Текст книги "Волшебная нить (СИ)"
Автор книги: Ольга Тартынская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
Бронский отметил, что Катя от времени до времени опасливо поглядывает за ворота. Натолкнувшись на вопросительный взгляд Левушки, она смущенно улыбнулась.
– Вас что-то тревожит? – тихонько спросил юноша.
Катя посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. Бронский предположил, что девушка отчего-то боится возвращения хозяина. Однако едва на аллее показался возок Игнатия Ильича, вслед за которым тянулись экипажи гостей, Катя вместе с детьми радостно приветствовала их. Гости с интересом разглядывали наряженную елку, в то время как Давыдов слушал бойкий рассказ Наташи о немецком обычае и кивал вполне одобрительно.
– Однако ж гости на пороге, встречай, душенька, – распорядился он после.
– Ах, а мы еще не одеты к празднику! – спохватилась Наташа.
Как скоро они вошли в дом, Бронского представили гостям, среди которых оказались его знакомые и дальние соседи Волковские. Наталья Львовна тотчас подвела к нему своих дочерей Мими и Зизи. Это были бесцветные перезрелые девы, отчаявшиеся выйти замуж, вечно понукаемые маменькой и оставленные без внимания равнодушным отцом. Левушке мнилось, он помнит их с детства уже девушками, посему он полагал, что не входит в разряд женихов. Однако Наталья Львовна, верно, была другого мнения. Она настойчиво просила Бронского взять на себя попечение о девицах, покуда они гостят здесь. Ему ничего не оставалось, как уступить просьбам хлопотливой матери. Это весьма ограничивало его действия и весьма удручало. Левушка предполагал этот день посвятить Кате. Теперь же он вынужден был всюду следовать за Мими и Зизи, без желания развлекать их, занимать всякой чепухой.
Бронский видел, как глава этого несносного семейства Волковских, потертый ловелас, прежде бывший художником, увивается вокруг Кати, решительно покоренный ее небесной красотой. Слава Создателю, Катя и Наташа вынуждены были заняться размещением гостей и переодеванием к празднику. Юрий Петрович остался в одиночестве и отчаянно заскучал, что не без злорадства отметил юный Лев. Да, Бронский с удивлением обнаружил в себе мелкие чувства, и это опять было связано с ней, Катей. Теперь он желал, чтобы никто не смел требовать от нее внимания, ни один мужчина не должен был приближаться к Кате сверх дозволенного приличием. О, как мучительны были эти ощущения!
– Леон, расскажите нам о Петербурге, – жеманно попросила Мими, переглядываясь с сестрой. – Верно, там страсть как увлекательно все: и балы, и театры?
– Вы не бывали в столице? – учтиво спросил Бронский, хотя не имел охоты живописать приманки столичной жизни.
– Увы, никогда! – вполне искренне вздохнула Зизи.
Лев взглянул на них, унылых, некрасивых, и жалость шевельнулась в его сердце. Он присел на диванчик напротив девиц, расположившихся на канапе посреди гостиной, и занял их повествованием о жизни большого света. Основным содержанием его рассказа были светские сплетни, слышанные им у графини Забельской. Однако сколь бы ни была его речь остроумна и весела, все существо Льва Сергеевича томилось ожиданием возвращения Кати. Она одна составляла вселенную для юного Бронского.
13.
Катя оказалась в затруднительном положении. Она стояла перед ворохом нарядных платьев, которые Наташа предложила ей примерить, и никак не решалась сделать это. Подруга не хотела слышать о том, что ей, Кате, неловко надевать чужое, да и к чему.
– Ну, Катя, душенька, ты только примерь! – уговаривала она. – Мы посмотрим, каково будет.
Девушке ничего не оставалось, как подчиниться воле подружки. Теперь опять незадача: что же выбрать? Наташины наряды были выписаны из Санкт-Петербурга, шились по ее меркам, по модным парижским картинкам. Катя несмело касалась дорогих кружев, тюля, атласных лент, легкого газа и никак не могла решиться примерить на себе эту роскошь. К тому же платья могли и не подойти, ведь Наташа несколько иного сложения, чем Катя. И росту поболее и в талии пошире.
Катя поделилась сомнениями с подругой, которая ворвалась вновь с ревизией и обнаружила, что дело не стронулось с мертвой точки.
– Что пользы рассуждать! – гневалась Наташа. – Примерь, и посмотрим.
С ее помощью Катя облачилась в чудесное розовое платье из шелка с открытыми плечами и глубоким декольте. Наташа утянула шнуровку сколь было возможно, но все же в талии платье оставалось свободно на тоненькой Кате.
– О, нет! – воскликнула девушка, оглядывая себя в зеркале. – Я все равно что раздетая.
И подлинно, на ее покатых плечах платье едва держалось, нежная белая грудь обнажалась чересчур дерзко. Наташа оглядела бедняжку с ног до головы и изрекла:
– Нет, не годится. Возьми вот это! – она вынула из вороха нарядов что-то белое, газовое, невесомое.
Незаметно для себя Катя вошла в азарт.
То, как она всякий раз преображалась в новом платье, веселило и радовало девушку. Она видела себя сказочной героиней, по воле доброй феи из замарашки превратившейся в принцессу.
– Вот! – победно возвестила Наташа, когда Катя облачилась в последний из нарядов. – Это оно! Будто на тебя сшитое!
Она походила вокруг Кати, не давая ей взглянуть на себя в зеркало и поправляя складки и ленты.
– Немудрено, что именно это платье подошло тебе. Как я забыла? Оно прислано мне по ошибке, недосуг было с ним разбираться. Вот и кстати пришлось! – Наконец, она сжалилась над подругой и подвела ее к зеркалу: – Смотри!
Катя не поверила своим глазам. Из зеркала на нее смотрело прелестное эфемерное создание, облаченное в нечто воздушное, полупрозрачное, светлое, к чему дополнением служили высокие белые перчатки и букетик искусственных цветов. Наташа удовлетворенно хлопнула в ладоши:
– Ужас как хорошо! Дарю!
– Как можно? – силилась возразить Катя, но душа ее пела от радости. Ведь теперь она покажется Левушке во всем этом великолепии! Кате не терпелось увидеть, какое впечатление она произведет на юношу, внезапно преобразившись.
– Однако теперь сними! – распорядилась вдруг Наташа. – Наряд твой более к вечернему балу годится, а теперь, с детьми плясать, надобно что попроще сыскать.
К великому разочарованию Кати, пришлось ей снять на время чудесное платье и переодеться в свое обыденное. Затем девицы отправились в комнату Наташи, порылись в сундуках, комодах и нашли легкую нарядную косынку, которой украсили скромное платьице Кати. Добавили еще цветы и светлые перчатки, получилось вовсе недурно.
– А как же ты, Наташа? – опомнилась вдруг Катя и всплеснула руками. – Ты-то вовсе не одета!
Наташу давно уже дожидалась прислуга – требовались ее указания по устройству праздничного зала, где готовилось торжество. Малышей наряжала мадемуазель, об обеде хлопотал сам Игнатий Ильич, но многое оставалось на попечение Наташи.
– Полно, успею! – отмахнулась Наташа и взялась обряжаться в красивое розовое платье, которое не подошло Кате.
Еще требовалось убрать волосы, и Наташа кликнула горничную. Катя не пожелала что-то менять в своей прическе. Куда при таком платье?
И вот, наконец, они обе готовы были спуститься в роскошную залу и занять гостей. Детским балом дирижировал учитель танцев мсье Мишо. Маленький, носатый, подвижный, он не ходил, а летал по зале, раздавая последние указания оркестру и детям. Казалось, он переживал за своих питомцев и решительно гордился ими.
С хор грянула музыка. Оркестр играл любимый двором полонез из оперы М. Глинки "Жизнь за царя". Краснеющая от важности момента, Соня шла в первой паре со столь же юным, как она, кузеном. За ними следовала детвора помельче, все исполненные старательности и выделывающие нужные па ученически неловко, но верно
Старшие барышни снисходительно взирали на происходящее и терпеливо ждали своей очереди.
14.
Катя терзалась недоумением и ревностью. Едва войдя в залу, она тотчас увидела Бронского в окружении девиц. Те, конечно, были нарядны и изысканно причесаны. Бронский оглянулся. Их взгляды встретились, и Катя почувствовала, как теплая волна омыла ее сердце. Глаза юноши лучились подлинной радостью и восторгом. Девушка забыла о своем неказистом наряде.
Лев же Сергеевич был одет в тонкий ручевский фрак, то есть сшитый модным петербургским портным Ручем, о чем Катя, конечно, не могла знать. Белоснежные перчатки и галстук выгодно дополняли облик юного франта.
Вопреки ожиданиям Кати, Бронский улыбнулся ей, но не подошел, а продолжал занимать окруживших его девиц веселой болтовней. Ничего не понимая, Катя чуть не плакала. Она желала лишь одного: чтобы Бронский был рядом! Отчего, отчего он не идет к Кате, а развлекает этих несносных глупых кокеток? Оттого что она бедно и не по моде одета, а они нарядны?
Но с чего она взяла, что они непременно глупые? Однако девушке виделось все именно так. От Наташи не ускользнули внутренние борения подруги, и она шепнула:
– Волковские теперь не отстанут от Левушки, я их знаю. Надобно спасать несчастного.
Под благовидным предлогом Наташа отозвала Бронского и, взяв его под руку, увела от разочарованных девиц. Они прошлись вдоль залы и, к немалому удивлению Кати, Левушка вернулся на прежнее место. Наташа мелькнула там, сям, а при первых звуках вальса ее ангажировал тот самый юный кузен, который только что танцевал с Соней. Катя оставалась одна среди малознакомых старушек и старичков, любующихся детьми.
Глядя перед собой, бедняжка кусала губы, чтобы не расплакаться, но коварные слезы набежали на глаза, и девушка боялась сморгнуть их. Силясь не смотреть в сторону Бронского, она все же заметила, как тот предложил руку одной из Волковских и повел ее танцевать. "Доколе будет длиться эта пытка? Зачем, зачем я не уехала домой, к маменьке, она одна скучает, верно?" – проносилось в голове бедной Кати. Как назло, и Наташа не шла, не спросить было, что сказал ей Бронский. Сама того не желая, Катя залюбовалась танцующим юношей, невольно подмечая отточенность и упругость движений, их свободную грацию. Вальс сменился контрадансом, затем котильоном, а она все стояла у стены и терзалась муками ревности и разочарования. Бронский же более не танцевал, но продолжал развлекать своих собеседниц.
Мсье Мишо объявил о небольшом представлении с пением и танцами, которое подготовили дети. Толпа умиленных зрителей рассеялась по зале, дамы – занимая стулья, кавалеры – места возле них. Катю стеснили в дальний угол, откуда она не могла видеть Левушку, да и представление тоже, разве только встав на стул. Несносная Наташа вовсе забыла о подруге в волнениях за сестричек и братца. К тому же ей пришлось играть роль декорации: придерживать картонный куст.
Учитель танцев представил идиллическую картинку с пастушком и пастушкой. Маленький Сашура-пастушок играл на флейте, а девочки в пышных белых юбочках исполняли танец овечек. После появилась пастушка. Это была Соня. Она успела переодеться в хорошенький костюм, состоявший из широкополой соломенной шляпки с живыми цветами, корсажика и пышной юбочки с фартучком. На руке пастушки висела небольшая корзинка, наполненная также живыми цветами. Соня спела французскую народную песенку и весьма искусно станцевала изящный танец. Завершилось действо хороводом дриад – детей в зеленых хитонах и с ветками можжевельника в руках.
Зрители нещадно хлопали в ладоши. Игнатий Ильич прослезился и велел раздать артистам приготовленные заранее сладости и фрукты. Детский бал окончился. Явился дворецкий с салфеткой под мышкой и громко возвестил, что кушанье подано.
Катя еще надеялась, что Бронский поведет ее к столу. Процессию возглавлял Игнатий Ильич, сопровождающий престарелую родственницу. Наташа шла в паре с каким-то чиновным господином. А Бронский... Левушка опять возле несносной Мими! Или Зизи. Вконец обиженная, Катя машинально подчинилась Волковскому-отцу, который любезно подставил ей локоть.
Они вошли в роскошную, сиявшую огнями столовую. Потолок ее был расписан цветами и плодами разного рода. По стенам расставлены бронзовые канделябры, резные буфеты и горки. По углам обширного помещения красовались на пьедесталах вазы с цветами. Посредине длинного стола сверкало зеркальное плато, по старинке уставленное фарфоровыми куколками в виде маркизов с собачками, пастушек в фижмах с овечками у ног, китайцев с зонтиками. Помимо прочего стол украшали многочисленные вазы с цветами и фруктами.
Наташа указала подруге место рядом с собой. По другую руку от Кати оказался все тот же юный кузен, вовсе мальчик, не представлявший для Кати никакого интереса. Перекрестившись, все наконец уселись. По счастливой случайности место Бронского оказалось напротив. Однако он вновь был окружен этими несносными Волковскими!
Катя сердилась и страдала. Она решила примерно наказать Левушку за обидное пренебрежение. Покуда длился обед, она намеренно не поднимала глаз от тарелки, хотя чувствовала почти осязаемо, как визави прожигает ее взглядом. Наташа оживленно беседовала с соседом, Юрием Петровичем Волковским. В разговоре они оба поглядывали в сторону Кати, и это ее раздражало. От времени до времени Наташа обращалась к подруге и, лукаво улыбаясь, задавала неизменный вопрос:
– Хорошо ли тебе, Катя?
При этом почему-то стреляла глазами в сидящего напротив кавалера. Катя сердилась еще более и не отвечала на глупый вопрос. Она почти не чувствовала вкуса кушаний и не оценила стараний искуснейшего повара Давыдовых. А тут было чем насладиться: отменная стерлядь, гусь с груздями, икра, суп с крохотными воздушными пирожками, изысканные паштеты и прочая!
Катя все досадовала, что не может тотчас поговорить с Наташей и выспросить ее о Бронском. Однажды она нечаянно поймала его взгляд и прочла в нем мольбу, но была непреклонна. Музыка, доносившаяся из боскетной, и гул голосов мешали беседовать через стол, и это спасало юную особу. Заговори с ней Левушка, она тотчас ответила бы, забыв об обиде. Отчего, отчего он не с ней танцевал, не с ней и теперь? За что мучает ее, зная, как стремится она быть рядом с ним?
Однако и эта пытка подошла к концу. Игнатий Ильич распорядился проводить гостей в отведенные им покои для отдыха перед вечерним балом и долгой праздничной ночью. Катя обрадовалась возможности поскорее укрыться в своей светелке. Наташа хлопотала, исполняя роль хозяйки, и это на руку. Можно посидеть в тишине, перевести дух.
Что если уехать домой, подумала Катя. Нет, не удастся. Ведь поначалу надобно найти давыдовского кучера, велеть ему запрягать лошадей. Поднимется суматоха... Да и как объяснить хозяину и подруге, отчего в разгар праздника девушка ни с того ни с сего бежит с бала? Катя не желала себе признаваться, что уже ищет причины остаться. Незримая нить не отпускала ее.
Войдя в комнату, девица не стала звать Настю, сама зажгла свечу. На кресле лежало подаренное ей платье. Катя ласково пригладила ленты, расправила оборки, любуясь нежнейшими переливами ткани. Поставив свечу на туалетный столик, она сделала несколько танцевальных па, покружилась на месте, воображая себя уже наряженной. И тут в дверь постучали.
Девушка вздрогнула от неожиданности, словно застигнутая на чем-то постыдном, и негромко произнесла:
– Войдите.
Она полагала увидеть Настю или Наташу. (Впрочем, нет, не Наташу – та врывалась без стука, не имея терпения ждать ответа.) Тем сильнее было изумление Кати – на пороге стоял Бронский. Юноша огляделся по сторонам и закрыл за собою дверь.
Они молча смотрели друг на друга. Наконец, Катя обрела дар речи:
– Как вы нашли меня?
– Я шел следом, – ответил Бронский и взял ее за руку. – Мне столько хочется сказать вам!
– Я рискую, принимая вас наедине! – отнимая руку, упрекнула Катя. – Уходите, нельзя вам тут!
– Отчего вы не позволите мне объясниться! – отчаянно вопрошал Бронский, но девушка нетерпеливо топнула ногой:
– Идите же!
Левушка колебался, умоляюще взирая на нее. Полумрак, царивший в комнате, скрыл румянец, вспыхнувший на щеках Кати. Еще немного – и она простила бы все негодному ловеласу!
– Обещайте мне мазурку! – прошептал Бронский, и Катя поспешно кивнула, чувствуя, что теряет позиции.
Он еще медлил, и девушка взмолилась:
– Да уходите же, вы губите меня!
Бронский подчинился, но, покидая комнату, он взял руку Кати и страстно прижал ее к губам. Она почувствовала, как нежны и горячи его уста.
– Мазурка за мной! – успел шепнуть юноша, прежде чем за ним закрылась дверь.
15.
Бронский вовсе не хотел огорчать Катю. Он и помыслить не мог, что его обязательство занимать Волковских так дурно будет истолковано. Он бы не стал испытывать Катино терпение, но Наталья Львовна зорко следила за исполнением обещания, и Левушке ничего не оставалось, как подчиниться обстоятельствам.
Выйдя от Кати, юноша направился в отведенную ему комнату. Лакей принес зажженную свечу. Повесив в угол нарядный фрак, Левушка вытянулся на кровати и закинул руки за голову.
Катя надулась, что ж! За мазуркой он объяснится, и все будет хорошо. Однако почему отец так упорно не желает ничего слышать о ней? Мысль о том, что он нарушает запрет отца, мучила юного Бронского. Она пряталась где-то в глубине души и не позволяла Левушке безмятежно предаваться наслаждению, надеяться и ждать мазурки. Он не должен был ехать к Давыдовым. Как быть, коль скоро отец узнает, что он виделся с Катей?
Однако вскоре мысли юного правоведа унеслись в иную область. Он принялся воображать, как, окончив курс, подаст государю остроумный проект изменений в законах, получит высочайшее одобрение, сделается правой рукой государя... Вот он уже в мечтах выступает в Сенате, обличает казнокрадов, воров и взяточников. Вот усмиряет бунт, вспыхнувший в народе из-за холеры.
Левушка припомнил рассказы очевидцев, как беспримерно повел себя государь во время холерного бунта лет восемь назад. Тогда ополоумевшая чернь громила больницы, выкидывала из окон больных, зверски убивала лекарей и чиновников, пытающихся образумить ее. Полицейские чины попрятались, военный губернатор граф Эссен, не успев восстановить порядок, вынужден был укрыться от исступленной толпы. Для ее устрашения на Сенную площадь вывели батальон Семеновского полка, но и это не помогло.
Государь, проводивший летнее время с семьей в Петергофе, явился в Петербург. Выслушав донесения начальников, он велел впрячь в коляску верховую лошадь, которая бы не испугалась выстрелов, и отправился в самое скопище бунтовавшего народа, на Сенную. Там все еще лежали растерзанные тела врачей и больных, вся площадь была запружена массой народа, продолжавшего шуметь и волноваться.
Государь остановил экипаж в гуще толпы, поднялся в коляске во весь свой гигантский рост, окинул грозным взглядом теснившихся около него людей и громовым голосом произнес:
– На колени!
И случилось чудо! Вся эта многотысячная толпа, сняв шапки, тотчас приникла к земле. Обратившись к церкви Спаса, государь сказал:
– Я пришел просить милосердия Божия за ваши грехи! Молитесь Ему о прощении, вы Его жестоко оскорбили. – Царь говорил так громко и внятно, что его слова были слышны во всех уголках площади. – Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам, вы забыли ваш долг покорности мне! Я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе пред Богом – я! Отворить церковь! Молитесь в ней за упокой души невинно убитых вами!
Толпа, за миг перед тем буйная и неуправляемая, вдруг умолкла, опустила глаза перед грозным повелителем и в слезах стала креститься. Государь тоже перекрестился и прибавил:
– Приказываю вам сейчас разойтись по домам и слушаться всего, что я велел делать для собственного вашего блага!
Народ благоговейно поклонился своему царю и повиновался его воле. Порядок был восстановлен...
Левушка задумался: смог бы он проявить столько твердости и мужественности в подобных обстоятельствах? Сможет ли действовать в будущем столь мудро, рачительно, как государь?
Впрочем, воображение его уносило далее. Вот его назначают губернатором. На этом поприще он прославится как деятельный, честный, благородный хозяин. Обиженных награждает, притеснителей гонит, воров сажает в острог. А там и до министерского места рукой подать. Словом, отец будет гордиться сыном и непременно позволит ему жениться на Кате.
Разгоряченный воображением, Левушка сел на кровати. Жениться? Не торопится ли он? Впрочем, покамест надобно окончить курс да сделаться значительным лицом. Выходит, ждать? Нет, это несносно! Сколько воды утечет, все может перемениться в одночасье. Катя выйдет за другого. От одной этой мысли волосы Бронского вставали дыбом. Он никому не отдаст Катю, это его судьба!
Однако отец... Опять заныло внутри от мысли, что он нарушает отцовскую волю, втихомолку подличает. Левушка вконец расстроился и загрустил. Он вновь прилег на кровати и незаметно для себя задремал.
Его разбудил лакей, постучавший в дверь.
– Барин, вас спрашивают! Все уж собрались.
Левушка вскочил. Стряхивая сон, он плеснул из кувшина воды в лицо, прополоскал рот, натянул фрак и перчатки. Подойдя к зеркалу, висевшему на стене, щеткой поправил волосы. Затем капнул на галстук духов, погасил свечу и вышел из комнаты.
Войдя в залитый светом зал, он едва не ослеп. Оркестр на хорах шумно разыгрывался, всюду сновали нарядные гости, Левушку о чем-то спрашивали. Тотчас подскочила Волковская и прогнусавила жеманно:
– Надеюсь, вы не обойдете вниманием моих несчастных крошек?
– Отчего же они несчастны? – спросил раздраженный Лев. – Воля ваша, но более двух раз танцевать с одной особой неприлично.
– Помилуйте! – Волковская обмахивалась веером, улыбалась зазывно и смотрела так, словно готова была съесть юного правоведа. Впрочем, она всегда и со всеми кокетничала несносно. – Это у вас в столицах придерживаются строгого тона, а у нас все по-домашнему, по-свойски.
Она больно вцепилась в локоть юноши и уже было повлекла его к одной из своих дочерей, однако Левушка учтиво, но твердо отстранился:
– Польский и вальс в вашем распоряжении, будьте покойны.
И тут он увидел Катю, которую невольно высматривал, едва войдя в залу. Левушка остолбенел. Ему почудилось, что все исчезло вокруг, только Катя сияла своей изумительной красотой, как Ангел, сошедший с небес. В своем светлом, воздушном одеянии она затмила всех, как солнце затмевает свет звезд. Бронский не мог пошевельнуться, не мог произнести ни слова, не слышал, что говорила Наталья Львовна, теребя его за рукав. Cловно зачарованный, он стоял посреди зала и смотрел на Катю. Волковская фыркнула и оставила его, наконец, в покое.
Замешательство Левушки длилось дольше дозволенного приличием. Катя беседовала с Наташей и, казалось, не обращала внимания на юного правоведа. Однако на Бронского стали оглядываться, незаметно он остался один посреди зала. По счастью, раздались звуки полонеза, и Левушка очнулся. Он растерянно оглянулся по сторонам и отошел к стене. Волковская уже спешила к нему, увлекая за собой одну из девиц. Левушка вздохнул: делать нечего, он обещал польский Мими. Или Зизи.
Хозяин шел в первой паре со старушкой-родственницей, за ним Наташа с кавалером. Увидев третью пару, Бронский вздрогнул. Глядя перед собой без всякого выражения, Катя шла рядом с Волковским. Навязался же, старый селадон! Бронский был взбешен. Довольно небрежно он принял руку Мими и повел ее в полонезе. Казалось, эта пытка будет длиться вечно. Левушка бесился и не понимал, о чем спрашивает его девица Волковская. Та обиженно надула губы и умолкла. Насилу он дождался последних аккордов полонеза.
Однако испытания еще не кончились. Далее следовал вальс, и Бронский танцевал с другой девицей, бессильно злясь на себя, на Катю, на весь свет. За вальсом следовали бесконечные кадрили. Опережая юного Льва, Катю приглашали молодые кузены, почтенные отцы семейств и бравые офицеры, невесть откуда взявшиеся в этой глуши. Бронский танцевал, выбирая даму не глядя. Он ждал мазурки, как ждут первого свидания или первой ночи любви.
До сих пор ему ни разу не удавалось поймать Катин взгляд: она, как и прежде, смотрела перед собой с неизменно застывшим лицом. Изредка взглядывала на визави и что-то коротко отвечала, затем вновь замыкалась в себе. Левушка болезненно чувствовал, как ускользает из его рук неведомая нить, связавшая его с прекрасной девушкой.
Наконец объявили мазурку.
16.
Катя с тем же застывшим выражением лица подала руку Бронскому. Ее спокойствие было маской. Она насилу сдерживала себя, чтобы не обрушить на кавалера поток упреков. Как смел он вновь танцевать с Волковскими, когда она так ждала его приглашения на вальс? На вальс, восхитительный танец, когда двое отделяются от всех, когда рука кавалера лежит на талии его избранницы, дыхание мешается и души сливаются в упоительном кружении!
Ей же пришлось разделить этот танец с незнакомым уланом, который громко пыхтел и смотрел на Катю глупым восторженным взглядом. Бал сделался для нее пыткой оттого, что Левушка танцевал с другими барышнями и послушно ждал мазурки. Теперь же он словно онемел, лишь бросал отчаянные взгляды. Фигуры сменились не раз, прежде чем Бронский прервал молчание.
– Катя, Волковские мои соседи. Наталья Львовна просила меня оказать ее девицам внимание.
– Вы весьма обходительный кавалер, – сердито ответила Катя, насилу сдерживаясь, чтобы не наговорить дерзостей.
– Однако и я имел случай насладиться вашим успехом среди деревенских фоблазов и донжуанов! – парировал Бронский.
– Но эти фоблазы, как вы изволили выразиться, не столь высокомерны, как надушенные петербургские щеголи! – Бедная дева чувствовала, что говорит не то, но не могла остановиться.
Левушка побледнел и холодно ответил:
– В Петербурге грубое кокетство в обществе малознакомых кавалеров – дурной тон, простительный разве что провинциальным дурочкам.
Катя задохнулась от ярости. Бог ведает, что бы она наговорила этому дерзкому ветренику, если бы не пришел черед фигуре названий. Наталья Львовна подвела к Левушке Мими и Зизи и тонким голоском спросила по-французски:
– Роза или фиалка?
– Роза, – с готовностью ответил Бронский и увел одну из девиц, оставив Катю сидеть на стуле.
Она успела перемолвиться с Наташей. Та присела рядом и, оглянувшись на Волковских, тихо повторила уже сказанное Бронским: об его обещании Наталье Львовне.
– Ох, как она старается завлечь бедного Левушку в сети! Смотри, Катя, кабы не пропал молодец в этих силках!
– Мне нет дела! – заносчиво ответила девица, и Наташа удивленно подняла брови.
– Что с тобой, душенька? На тебе лица нет.
Катя почувствовала, что вот-вот расплачется. Еще не доставало!
– Наташа, хоть ты не мучай!
Тут и Бронский вернулся. Они продолжили танец, сердитые, чужие. Катя сочла за лучшее молчать, но душа ее болела и тянулась к тому, кто был рядом и так далеко. Надежды на мазурку, которые лелеяла она, не оправдались, и девица приуныла. "Мазурочная болтовня" обернулась ссорой. Они не смотрели друг другу в глаза, когда танец, наконец, закончился, и лакей возвестил об ужине.
Бронский повел Катю в столовую. Теперь это ее ничуть не радовало. Хотелось говорить ужасные вещи, все раздражало ее нервы и вызывало скептическую усмешку. Отчего? Только лишь оттого, что Левушка танцевал с Волковскими? Или оттого, что наговорил дерзостей? Так и она, Катя, задела его самолюбие. Неужели она такая гадкая? От этой мысли девушка расстроилась еще больше. Левушка же был безупречно учтив, но от него веяло крещенским холодом. Они сели на указанные места, которые оказались по разные стороны стола. И славно! Не нужно будет искать предлога для застольной болтовни!
Однако Левушку усадили (о, тут не обошлось без Натальи Львовны!) возле Мими и Зизи Волковских. Опять! Что за напасть нынче: страдать из-за глупой ревности к невзрачным девицам! Катя не слушала, что ей нашептывал соседний улан, который был, кажется, чересчур назойлив. Она машинально жевала подаваемые блюда и силилась не смотреть в сторону Бронского.
После ужина танцевали котильон и играли в котильонные игры: "лишний кавалер", "обманутый кавалер", в шары, пословицы, шарады, в лотерею. Всем было весело. Распорядитель бала раздавал карточки с именами, чтобы составились пары для вальса.
Наташе досталась "Людмила", и тотчас нашелся ее "Руслан" – тот самый назойливый улан. Хозяину-"Фаусту" выпала "Маргарита" – Зизи Волковская. Юрий Петрович вытянул "Гамлета" и к нему подвели "Офелию" – его собственную супругу. Они уже вальсировали посреди залы, когда Кате досталась карточка с именем "Изольда". Кто же будет ее "Тристаном"? С замиранием сердца она следила за игрой. Почти все пары были разобраны. Бронский стоял у стены этаким Чайльд-Гарольдом и, казалось, ничуть не беспокоился о своей участи.
– Изольда! – возвестил распорядитель, и сердце Кати упало.
Она не поверила своим глазам, когда рядом с ней возник Лев Сергеевич и подал ей руку для вальса. Девушка могла поклясться, что в сей момент по губам Бронского скользнула ироничная усмешка.
Катя небрежно опустила руку на его плечо и слегка склонила голову на бок. Его рука легла на ее талию. Они понеслись. Бронский вел чудесно. Вот оно, блаженство, которого весь вечер так ждала Катя! Ссора забылась, говорить они не могли, вихрь движения увлекал их за собой. Катя чувствовала дыхание Льва на своих волосах, всем существом отзывалась на легкое касание его руки. Казалось, от его прикосновения идут токи, поднимающие в ее груди волнение и сладостный трепет. Иногда они сближались невольно, и Левушка вздрагивал, взор его туманился, а Катя начинала дрожать, как от сильного холода. Блаженство делалось таким острым, что им обоим не хватало дыхания, Голова Кати кружилась, она уже ничего не понимала, лишь видела перед собой его приоткрытые губы, чувствовала трепет его тела.
Понимая, что вовсе теряет власть над собой, Катя пробормотала: "Мерси" и кивнула в изнеможении головой. Бронский, словно очнувшись от блаженного сна, вывел даму из круга и подвел ее к месту. Поклонившись, тотчас ушел, почти бежал.
17.
Катя сидела на стуле у стены и недоумевала. Что с ней? Ничего подобного она не испытывала доселе. Это натуральное безумие. Чтобы так себя изобличить! Все видели, как она таяла в Левушкиных объятьях! И это после того, как Бронский наговорил ей дерзостей! Поискав его глазами и не найдя, Катя не удивилась. Юный правовед еще менее владел собой во время танца. Не остановись Катя, неведомо, к чему бы привело их общее безумие. Определенно вальс опасен для неопытных девиц... И пылких юнцов!
Вокруг по-прежнему царило веселье. Теперь уже играли в фанты, и у Кати забрали один из искусственных цветов, украшавших ее шиньон. Когда в залу вернулся Бронский, девушка это почувствовала и тотчас увидела его приближающимся к ней. Юный правовед вполне уже владел собой, но пылающие щеки его и покрасневший нос свидетельствовали о пребывании на морозном воздухе. Катя опустила глаза под его страстным взглядом и почувствовала, что краснеет. Прежний трепет овладел ею помимо ее воли. "Да что же это!" – рассердилась бедняжка и, собравшись с духом, ответила Бронскому ледяным, как ей мнилось, взором.
