, где попало, – воскликнул Хобден. – Вы не тронете мою собаку, жестокий ублюдок.
– Вы готовы ответить за свои слова, сэр? – спросил Стивен после короткой паузы, наклонив голову набок.
– Когда вам будет угодно, – ответил Хобден немного громче, чем следовало.
Стивен вышел, улыбаясь. Он застал Сомерса, второго лейтенанта, стоящим на баке и любующимся красотой передних парусов, сверкавших на солнце.
– Мистер Сомерс, – сказал он. – прошу прощения, что прерываю вас, – поистине великолепное зрелище, – но у меня возникли разногласия с капитаном Хобденом, который позволил себе очень подлое оскорбление, причем публично, клянусь Богом, на камбузе, и высказал готовность ответить за свои слова. Могу я просить вас быть моим секундантом?
– Разумеется, мой дорогой Мэтьюрин. Мне очень жаль, что так случилось. Я сейчас же отправлюсь к нему.
– Входите! – крикнул Джек Обри, поднимая глаза от бумаг на столе.
– Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, – сказал Хардинг, первый лейтенант фрегата. – но я должен сообщить вам кое-что неприятное и очень важное, – Он сказал это тихим голосом, и Джек отвел его к рундуку под кормовыми окнами, где он мог говорить абсолютно безопасно, ведь, как он знал из очень долгого опыта, на корабле длиной в сорок метров, набитом двумя сотнями человек, уединение было большой редкостью.
– Итак, сэр, – продолжал Хардинг, которому явно не нравилась роль доносчика. – доктор Мэтьюрин прижал Хобдена, поскольку его собака съела заспиртованную руку, а Хобден, которому сказали, что руку можно извлечь с помощью ножа или рвотного, оскорбил Мэтьюрина. Я говорю вам это только потому, что люди очень расстроены. Не мне вам рассказывать, сэр, что матросы – или, по крайней мере, наши матросы, – суеверны, как кучка старух; они смотрели на этот рог, сэр, как на самый счастливый талисман, и столько же, или даже больше, удачи должна была принести эта Рука Судьбы... вы же знаете об этом, сэр?
– Разумеется, знаю. Спасибо, что вы мне сказали, Хардинг: вы правильно поступили. Прошу вас, передайте Хобдену, что я хочу его видеть сейчас же. И пусть не мешкает с переодеванием.
Минуту спустя он снова крикнул "Войдите", и появился Хобден в рубашке без рукавов и парусиновых брюках.
– Капитан Хобден, – сказал Джек тоном, выражавшим глубочайшее неудовольствие. – я так понимаю, что ваша собака съела заспиртованную руку доктора Мэтьюрина, а когда он поставил вас перед фактом, вы сказали ему несколько оскорбительных слов. Вы должны либо отозвать оскорбление и позволить ему вернуть руку, насколько это будет возможно, либо покинуть этот корабль на Мальте. Я не могу дать вам больше пяти минут на размышление, поскольку мы знаем, как быстро работает пищеварительная система у собак. Но пока вы размышляете, помните вот о чем: сгоряча любой может ляпнуть что-нибудь недостойное, но через некоторое время любой джентльмен, который чего-то стоит, понимает, что должен отказаться от своих слов. Записка с извинениями тоже подойдет, если вы опасаетесь, что слова застрянут у вас в горле, – Хобден пару раз изменился в лице, разрываемый самыми противоречивыми чувствами, и вид у него был ужасно несчастный. – Если вы решите написать записку сейчас, вот перья и бумага, – закончил Джек, кивая на свой стол и стул.
На нижней палубе Джейкоб и Стивен Мэтьюрин какое-то время говорили о приятных моментах вечера, проведенного с мистером Райтом, затачивая свои инструменты на различных камнях при свете кинкета. Когда они закончили обсуждать свое бесстрастное, даже геометрическое прочтение пьесы Локателли, Джейкоб сказал:
– Хотя, боюсь, тогда я был несколько излишне словоохотлив, приводя примеры диалекта зенета и двойных гортанных звуков местного варианта иврита; но, по крайней мере, я не утомлял компанию рассказом о том, что является самым любопытным в Бени-Мзаб – любопытным, но труднообъяснимым в двух словах. Я имею в виду тот факт, что там не только мусульмане являются еретиками-ибадитами, но и многие евреи – каинитами, что, по мнению ортодоксов, столь же неприемлемо.
Стивен задумался, продолжая водить лезвием по камню, а затем сказал:
– Мне ничего неизвестно о каинитах.
– Они ведут свое происхождение от кенитов, которые, в свою очередь, считают брата Авеля Каина своим общим предком; более того, посвященные все еще носят его метку, хотя и тайно, поскольку не хотят, чтобы об этом стало известно всем, ведь против него до их пор существует так много вульгарных предрассудков. Эта общая метка Каина образует между ними самую прочную связь, какую только можно вообразить, намного превосходящую связь между франкмасонами и являющуюся намного более древней.
– Полагаю, вы правы.
– В раннехристианские времена некоторые из них образовали гностическую секту, но те, кто был из Бени-Мзаб, вернулись к древним обычаям, утверждая, что Каин был создан высшей силой, а Авель – низшей, и что он был предком Исава, Кораха и жителей Содома...
– Войдите, – крикнул Стивен.
Наклонившись под балкой, вошел капитан Хобден.
– Извините, что прерываю вас, доктор Мэтьюрин. Я прошу у вас прощения. Вот записка с моими извинениями, – Он протянул письмо. – а вот мой пес.
– Вы очень добры, сэр, – воскликнул Стивен, вскакивая и пожимая ему руку. – Не бойтесь за Нейсби: это очень простая операция, и я ни за что на свете не причинил бы ему вреда.
Из опыта доктор Мэтьюрин знал, что моряки даже больше, чем большинство обычных людей, любили те лекарства, действие которых сразу можно было увидеть и почувствовать на себе, и аптечный шкаф "Сюрприза" была набит сильнодействующими рвотными средствами.
– Надежды мало, – сказал Стивен, вливая дозу в горло послушного Нейсби. – Мы так много времени потеряли, что надеяться вообще не на что.
– С другой стороны, раннее обнаружение животного и последующее очевидное чувство вины вполне могли привести к уменьшению или даже остановке его пищеварительной секреции.
– Держите ведро крепче. Эй, там, отойдите подальше.
Собаку сильно стошнило. Но было действительно уже поздно.
– По крайней мере, мы получили обратно почти все кости, – сказал Стивен, ковыряясь в ведре щипцами. – И они почти не пострадали. Все остальное уже потеряно, но как только кости будут проварены дочиста, мы сможем соединить их проволокой: рука будет еще больше напоминать настоящую кисть, и это успокоит команду. Полл, эй, Полл! Позовите, пожалуйста, пару матросов с швабрами, а я отведу этого беднягу к хозяину.
Соединение костей руки проволокой, проведенное с помощью самых точных сверл, которые нашлись у плотника, было завершено до окончания последней собачьей вахты, и это действительно успокоило команду. Матросы ждали, выстроившись в очередь, чтобы увидеть, как длинные мертвенно-белые пальцы возвышаются над аккуратным узором запястных костей, выложенных в черной блестящей смоле. Все это было закрыто стеклом от кормового фонаря. Каждая группа, посмотрев на нее положенную минуту, спешила вернуться в начало очереди, чтобы увидеть ее снова; и все пришли к единому мнению, что более великолепной Руки Судьбы на свете еще не бывало. Никто не был настолько глуп, чтобы поминать удачу, но у команды "Сюрприза" теперь был очень довольный вид, который выражал гораздо больше, чем любое открытое ликование.
На следующий день во время учебной тревоги они все еще были необычайно оживлены и веселы, несмотря на то, что ветер стихал, заворачивая так сильно к востоку, что к концу учений он мог стать совсем неблагоприятным, а также нес с собой клубы тумана, а иногда и дождь. Но даже настоящий снегопад не охладил бы их пыл и не испортил бы им настроение, и они с победным грохотом выкатывали и возвращали орудия на место.
Затем, как раз перед тем, как барабан отбил конец тревоги и раздался приказ спустить вниз койки, с фор-марса раздался пронзительный крик:
– Эй, на палубе! На палубе! Вижу два судна, четыре градуса на правом траверзе. Идут на юго-восток. Только показался корпус.
– Мистер Дэниел, – позвал Джек помощника штурмана. – Будьте добры, возьмите мою подзорную трубу из каюты и давайте поднимемся на мачту.
К тому времени, как Дэниел с подзорной трубой добрался до него, он уже устроился на фор-салинге; но если коммодор отдувался, то Дэниел, несмотря на недавние тяжелые скитания, сохранил ровное дыхание.
– Вон там, сэр, – крикнул впередсмотрящий, устроившийся рядом на рее. – Прямо за лось-штагом.
И действительно, на мгновение там мелькнуло белое пятно, – возможно, два белых пятна, – а затем низкие облака скрыли их из виду.
– Джо, – спросил коммодор, который знал дозорного с детства. – что ты успел разглядеть?
– Когда я крикнул, сэр, их было видно довольно хорошо. Я бы сказал, это настоящий военный корабль, средних размеров фрегат, – красивый, хотя и иностранный. И, возможно, за ним идет торговое судно. Под незарифленными парусами. Но когда я увидел их снова, они изменили курс, идя против ветра; и я почти уверен, что на фрегате был поднят белый флаг, как будто для переговоров.
Джек кивнул, улыбнувшись: белый флаг, обозначающий либо покорность, либо отсутствие враждебных намерений, либо желание провести переговоры, часто использовался как военная хитрость для проведения разведки, а иногда и чтобы получить тактическое преимущество; в любом случае он не собирался позволять любому потенциальному противнику занять наветренное положение от своей эскадры. И все же, прежде чем он отдал приказы, которые позволили бы избежать столь неприятной ситуации, разрыв в низких облаках и рассеянный лунный свет позволили довольно четко разглядеть два неизвестных судна. Они не несли всех парусов, но все же немного больше, чем "Сюрприз" или "Помона", и они, несомненно, придерживались курса, который вскоре должен был привести их в наветренное положение со всеми вытекающими из него преимуществами – возможностью атаковать или уклоняться от боя по своему усмотрению, а также общим чувством уверенности в своих силах. Он также увидел, хотя и едва заметный, белый квадратный флаг, о котором упоминал Джо Виллетт, но не обратил на него особого внимания, ведь его мысли были заняты тем, чтобы при таких переменчивых ветрах, течениях и недостатках "Помоны" с первыми лучами солнца эскадра оказалась с наветренной стороны от незнакомцев.
Пока он обдумывал возможные варианты, внизу на палубе морские пехотинцы начали отбивать отбой тревоги, койки спустили, и в восемь склянок была произведена смена вахты; все эти действия были выполнены, как полагается, но с совершенно необычной степенью легкомыслия – шутливыми замечаниями, открытым смехом, дурацкими выходками с койками.
Первую вахту нес штурман, мистер Вудбайн. Джек сказал ему, что эскадре следует очень постепенно прибавлять парусов – без признаков беспокойства или спешки, – и постоянно лавировать против ветра, чтобы на рассвете у них наверняка было преимущество. Затем он вызвал "Рингл" и сказал его капитану:
– Уильям, я не собираюсь просить "Помону" подойти на расстояние оклика в этом бурном море, так что вы отправляйтесь к ней, встаньте к ее левой скуле и передайте капитану Во, что на востоке-северо-востоке видны два неизвестных паруса. Вы их видели?
– Да, сэр, мы пару раз могли их разглядеть сквозь эти тучи.
– И что вы увидели?
– Я подумал, что они похожи на фрегаты. Один из них нес белый флаг, как будто для переговоров.
– К черту эти переговоры, Уильям. Эти подлые псы стараются прокрасться в наветренную сторону от нас. Нам стоит сделать то же самое, и будет проклят тот, кто придет последним.
– Аминь, сэр, так тому и быть.
– Так что подойдите к "Помоне" и сообщите им. Это довольно маневренное судно, несмотря на его уродливый, неуклюжий нос. Потом двигайтесь дальше в наветренную сторону и с первыми лучами солнца попробуйте получше их рассмотреть.
"Рингл" наполнил паруса ветром и развернулся. Джек вошел в свою каюту и склонился над картами, прикидывая возможные местные течения в такую погоду и в это время года. Он провел очень хорошее полуденное наблюдение, и оба его хронометра показывали очень близкое время; в этой сырой темноте он не мог надеяться увидеть какое-либо подтверждение, но был достаточно уверен в местоположении корабля, и в любом случае в этой части моря не было ни суровых рифов, ни коварных отмелей. При нынешнем или даже вдвое более сильном бризе у него было достаточно пространства, чтобы маневрировать против потенциального противника до завтрашнего полудня, и его беспокоил только неумелый экипаж "Помоны". Он не хотел пользоваться марсовыми или даже кормовыми фонарями, которые могли бы так легко выдать его передвижения противнику; но для того, чтобы бедняга Во со своей неуклюжей командой не потерял флагманский корабль, он спустил за кормой крепкую, хорошо снаряженную шлюпку, в которой находились Бонден и полдюжины его товарищей, которые должны были направлять путь фрегата рыбацким фонарем, если он собьется с пути.
Закончив с этим, он в последний раз взглянул на доску для исчисления курса и вахтенный журнал, нарисовал карандашом пробный круг на своей карте, указав точное время, вернулся на палубу и приступил к такой знакомой, приятной задаче – вести корабль против ветра, пользуясь каждым, даже самым незначительным изменением волнения моря или бриза. Окруженный отборными матросами, с полуслова понимавшими его приказы и мастерски умеющими выполнять их с максимально возможной скоростью, он набрал такой великолепный ход, что спустя два склянки и с величайшими колебаниями Хардинг, его первый лейтенант, попросил у него прощения и заметил, что "Помона" сильно отстает, в то время как была реальная опасность, что буксируемый за кормой катер может перевернуться.
Его слова вызвали сильное недовольство у всех, кто находился в пределах слышимости, но, оглянувшись, Джек воскликнул:
– Клянусь Богом, вы правы, Хардинг... Мы слишком разогнались.
Он повысил голос и отдал приказы, которые снизили скорость судна, – приказы, которым матросы подчинялись неохотно, с угрюмыми взглядами, но которые, тем не менее, за считанные минуты изменили звук воды вдоль бортов и под рулем, так что он уже не был волнующе настойчивым и превратился в совершенно обыденный шум.
– Прошу прощения, сэр, – сказал Киллик. – но ужин уже можно подавать на стол, когда вам будет угодно.
Стивен уже был в каюте, пытаясь наигрывать полузабытую мелодию пиццикато на запасной скрипке Джека.
– Я слышал ее давным-давно на перекрестке дорог, к северу от Дерри, а может быть, и просто где-то в графстве Донегол[41]41
Графство в провинции Ольстер, Ирландия.
[Закрыть], на таком сборище для музыки, песен и, прежде всего, танцев, которые мы называем «сеилид»; но ближе к концу в ней было такое внезапное затихание, которое я не могу вспомнить.
– Потом вспомните, посреди ночи, – сказал Джек. – Пожалуйста, придвиньте стул и давайте приступим к еде: я просто умираю с голоду.
Они съели огромное количество супа из бычьих хвостов, причем Джек поглощал его так же жадно, как изголодавшийся юнга, затем половину небольшого тунца, пойманного на блесну, а потом почти неизменный поджаренный сыр – формаджио дуро с Минорки, похожий на чеддер, который удивительно хорошо подходил для этого блюда.
– Как приятно бывает насытиться, – заметил Джек, когда все было съедено. Он осушил стакан, бросил салфетку и сказал: – Стивен, вы не собираетесь ложиться? Уже очень поздно. Мы будем всю ночь лавировать против ветра, и ничего интересного не произойдет до самой утренней вахты, когда я надеюсь обнаружить этих хитрых негодяев с подветренной стороны.
Приятно было слышать такие слова, но едва только подали сигнал поднять койки на палубу (в шесть склянок, это было воскресное утро) и послышались звуки, сопровождающие тщательную уборку, как началось что-то очень похожее на сражение: довольно отдаленная поначалу канонада все усиливалась, и вскоре пушки, казалось, ревели уже совсем рядом.
Тем не менее, ничто не нарушало равномерного шарканья швабрами и протирания безукоризненно чистой палубы шканцев до безупречной сухости, не было слышно ни возбужденных криков, ни приказов, и, самое главное, не били боевую тревогу; и когда "Сюрприз" начал стрелять из своих орудий, Стивен начал просыпаться – не без труда, все еще несколько ошеломленный необычайно ярким и цветным сном, в котором он соединял скелет маленького примата, а Кристина Вуд руководила им или выполняла более тонкие работы, – и понял, что это вовсе не сражение, а неторопливый, размеренный и совершенно бесстрастный ответ на салют.
В комнату ворвался молодой джентльмен, встал у койки Стивена и очень пронзительным голосом прокричал:
– Сэр, будьте добры, если вы уже проснулись, капитан просит вас подняться на палубу в форме, – Очевидно, ему было приказано сделать ударение на последних словах, и он сделал это с с такой силой, что его ломающийся голос стал пронзительнее на целую октаву.
Сообщения о требовании надеть форму и принять надлежащий вид также дошли до Киллика, который, открыв дверь, крикнул:
– С вашего позволения, мистер Спунер, мне нужно заняться доктором. Приказ капитана. Нельзя терять ни минуты, а то нам придется туго.
Что он имел в виду, было не совсем ясно, но он вытолкнул юнгу вон и с рвением, сравнимым только с его желанием получить прощение, сорвал со Стивена ночную рубашку, вытер губкой и намылил ему лицо, гладко выбрил, как жениха, надел на него чистые подштанники, батистовую рубашку и парадную форму, шипя при этом и словно успокаивая норовистую лошадь, поправил галстук, надел и пригладил его лучший парик, – причем все это без единого слова в ответ на все более раздраженные расспросы Стивена, но с таким напором, который заставлял повиноваться, – провел его на шканцы и, в последний раз подтолкнув, передал Хардингу у кабестана.
– А, вот и вы, доктор, – крикнул Джек, поворачиваясь к нему от поручня правого борта. – Добрейшего вам утра. Великолепное зрелище, не правда ли?
Щурясь от ярких лучей утреннего солнца, Стивен проследил за тем, куда показывала его рука, и увидел прекрасный фрегат вместе с его меньшим по размеру и более потрепанным спутником, вероятно, двадцатидвухпушечным корветом; на обоих судах был флаг Бурбонов, белый с белым же крестом, и плавно шедший капитанский катер уже преодолел больше половины расстояния между двумя французскими кораблями и "Сюрпризом".
