Текст книги "Бывший - все сложно (СИ)"

Автор книги: Ольга Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Ольга Тимофеева «Бывший. Все сложно»

Глава 1. Бывший. Призрак

– Только не волнуйтесь, Кира Владимировна, – я еще не встаю, но голос воспитательницы сына уже напрягает спину, – Боря засунул голову между прутьями ограды. И застрял… С ним все в порядке. МЧС уже вызвали.

Спокойствие. Главное – спокойствие.

– Возле вашей площадки?

– Да.

– Буду через две минуты.

Ключи. Телефон. Кабинет на замок.

Пока бегу по двору, внутри уже клокочет смесь стыда, тревоги и привычного: "Опять Боря… Конечно, Боря… А сегодня еще и Боря…"

Боря – главный экспериментатор в этом саду. И по совместительству мой сын.

Выбегаю на улицу, к площадке десятой группы.

Узнать, где ЧП, несложно – вся группа уже столпилась у места происшествия.

Помощник воспитателя пытается построить остальных детей, которые по очереди просят: "А можно я тоже голову засуну?"

Борька стоит с торчащей из ограды головой.

Обхожу забор, иду к воспитательнице. Та, вся бледная.

– Кира Владимировна… – воспитательница только кивает в сторону забора.

Следую ее взглядом – и застываю.

Руками, вцепившись, держится за прутья, лицо абсолютно серьезное.

Выражение такое, словно это не он застрял, а он тут на дежурстве – наблюдает за территорией снаружи.

Остальное тело – внутри. Голова – снаружи.

На секунду он похож на шпионский перископ, который по ошибке вынырнул не в океане, а в детском саду.

Я выдыхаю.

Почти комично. Почти привычно. Почти не ору.

– Борь…

– Привет, мам. Ты не волнуйся. Все под контролем.

– Ага. Вижу.

– Я просто проверял теорию. Если голова пролезла вперед – должна пролезть и назад.

– Ну и как?

– Ошибка расчетов. Уши подвели.

Он говорит это так спокойно, как будто не застрял в заборе, а читает сводку новостей.

Сама пробую раздвинуть, ну куда мне…

– Анна Анатольевна, уводите детей в группу. Я останусь и все урегулирую с МЧС.

– Конечно.

Дети строятся, но идут нехотя – всем хочется досмотреть шоу.

Во двор уже заезжает красная машина со спасателями.

Гудок, блеск фар, важность момента – и у меня, если честно, начинает дергаться глаз.

– Вот сейчас тебе дяди спасатели уши и отрежут. А ты – экспериментируй дальше, – бормочу себе под нос, глядя на Борьку, все так же торчащего из забора.

Поспешили воспитатели, конечно. Можно было по-тихому. Я бы позвонила мужу подруги – он бы приехал, вытащил, и все.

Никто бы и не заметил.

А теперь? Теперь пиши объяснительную на вызов, подставь себя и садик, и все ради ушей сына.

Если только договориться…

Из машины выпрыгивают трое, но ко мне идут двое. Уже настраиваюсь объясняться, как узнаю знакомых. Тот самый муж подруги Алексей и его друг Иван.

– Кира, привет.

– Привет, у нас тут проблемка, – показываю рукой на Борьку. – Можете помочь? Засунул голову между прутьями. Назад – никак. Уши мешают. Сам в порядке, но плотник у нас в отпуске, а других мужчин в штате нет. Поэтому вызвали вас.

Иван кивает коротко, профессионально, но тень улыбки проскальзывает. Будто по десять таких Борь в день вытаскивает.

Хорошо, что “свои”, а так бы, наверное, сгорела прямо тут со стыда, что это еще и мой сын.

– Боряяянн! Ты, что ли, застрял? – смеется Алексей и присаживается напротив него.

– Привет, дядь Леш. Я не застрял, уши застряли.

– Все будет хорошо, Кира. Не волнуйся, – успокаивает меня Иван.

И в этом голосе – такая уверенность, будто он не ребенка спасать пришел, а мировой пожар тушить.

– Дядя пожарный, – зовет Борька спокойно и деловито, – я уже пробовал сам – и поворотом, и обратно, и на вдохе. Не работает. Тут нужен специальный инструмент.

Я только прижимаю пальцы к переносице.

Гордиться им? Или сделать вид, что это не мой?

– Раз уже диагностировал – будем доставать аккуратно.

– Тут забор старый, советский еще. Толстые металлические прутья. Руками ничего не смогли сделать, – объясняю, стараясь держать голос ровным.

– Не волнуйтесь. Сейчас освободим. Никита! – Иван оборачивается и машет рукой. – Возьми с собой гидравлику и болгарку. Если что, решим на месте.

Я вздрагиваю.

Имя режет по памяти, будто кто-то вскрыл старую коробку с болью. Мой Никита меня бросил беременную, а потом и вообще погиб.

И это имя теперь всегда звучит как отголосок.

– Мам, – Боря хмурится и говорит чуть тише, отвлекая меня от спасателей и прошлого, – а болгаркой будут резать… забор? Или уши?

Пауза. Тишина.

Кто-то из спасателей прыскает за спиной.

Я только закрываю глаза. Господи. Теперь все, даже посторонние знают, что это мое такое чудо.

– Просто, если уши… Не тратьте на меня наркоз, я потерплю.

– Достаточно будет одно ухо отрезать, боец, – басит рядом один из спасателей.

А я замираю от этого голоса.

– Нет уж, – добавляет Борька с важным видом, – режьте два, пусть будет симметрично, а то мама расстроится.

Грудная клетка будто захлопнулась изнутри.

Сердце на доли секунды будто перестает качать кровь. По венам холодок.

– Нет, пацан, ушей сегодня в списке на демонтаж нет. Только металл.

Этот голос низкий. Своеобразный тембр.

До боли знакомый. До безумия невозможный.

Я не могу повернуться.

Потому что, если это он, значит, я схожу с ума и слышу призраков.

А если это не он, то… я ничего не понимаю.

Глава 2. Сложно. Не упасть в обморок

– Кир, немного придется деформировать решетку.

– Хорошо, – автомате и поворачиваюсь.

Мажу взглядом по широким плечам, чуть заросшему лицу того, кого боялась увидеть.

Мужчина-призрак тоже, на автомате дергает головой, реагируя на мое имя.

Он изменился, но не для меня только.

Тяжелый и прямой взгляд Никиты упирается в меня.

Внутри как будто кто-то нажал на паузу.

Мир медленно сходит с орбиты.

Птицы перестают петь.

Ветер затихает.

Голоса приглушаются.

Как будто все вокруг перестает дышать и жить.

Солнце гаснет. А меня будто утягивает под землю.

Он.

Никита.

Живой.

– Эй, Кир…

– Мама!

Фоном где-то далеко в темноте…

Сначала просто темно. Внутри меня кто-то отключил звук, свет и даже гравитацию.

Потом резко – вспышка. Как будто мне в мозг льют кипяток.

Резкий запах бьет в нос. Такой едкий, как удар.

Я отдергиваю голову, но запах уже внутри.

Горит все.

Нос. Горло. Глаза.

Кажется, даже мысли обжигает.

Судорожно втягиваю воздух, как будто тонула. Уворачиваюсь.

Сердце вроде запускается. Жива.

Распахиваю глаза. Вверху небо. Я лежу на траве.

– Мамочка, со мной все хорошо, ты не переживай. Меня уже спасли, – рядом Боря осторожно гладит меня по голове. – И уши не отрезали.

Я улыбаюсь сквозь головокружение. Он такой серьезный, мой маленький защитник.

– Кир, ты как? – рядом сидит Леша, держит в стороне салфетку с нашатырем.

Запах все еще щиплет нос.

– Нормально, – хриплю, откашливаясь.

– А ты чего рухнула-то? Давление?

Я молчу. Взгляд сам собой снова поднимается на Никиту.

И тут же уходит в сторону. Так и мечется, на Лешу – на Никиту – на Борьку.

Никита у забора, чуть поодаль. Собирает инструменты. Но наблюдает за мной.

Тем взглядом, от которого все внутри ноет.

Теперь уже определенно точно. Это он. И он жив.

Но как?

Алексей следит за моим взглядом, а я не хочу давать лишних поводов.

– Переволновалась, Леш.

Упираясь в землю руками, поднимаюсь.

– Вот так. Потихоньку… – помогает Алексей. – Или ты беременна?

Я захлебываюсь воздухом.

Щека горит от взгляда Никиты.

– Олег знает?

Титов со своим языком…

– Не беременна я, Леш!

Мельком на Никиту.

Там лицо как камень.

– Просто переволновалась!

– Ясно, к врачу лучше все равно. С таким не шутят. Так, мы прутья чуть раздвинули. Металл уже вернули на место. Все в порядке. Теперь даже таракан не пролезет, хотя... кого я обманываю. Ваши дети – они и сквозь бетон найдут проход.

– Лучше бы ты сказал: "Боря не проскочит". Тогда я бы поверила.

Алексей улыбается.

– Да Борька уже в мировом списке объектов, для которых нужен отдельный план эвакуации. Я бы на месте МЧС давно утвердил инструкцию спасения "АнтиБоря".

Смешно, если бы не было грустно.

– Леш, а можно как-то не оформлять этот вызов? А то мне объяснительную писать, что из-за ребенка… а тут вроде как ничего страшного.

– Хорошо, запишем, что на площадке обнаружена треснувшая потенциально опасная ветка над игровой зоной. Мы ее спилили. Все – по инструкции.

– Спасибо.

– Дядя пожарный, – Боря подходит вплотную к Никите, – а можно я вам помогу?

– Ну давай, бери вот это, неси.

– А это что?

– Борь… – пытаюсь его забрать.

– Пусть помогает, Кир, – придерживает за руку Алексей.

– Это гидравлический разжим, – отвечает серьезно Никита. –Инструмент, который работает на давлении.

– Это как домкрат? – Боря важно идет рядом и, запрокив голову, смотрит на Никиту.

– Ну да. Только у домкрата одна задача – вверх. А этот может и вбок, и разжать, и даже сдавить, если надо.

Борька у меня конечно, компанейский парень, но вот эта химия мгновенная между ним и Никитой…

– Эх, если бы у меня была такая штуковина…

– Чтоб ты сделал?

– Я бы поставил между стенами два огнетушителя… и надавил бы этой штукой, чтобы они жахнули! – он аж подпрыгивает. – Пшшшш! Пенная вечеринка была бы.

– Если надумаешь, то спроси меня сначала, как это сделать безопасно, чтобы спасателей не надо было вызывать.

– Хорошо. А вас как зовут?

– Никита.

– Борис, – важно протягивает мелкую ручку.

Ник жмет своей лапищей.

Идут вдвоем к машине, как будто сто лет друг друга знают, а не полчаса.

И ни один из них не догадывается, что они сын и отец.

И не из-за меня. Никита сам отказался от нас, бросив меня беременной.

Глава 3. Сложно. Понять мальчишек

– Дядь Леш, а можно в машине посидеть? – заглядывает в глаза Борька

– Можно.

Я только открываю рот.

– Все нормально, Кир.

Алексей подсаживает Борьку. Я отхожу в сторону. Наблюдаю.

И только вижу движение в мою сторону. Поворачиваю голову.

– Привет, – Никита.

Подходит ближе.

Привет. Просто привет.

Как будто все нормально.

А я… я похоронила его.

Рыдала, пока не пересыхали слезы.

Стирала его запах с подушек.

Забывала номер.

Жила.

Без него.

Он стоит передо мной, как ни в чем не бывало.

Живой. Целый. В форме.

Работает. Дышит.

Может, даже любит кого-то.

А все мои годы боли, бессонницы, всех этих "отпусти", "забудь", "живи" – они теперь что, пыль?

Как будто кто-то взял и сдул.

"Не в счет".

"Неважно".

Зря страдала?

Я все это выкрикиваю ему без слов. Глазами. Молча.

Не знаю, видит ли.

И плевать.

Потому что стоять передо мной так – спокойно, нагло, живым – это предательство само по себе.

– Твой сын? – кивает на Борьку. – Классный парень.

И твой тоже.

Хочется добавить. Но есть но…

– Я на твою могилу цветы три года носила. Так что для меня ты умер. Даже имя твое воскрешать не хочу.

Его глаза мгновенно становятся ледяными и пустыми.

– А ты для меня умерла пять лет назад, когда предала.

Усмехаюсь на выдохе, лишая легкие кислорода.

– Предала? Я. Тебя. Предала? Как, интересно?

– Мы оба знаем, как.

– Я наверное тебя беременная под капельницей предавала, когда лежала с угрозой выкидыша, потому что тебе важней была твоя служба?

– Нет, Кира, дело не в службе, предавала раньше, когда изменяла мне.

– Изменяла? Ты даже знаешь с кем?

– Ну, наверное с тем, чье кольцо носишь на пальце. – Касаюсь пальцем помолвочного кольца. – Тебе лучше знать.

– Надеюсь, больше не увидимся.

Я молча разворачиваюсь и иду за сыном.

– Леш, Вань, спасибо.

Беру за руку Борю, обхожу машину и возвращаюсь в сад.

Не тяну, но он чувствует, что шаг у меня быстрый и злой.

Он посматривает снизу вверх, виновато, но не раскаянно.

– Ты хоть понимаешь, что мне теперь говорить? Весь сад сбежался. Спасатели. Пресс-службу, может, еще вызвать?

– Я же проверял, мам! – могло сработать, могло нет. – Ну это эксперимент!

– Эксперимент?! – останавливаюсь, разворачиваюсь к нему. – Боря, у тебя что, уши – лабораторный материал?

– А знаешь, как Ксюша за меня переживала… Мне кажется, она меня любит.

– Нет, Ксюша выберет себе кого-то более практичного и с ушами.

– Ну мам, один ученый тоже все на себе проверял, – говорит он. – На себе! Потом ему дали премию. По-настоящему.

– И тебе тоже премию надо? – бурчу я и сжимаю кулак. – Ремня тебе не хватает. У Олега попрошу.

– Мам, ой, не надо Олега. С ним экспериментов не сваришь.

– Боря! Хватит нам экспериментов!

Я вздыхаю. Дышу глубоко, чтобы не сорваться.

– Мам, теперь все будет безопасно. Честно.

– В смысле? Теперь безопасно? Не будет больше никаких экспериментов.

– Мам… Мне Никита сказал, что знает, как сделать все безопасно, чтобы спасателей не надо было вызывать.

Никита?! Сказал?! Знает?!

Как магниты, блин, притянулись.

– Нет. Забудь его…

– Эх… был бы у меня такой папка… – бормочет себе под нос. – Мы бы с ним жахнули огнетушителями.

– Чем бы ты жахнул?

– Тебе не понять… женщина.

Глава 4. Бывший. Опять он

– Привет, – Олег наклоняется ко мне и целует в щеку. – Как прошел день?

Я машинально оборачиваюсь на Борю, который сидит сзади.

– Опять что-то отчебучил? – заводит машину Олег.

Вздыхаю, когда отъезжаем от детского сада.

– Боря засунул голову между прутьями, пришлось вызвать МЧС, чтобы его достали.

Олег сжимает мою руку. Помолвочное кольцо, которое подарил мне месяц назад, врезается в кожу.

– Я уже не знаю, как ему объяснять, что можно делать, а что нет. Он что ни сделает, Олег, все не так, как у всех. Как специально.

Тормозим на светофоре и резко оборачивается к Боре.

– Тебе маму не жалко? Она все для тебя делает, старается, а ты так себя ведешь! Тебе нравится маму расстраивать? Она и так работает много. Еще и из-за твоих выходок теперь объяснительные писать!

Боря молчит, сжимает губы.

– У нас зеленый, Олег, – киваю на светофор.

Едем дальше.

– Не ребенок, а наказание какое-то! – бубнит Олег. – Ты когда уже взрослеть будешь, а? – ищет взгляд моего проказника в зеркале заднего вида. – На меня посмотри, – ждет терпеливо. – Я спрашиваю, ты когда маму расстраивать перестанешь?

– Я больше не буду, – сопит Боря.

Если бы это было правдой…

Я уже этих “извини” и “не буду” миллион раз слышала.

Хоть бы кто на него повлиял.

Я украдкой смотрю на Борю. Он не спорит, не защищается. Голову вжимает в плечи и притихает.

– Слушай, у нас в больнице врач есть, детский психиатр. Может, правда, проблема какая. В его возрасте дети должны в машинки играть, мультики смотреть, а не головы в заборы засовывать, как малыши, – снова в зеркало на Борю.

Будто проверяет, слышит он его или нет.

Я не знаю, с одной стороны, хорошо, что он такой любознательный, с другой – я устала. Постоянно в стрессе, что с ним что-то произойдет или он куда-то влезет. Или это накопительный страх, что я боюсь его потерять, как когда-то Никиту.

Мы тормозим возле моего дома.

– Мам, а можно на качели?

– Нет, идем домой. Ты сегодня наказан, – отвечает за меня Олег.

– Олег, подожди, – беру его за руку, – пусть погуляет, я хочу поговорить.

– О чем?

– Наедине.

– Что-то еще случилось?

Киваю.

– Ладно… дуй на качели, – кивает Борьке, – но чтобы там, только сидя, держась руками крепко и никаких выкрутасов и экспериментов.

Борька довольно улыбается и убегает. Уже и забыл, что его ругали десять минут назад. Но также быстро он забывает свои обещания вести себя хорошо.

– Что, Кир?

– Это же ты тогда мне показал похоронку на Никиту.

– Да, – лицо Олега меняется, черты заостряются, губы сжимаются. А что?

– Откуда ты ее взял?

– Так… в почтовом ящике была. Бросили. С документами. А что?

– Никита жив.

– Как – жив?

– Я сама не понимаю, – пожимаю плечами. – У тебя хотела спросить. Может, ты что-то знаешь…

– Да не может быть, – опускает голову и растирает рукой лицо. – Мы же похоронили его.

– Не мы, а ты.

– Ну, в смысле я.

– А кого ты хоронил?

– Гроб был закрытый, Кир. Где ты его видела? Это точно он был?

– Я не знаю, чему я больше была бы рада, что это правда или нет.

– Так может, это не он? – как будто с надеждой спрашивает он.

– Это он. Мы разговаривали. Как с тобой сейчас.

– И что?

– Ничего. Он думает, что я его предала, а я не стала переубеждать.

Олег отводит взгляд, смотрит в сторону качелей, где играют дети. Молчит пару секунд.

– Ну и пусть дальше так думает.

– Я, собственно, тоже хотела тебя об этом попросить. Если вы вдруг встретитесь, не надо ему ничего рассказывать.

– Я с тобой, Кир, помни об этом. И никогда тебя не предам так, как он.

– Я только не понимаю, как так можно хладнокровно сказать всем, что ты умер. Есть же люди, которые по тебе переживают, плачут… я не понимаю.

– Это надо у него спрашивать, но что это даст, кроме очередной боли. Ну что изменится, если ты узнаешь, что он специально это сделал, что не пожалел твоих чувств?

Олег делает шаг ко мне и обнимает.

– Он, он же знал, как ты переживать будешь. Мог тысячу раз приехать или написать, чтобы тебя успокоить.

У него в кармане играет телефон, но Олег сбрасывает.

– Ему не нужен никто, кроме него самого. Ну и очередных звездочек на погонах.

– Может, ты и прав.

– Посмотри на сына, – отпускает меня и разворачивает к качелям, где Боря пока прилежно катается. – Ник бросил ребенка. Еще не родившегося, ради чего? Кто он там уже, капитан? Генерал?

– Не знаю, – снова пожимаю плечами.

– По мне, тебе вообще лучше с ним не общаться и держаться подальше.

Я вздыхаю. У него опять звонок.

– Минуту подожди, отвечу. Да, Пал Палыч, что случилось? Сегодня… Как? Больше никого нет?... Я понял… Ну, хорошо… Скоро буду.

Отключается и убирает телефон.

– Что случилось?

– Вызвали назад. Дежурный врач сегодня сломал ногу на даче. Некого поставить, поеду я.

– Не поужинал же.

– В буфете перекушу. До завтра, любимая, – наклоняется и целует меня в губы. – Я тебя люблю.

– И я тебя.

Олег подмигивает, быстро садится в машину и уезжает.

А я стою и смотрю в никуда. До сих пор не верится ,что Никита жив. Вернулся тогда, когда я собралась замуж за его друга.

Больше пяти лет прошло, как он меня бросил и уехал. Сколько можно ждать? Тем более теперь, когда вроде как дождалась… только теперь не нужно это. Лучше бы я и дальше думала, что он умер.

– Кто не трус – тот прыгает!

Я поворачиваю голову – и даже крикнуть не успеваю.

Боря уже в воздухе.

Спрыгивает с качелей на полном ходу.

Он, конечно, не трус.

Прыжок выходит неуклюжим – нога скользит по траве, Борька приземляется неровно, съезжает вбок, и правым плечом с хрустом врезается в бетонный бордюр у края площадки.

Хлопок тела.

Глухой звук удара.

Тишина.

А потом – короткий, рваный вскрик.

Подрываюсь к нему. Он сидит, сжавшись, почти не дышит.

Рука прижата к груди, лицо белое, как у бумаги.

– Борь… что?

– Мамочка, ты не бойся, мне не больно, – машет головой, а самого аж перекашивает.

– Что случилось? – подбегает Даша, мама Левы.

– Вывих, наверное, хоть бы не перелом.

– Так, все, поехали, я вас отвезу в травмпункт, – Даша уже достает ключи.

В травмпункте полно народу. Запах антисептика, перегретый воздух, пластиковые стулья, которые цепляются к одежде.

Занимаем очередь. Борька хоть и мелкий, но никто особо пропускать не хочет. У всех что-то болит.

Мы с Борей садимся в угол. Сидит молча, прижавшись ко мне, аккуратно держит руку.

Очередь длинная. Кто-то с забинтованной ногой, кто-то – с головой.

Борька старается не ныть. Хотя, может, лучше бы поныл. Глядишь, и разжалобили бы кого.

Дверь резко открывается.

На пороге появляется мужчина в форме МЧС и придерживает дверь. За ним входит другой. Я замечаю, аж сердце снова заходится.

Это Никита, на руках мальчик, мелкий, как Борька, с обожженной тканью на ноге.

– Ребенок с ожогами, только что из пожара. Мы без очереди.

Просто ставит всех в известность и заходит.

Кто-то возмущается, кто-то понимает.

– Мам, а это же тот пожарный, Никита, который меня сегодня спас, да? – Борька заглядывает в глаза и ждет, что я скажу “да”.

– Нет, Борь, ты, наверное, ошибся.

Глава 5. Сложно. Отказать больному ребенку

Проходит минут десять. Тут душно. Пахнет антисептиком, усталостью, потом. Очередь не двигается.

Боря тяжело дышит, говорит, что "почти не больно". Даже предлагает пойти домой, а вдруг как-то само пройдет.

Дверь от врача открывается и выходит Никита. Один, уже без ребенка. Сразу выделяется – высоким ростом, формой, уверенностью.

Я отворачиваюсь, делаю вид, что смотрю в пол и не замечаю его.

Просто жду, когда он пройдет и скрещиваю пальцы, только бы не узнал. С ним я хочу меньше всего сегодня разговаривать. И не только сегодня.

– Никита! – кричит Борька.

Черт!

Поднимаю глаза. Замечает и, резко повернувшись, идет к нам.

– А вы что тут делаете? – присаживается на корточки.

– Сидим.

Ник с меня переводит взгляд на Борю.

– Опять эксперименты? Что с плечом? – кивает сыну туда, где Боря держится.

– Упал… – выдыхает экспериментатор.

– А чего в очереди сидите? – уже мне. – Детей пропускают.

– Никит, тебя ждут там, наверное, – киваю на дверь. – Мы сами разберемся.

Ухмыляется и поднимается. Но, вместо того, что пойти на выход, опять идет к врачу. Открывает дверь резко, почти плечом, говорит что-то вполголоса. Чем поднимает опять шум в коридоре.

– Кир, заходите, – кивает нам с Борей.

Неловко осматриваю очередь, но… будь такое со мной, не пошла бы. Ради сына прикусываю гордость и поднимаюсь.

– А мы тут час сидим!

– Все, понятно… знакомые пожарные – сразу заходи!

– Сейчас все так начнут, да?

Я краснею. Ненавижу эти взгляды. Хочется исчезнуть.

Мне их всех жаль, но… сына тоже.

Никита пропускает и окидывает толпу взглядом.

– Ребенок – это не сломанный палец у взрослого. Он не может терпеть час. Малыш в шоке. Ему больно. Хотите спорить – езжайте в другую больницу. Я мальчишку только что привез из пожара, у него ноги обгорели. Тоже скажете ему ждать?

Все затихают. Ник закрывает за нами дверь.

Я слышу как в соседнем боксе плачет от боли тот мальчик, которого только что привез Никита и хочется простить Борьке все, лишь бы только ему не было больно.

– Так, молодой человек, что случилось? – врач надевает перчатки.

– Здравствуйте, он упал с качелей, – говорю я. – Неудачно. На бетонный бордюр приземлился.

– Как парашютист хотел? – врач осторожно прощупывая Борькино плечо.

– Хотел как с трамплина прыгают, но неудачно приземлился.

За спиной тихий смешок Никиты.

– Понятно… – кивает доктор, снова осторожно ощупывая плечо и грудную клетку. – Предварительно похоже на перелом ключицы. Сейчас сделаем рентген и посмотрим точнее.

У меня холодеет в груди.

– Как перелом? – хриплю, потому что мгновенно все пересыхает в горле.

– Не волнуйтесь. Наложим гипс, а может повязкой отделаемся, месяц походит, все срастется.

– Это что у меня настоящий гипс будет? – распахивает глаза Борька. – Как в “Бриллиантовой руке”?

Я закатываю глаза, стараясь не заплакать. Не представляю егозу-Борю с гипсом.

– Да.

– Борян, – присаживается рядом Никита, – его еще можно использовать, как тайник.

– Да ладно…

Подмигивает ему.

– А снимать можно будет, как терминатор? Руку открутил и прикрутил назад.

– Так нет.

– Так, фамилия, имя, отчество ребенка, – и смотрит на меня.

Я только открываю рот, чтобы попросить Никиту выйти. Персональные данные, все дела. И я просто не хочу, чтобы он что-то знал о Боре.

– Попов Борис, – сын опережает.

– Сколько лет?

– Пять.

– Ну, если терминатор готов, пойдем на рентген. Только аккуратно, без геройства.

Боря поднимается.

Никита сжимает кулак и протягивает Боре. Тот в ответ стучит.

Я не смотрю на него.

– Идемте за мной, – зовет нас медсестра.

Идем по коридорам больницы делать рентген.

Какие-то странные совпадения. Два раза за день встретиться с прошлым. И оба раза спас и помог.

Врач смотрит на снимок. Я держу Борю за здоровую руку, он тихий, будто сдулся. Только глаза чуть блестят – от боли или страха, не пойму.

Никита ушел. И я даже выдохнула. Без него спокойней.

– Перелом ключицы. Левый край, без смещения, – говорит врач. – Слава богу, обошлось без осколков и вывиха. Кость ровно треснула – значит, срастется хорошо.

Я киваю, будто это обычные слова. Хотя внутри все падает куда-то вниз. Поломался мой терминатор.

– Мы наложим фиксирующую повязку – восьмерку, – продолжает врач. – Это такая, что удерживает плечи в раздвинутом положении. Чтоб не срослось криво.

– А гипс?

– Не нужен. Только повязка и покой. Две недели минимум без активной нагрузки. Качели, беготня, падения – исключены. Потом контрольный рентген. Если все хорошо – реабилитация и потихоньку в строй.

Я киваю еще раз.

– А на компьютере можно? – интересуется Борька.

– Можно все, что исключает движения рукой, – улыбается врач. – Хотя это, я понимаю, сложнее всего.

Я молча киваю. Да он и сам все понимает.

Боря сидит на кушетке, слегка сутулится, смирно ждет, пока медсестра распаковывает повязку. Не плачет, не хнычет – держится, как взрослый. Только глаза бегают: на меня, на врача, на потолок.

Когда ему заводят руки за спину и начинают затягивать ту самую "восьмерку", он чуть дергается. – Дыши. Сейчас будет неудобно, но нужно потерпеть.

И он терпит. Сжимает зубы и терпит, но не плачет.

Тонкие лопатки, плечи сдавлены ремнями.

Похож на маленького парашютиста, готового к прыжку с высоты.

– Вот вам заключение, завтра с ним к участковому, вам дадут больничный. Повязку не трогать, спать на спине, руку не поднимать. Через две недели – на контрольный рентген.

Я киваю.

Боря слезает с кушетки осторожно, будто боится развалиться пополам.

Но идет гордо, как будто не повязка, а орден.

Я беру его за здоровую руку.

Проходим мимо все той же очереди. Никиты нет. Я выдыхаю. Хотя при нем они бы так не смотрели осуждающе.

Мы выходим на улицу.

Свежий уже вечерний воздух ударяет в лицо прохладой. Кожа под блузкой покрывается дрожью.

– Сейчас такси вызовем, – бормочу я, доставая телефон одной рукой, другой крепко держу Борю.

На скамейке напротив сидят двое в форме. Один – Никита, второго не знаю. Видимо, коллега. Чуть дальше – пожарная машина.

Он сидит, чуть наклонившись вперед, локти на коленях, руки сцеплены.

Смотрит вперед, будто ждет чего-то. Или кого-то.

Второй что-то говорит ему, но Ник не отвечает.

И я хочу проскочить мимо них незаметно.

– А меня отпустили, – кричит им Боря и пытается поднять руку, – оу.

– Борь, аккуратно.

Незаметно не получится уже.

– Ну что, боец, спасли тебя? – Никита поднимается и идет к нам.

– Да, – храбрится Борька. Как будто уже и не болит у него ничего.

– Я вас ждал, хотел узнать, как вы.

– Нормально, – листаю приложение.

– Садитесь, мы вас подвезем.

– Мы на такси, не надо служебным положением пользоваться, – передергивает от налетевшего ветра. Вроде лето, а вечером прохладно, но я с работы вышла в одной блузке, тепло же было.

Ищу подходящую машину.

– Мам, ну поехали. Ну, пожалуйста.

– Нет, Борь.

– Кира, нам все равно по пути.

– По пути, но не с нами, – натягиваю улыбку Самсонову.

Машин свободных, как назло, нет.

– Мамочка, ну пожалуйста. Я никогда не катался на таких машинах больших.

– Ты сидел в ней.

– А я хочу покататься, ну, мамулечка. Обещаю делать все, что ты скажешь.

– Ты забудешь уже завтра свое обещание.

– Кир, ну правда, поехали. Бесплатно довезем.

– Я лучше заплачу.

Беру Борю за руку и иду к парковке.

– Ну, мам, – конючит Боря, – ну, пожалуйста, – матушка, любимая, ты самая-самая лучшая. Я так тебя люблю. Ну, поедем на пожарной машине. Ну, я все, что хочешь, сделаю…

Отпускает мою руку и опускается на колени.

Прям блин во дворе больницы.

– Боря, встань. Не хватало еще ногу сломать.

– Ну, мамочка…

– Лучшее лекарство – улыбается Ник, – это дать ребенку то, чего он по-настоящему хочет. И смотреть, как он выздоравливает.

Поднимаю взгляд и как примагничивает к нему. Глубокий, темный, как пропасть, в которую скинули все обиды и прошлое.

– Ладно, Борь.

– Ура! – Целует мне на радостях колени Борька и поднимается.

Сегодня просто день позора. Второй парень, что был с Никитой запрыгивает на водительское место и включает фары.

– А можно я спереди поеду? – Боря уже идет к Никите. Я следом.

– Можно. Но маму тогда назад надо будет сажать.

Никита подхватывает Борю на руки и аккуратно несет.

– Мам, сядешь сзади?

– Сяду, – киваю ему. – Аккуратно только, Борь. Уши, руки, осталось еще ноги покалечить!