Текст книги "Обещание (СИ)"

Автор книги: Ольга Романовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

Глава VII

Маркусу казалось, что ещё немного – и его голова отвалится. Он не чувствовал ни рук, ни ног, но стойко держался, крепко сжав зубы, не позволяя себе кричать. Крик, по его мнению, был признаком слабости.

Высокий маргин в красной маске, закрывавшей половину лица, лениво обмакнул в каком-то растворе кнут и в очередной раз прошёлся им по телу пленника.

– Послушай, мне это надоело, – сказал он товарищу, дремавшему на чурбане с пером и бумагой в руках. – Хоть бы кричал, что ли! А то висит тут, молчит, как рыба, – будто и не человека бьёшь.

– А ты и бьёшь не человека, – потянувшись и эффектно зевнув, ответил писарь. – Он же принц!

– А давай мы этого принца немного поджарим? Не люблю я в тишине работать.

– Думаешь, поможет? – с сомнением покачал головой маргин.

– Знаешь, все люди, независимо от происхождения, испытывают слабость к раскалённому железу. Стоит им поставить тавро – так они готовы собственную мать продать.

– Этот не продаст – он молчун. Я тут битых два часа сижу – хоть бы слово записал! Нечего сказать, интересная работенка!

Заскрипела железная дверь, и в полосу света вошёл Маргулай.

– Ну? – нетерпеливо бросил он палачу.

– Молчит. Разрешите мне ему рёбрышки пощекотать!

– Успеешь ещё, – охладил его пыл колдун.

С сомнением осмотрев предложенный в качестве стула чурбан, на котором только что сидел писарь, Маргулай тяжело опустился на него и потребовал записи допроса обвиняемого. Быстро пробежав их глазами, он нахмурился и рявкнул:

– Это ещё что такое? Тут одни вопросы.

– Так оно и есть, господин. Допрашиваемый молчит, проявляя достойную похвал стойкость. Можете сами убедиться, допрос вёлся по всем правилам.

Он с гордостью указал на испещрённое кровоподтёками тело принца.

– Вот, это моя работа, – вытянувшись, выступил вперёд палач. – Допрос третьей степени.

– Скорее, второй, – усмехнулся Маргулай.

– Прикажите переходить к первой? – с готовностью спросил маргин.

– Нет, пожалуй, на сегодня хватит. Отвяжите его и приведите в порядок. Пусть подумает над тем, что будет отвечать завтра.

– То же, что и сегодня, – подал хриплый голос Маркус.

– Браво! – захлопал в ладоши колдун. – Молодой человек заговорил! Дайте ему воды и прикройте чем-нибудь – а то смотреть противно.

– Надеюсь, – обратился он к палачу, – членовредительством не занимались?

– Нет пока, – осклабился тот и подмигнул принцу.

Маркус почувствовал некоторое облегчение, когда его опустили на пол и дали напиться. Он пил жадно, большими глотками, раздумывая над тем, хватит ли ему сил и завтра так же стойко выдерживать все пытки.

В нём вдруг проснулось геройство и желание умереть мучеником – к сожалению, не за веру, но хотя бы за «правое дело». Перед мысленным взором уже роились картины романтического будущего: ясное утро в Джосии, плачущие девушки, увитый цветами гроб – и он, мертвенно-бледный, но с гордой улыбкой на посиневших губах и сознанием до конца выполненного долга. В прочем, посиневшие губы можно убрать – они как-то не вписываются в общую картину.

На сегодня страдания принца закончились. По приказу Маргулая ему принесли чистую одежду и, подхватив под руки, потащили не в камеру, а в комнату – предел мечтаний новоиспеченного мученика.

Маргулай не любил пыток. Вернее, он не любил смотреть, как пытают людей, зато приказы, сопряжённые с чужими страданиями, отдавал охотно.

Вернувшись к себе, колдун велел принести вина. Неприятный осадок, оставшийся после посещения «владений палача» постепенно таял, его место заняла жажда удовольствий. К его услугам были служанки, танцовщицы, охотничьи угодья – и люди, пожалуй, самое забавное из его развлечений. Маргулай не раз любил повторять, что готов часами наблюдать за глупостями людей через холодное стекло магического зеркала.

Захмелевший Маргулай развалился на кушетке – он любил комфорт, и его покои были заставлены разнообразной мягкой мебелью – и услаждал свой мутнеющий взор кружением ног танцовщиц. Он по-своему любил их, дарил серьги из золотых монет, – никчёмные безделушки, всего лишь жёлтые кругляшки – дарил десятками, но так и не заставил их полюбить себя. Они танцевали для него, эти чёрноволосые девушки с горящими, словно угли, глазами, танцевали и мечтали видеть его мёртвым.

Утомлённый мельканием стройных тел в ярких одеждах, колдун заснул. Девушки тут же остановились и вопросительно посмотрели на дворцового распорядителя.

– Что встали? – усмехнулся тот. – Танцуйте!

– Но господин спит, – робко возразила одна из танцовщиц, самая юная, ещё не понимавшая, что она всего лишь игрушка. Она была красива и нравилась дворцовому смотрителю. Все, кто танцевали здесь, прошли через его руки, были выбраны его опытным глазом и куплены у родителей в своеобразное рабство, рабство, при котором девушки формально оставались свободными.

– Всё равно танцуйте, – безразлично бросил через плечо он и, прищурившись, добавил: – А ты подойди ближе.

– Не подойду! – грозно сверкнула глазами девушка. – Для шакала будет лишь падаль.

Ему пришлось промолчать: господину тоже нравилась эта танцовщица, а смотритель давно балансировал на грани немилости. Танцовщица была слишком заносчивой, гордой, её следовало проучить плетьми, но, оставаясь наедине с Маргулаем, она умела изгибаться, как змея, мечтая о свободе, но не решаясь на открытый бунт против силы, сдерживаемая почти животным страхом.

А Маркус лежал на соломенном тюфяке и боялся пошевелиться. Тело ныло, любое движение причиняло нестерпимую боль. Вот тебе и принц! Оказывается, от физических страданий никто не застрахован.

Казалось бы, пора забыть об игре в молчанку – угрозы палачей (а, по большому счёту, Маргулая) были реальны. Интуиция подсказывала, что чудовищные эксперименты над ним только начинаются, и если он смог вытерпеть всю эту боль сегодня, это вовсе не означает, что завтра он не проговориться.

Маркус осторожно переменил положение руки – она затекла – и тихо застонал. Кровь запеклась; ткань рубашки прилипла к телу и при попытке пошевелиться натягивалась до предела, причиняя дополнительные мучения.

Наконец он принял более-менее удобное положение и задумался. О чём? О Стелле, о том, что она должна его спасти.

Честно говоря, вся его бравада перед палачами основывалась на непоколебимой вере в своё скорое освобождение, как будто не было смерти, как будто его не могли на всю жизнь сделать калекой, предать унизительной казни по надуманному обвинению, основанному на несуществующих законах. Законы… В некоторых случаях они переписываются так просто!

Он жил надеждой, стискивая зубы, терпел, мечтая потом отомстить им за всё, отомстить в трёхкратном размере. Он глубоко презирал их, своих палачей, мучителей, говоривших о нём, как о вещи (о нём, о человеке!), презирал, но вёл точный счёт всем сказанным словам, всем их движениям и помыслам.

Но пока у них была власть, а у него лишь многовековая вера человечества в непременную победу добра над злом.

На вере основано всё: общество, мечты, устремления, поступки. Вера в Спасителя, в то, что жизнь изменится, что придёт день, когда всё наконец станет на свои места, вера в безграничность своей власти и неподвластность смерти… Никто до конца не верит, что умрёт; этого не должно случиться, а если и случится, то не насовсем, умрешь не до конца – что-то ведь должно остаться, иначе…

Все эти дни Маркус жил верой и надеждой и даже на мгновение не допускал мысли о том, что они могут предать его. Почему? Потому что надежда – это жизнь, а он доверял жизни, сознательно забывая о том, что ей всегда сопутствует смерть.

* * *

Подталкиваемая неведомой силой, Стелла со всего размаху упала на спину на ворох палых листьев.

– Можно было сделать то же самое, но аккуратнее! – пробурчала она, барахтаясь, пытаясь встать на ноги. – И листва мокрая… Нечего сказать, удружил!

Наконец девушка приняла вертикальное положение и отряхнула с себя листья. Оглядевшись, принцесса поняла, что опять очутилась в лесу Шармен, причём не просто очутилась, а с лёгкой головной болью.

Сквозь прозрачную листву проступали контуры седой вершины Кендина. Короткий взгляд на неё напомнил о Маркусе.

– Его надо спасти. Во что бы то ни стало. – Девушка стремительно зашагала по промокшему от дождя лесу. – Нужно найти лошадей и поскорее.

Идти было тяжело: трава была скользкой, подошвы сапог скользили, и каждое неосторожное движение грозило падением. Но Стелла по-прежнему шла, почти бежала по мокрой траве. Старания её были вознаграждены: под одним из деревьев она обнаружила лошадей.

Крупной рысцой, по памяти сокращая путь, Стелла скакала к дворцу Маргулая. Мокрые ветки хлестали по лицу, кусты – по ногам; холодные капли так и норовили скатиться за шиворот. От этих противных капель по всему телу бегали мурашки.

Она замешкалась, наткнувшись на дорогу, и, немного подумав, направила лошадей к зарослям орешника, когда оттуда с криками выскочили двое подростков с белыми, как мел, лицами. Вид лошадей будто парализовал их, они замерли на месте, дрожа, как крольчата. Приглядевшись, принцесса увидела у них в руках большие корзинки, из которых кокетливо свешивались заячьи уши.

– Кто Вы? – Мальчик заслонил рукой дрожащую сестрёнку.

Какие же они оба худые! А лица? Обветренные, со впалыми щеками… А ещё эти жилки, у обоих: и у брата, и у сестры. Они пульсируют на их тоненьких гусиных шейках в такт неровному дыханию.

Одеты плохо, хотя и не в лохмотьях. На парнишке, судя по всему, сюртук с отцовского плеча – он ему велик, на локтях заштопан коричневыми нитками, полы обрезаны, уже лохматятся, а на плечах ткань лоснится… Да далась ему его одежда! Но, как ни странно, после она не помнила ни лиц, ни глаз этих испуганных детей, только потёртый красный сюртук мальчишки.

– А ты не боишься, что я из маргинов?

– Нет. – Он скользнул взглядом по её мечу. – Среди них нет женщин. Вы не из дворца.

– Почему?

Мальчик промолчал, упрямо сжав губы. Он ей не доверял.

– Я друг, и мне абсолютно всё равно, чем вы здесь занимаетесь, – поспешила заверить его принцесса.

– Друг? – с сомнением покачал головой мальчик. – Наши друзья не носят оружия. Кроме того, мы ничего дурного не сделали.

– Не сомневаюсь.

– Так кто же Вы? – Страх начал проходить, но маленький зверёк по-прежнему не доверял ей.

– Можно сказать, что я тоже браконьерша, только меня интересует дичь другого рода, – рассмеялась девушка.

– А мы не браконьеры, мы орехи собираем. – Девочка выступила вперёд и, краснея, сняла с шеи туесок, полный орехов, и протянула принцессе. Корзинки были предупредительно спрятаны за спину.

– А в корзинках что? В первый раз вижу орехи с ушами! – Стелла добродушно рассмеялась и протянула руку, чтобы потрепать девочку по голове, но та быстро юркнула за брата.

– Мы Вам ничего не сделали, сеньора, – с укором сказал мальчик, шаря глазами по земле в поисках палки или чего-нибудь ещё, пригодного для защиты.

– А я Вам?

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Как же убедить их, что она не враг, что она тоже боится, тоже вздрагивает от каждого шороха?

– Послушай, ты не видел маргинов? – Девушка нарушила затянувшееся молчание и опасливо огляделась по сторонам. – Мне бы не хотелось наткнуться на них за каким-нибудь деревом.

– Нет, не видел, – угрюмо буркнул мальчик и потащил сестру обратно в заросли орешника.

– Послушай, – крикнула ему вдогонку Стелла, – я дам тебе прокатиться на лошади, если ты покажешь мне, где можно поесть и немного отдохнуть, не опасаясь маргинов. Хочешь прокатиться на лошади?

Мальчик в нерешительности остановился.

– Я честно дам тебе прокатиться. Если хочешь, я отойду подальше, когда ты будешь кататься.

– У Вас есть вторая лошадь. – Он обернулся к ней и пристально посмотрел в глаза. – Откуда мне знать, что Вы не схватите меня в охапку и не отвезете к маргинам.

– Да мне тебя не поднять! – рассмеялась принцесса. – Как, по-твоему, я смогу управиться с таким большим парнем, как ты?

– Ну, ладно. Только Вы помогите мне сесть в седло – я сам не сумею, – виновато улыбнулся он.

Ему понравилось ездить верхом, хотя он плохо держался на лошади, видимо, сидел на ней в первый раз в жизни. То, что Стелла не причинила ему зла, а, наоборот, позволила вдоволь «помучить» Лерда, пятернёй вцепившись в его гриву, внушило ему доверие к ней. Внешнее проявление доброты дети нередко принимают за саму доброту, дуются и называют человека злым, когда он им чего-то не позволяет, и проникаются глубоким доверием к тем, кто им потакает.

Когда лицо мальчишки расплылось в улыбке от удовольствия, принцесса решила вернуться к волновавшему её вопросу:

– Так нельзя ли здесь где-нибудь спокойно пообедать?

– Можно, – ответила девочка, недовольно, с кислой физиономией смотря на улыбающегося брата. – У нас дома. Думаю, мама не будет против.

– А где вы живёте? – поинтересовалась Стелла.

– Во дворце, – с гордостью ответил мальчишка, строя рожи сестре.

– То есть? – недоумённо переспросила принцесса.

– В каморке возле кухни. Только сейчас там потолок течёт, и мы с мамой перебрались в домик дедушки. Дедушка у нас был лесником и жил прямо в лесу.

– Это недалеко отсюда, – поспешила добавить девочка и, показав язык брату, предложила: – Если хотите, я провожу Вас.

– А кто ваш отец? Чем он занимается?

– Он повар.

– А можно мне тоже прокатиться верхом? Ну, пожалуйста! – захныкала девочка; в уголках глаз заблестели слезинки.

– Молчи, плакса! Ты девчонка, а девчонки не ездят верхом, – цыкнул на неё брат.

– Так уж и не ездят? – усмехнулась принцесса. – А как же я?

– Вы ведь не девчонка, а сеньора, – краснея, пробормотал парнишка.

– Лично я не вижу никакой разницы. Иди сюда, – Стелла поманила рукой плаксиво поджавшую губки девочку, – я тебя подсажу. Поедешь со мной. Да, не забудьте свои корзинки – а то останетесь вечером без жаркого, – рассмеялась девушка.

Сторожка, в которой временно поселился повар с семьей, стояла на пригорке неподалёку от ограды дворцового комплекса. Она была небольшой, с покосившейся тёсовой крышей, в нескольких местах залатанной соломой. Из трубы струился приятный дымок.

Дети с весёлым смехом ввалились внутрь, обдав вышедшую им навстречу мать прохладным осенним воздухом. Следом за ними, предварительно привязав лошадей, вошла Стелла.

Внутри было темно – в сторожке было всего одно наполовину забитое досками окно; обстановка красноречиво свидетельствовала о бедности.

На полу, у окна, были разбросаны куски ткани (очевидно, до прихода детей мать занималась шитьём), в дальнем углу что-то кипело в прокопченном чугунке над неровным пламенем очага. Перпендикулярно окну, вдоль стены стоял топчан, покрытый шерстяным покрывалом; в его изголовье, почти у самого очага стояло некое подобие стола и трёх табуреток. Дети спали прямо на земляном полу, на овечьих шкурах.

Жена повара походила на девочку-подростка лет пятнадцати. Она была землянисто-бледной, с длинной тонкой шеей, немного угловатая и казалась невесомой от странной для матери двух детей худобы. Глаза у неё были голубые, по-детски наивные, большие и грустные; глядя на них, казалось, что она неизлечимо больна. Волосы у неё были длинные, до пояса, но странно бесцветные, не то русые, не то рыжие. Она закручивала их на затылке в узел, но все они в него не помещались, и пряди падали ей на плечи, нервную шею, острые, проступавшие сквозь ткань грубого домашнего платья лопатки.

До прихода мужа женщина молчала, избегая встречаться взглядом с принцессой, хотя и после не стала разговорчивее. Молчаливо расставляла глиняную посуду, разливала по горшкам суп, услужливо пододвинула Стелле табуретку… Принцесса даже начинала сомневаться в том, умеет ли она говорить.

Повар был не похож на свою супругу. Крепкий, коренастый, весёлый, он любил выпить эля, который втихомолку таскал из хозяйских запасов, и без зазрения совести ставил силки по всему лесу Шармен. Правда, в этом случае рисковал не он, а его дети – именно они проверяли силки и забирали попавших туда животных. Ему, собственно, ничего не грозило, кроме потери ребят и работы. Он учил своих крошек проверять силки ночью, но сегодня в доме было так пусто, что, пожалуй, и мышь повесилась, поэтому дети пошли на «промысел» днём. К счастью, всё обошлось.

– Я вижу, Вы женщина тонкая, не нашей крови, – улыбаясь во всю ширину своего полного рта, сказал повар, – наша пища Вам не привычна…

– Что Вы, очень вкусно! Ваша жена чудесно готовит. – Стелла с жадностью уничтожала содержимое своей тарелки.

– Да, неплохо, – с видом знатока, скептически ответил хозяин. – Но если бы Вы отведали блюд, которые я готовлю для сеньора… Загляденье, а не еда! Хоть я их сам готовлю, но врать не стану.

– У папы на кухне столько вкусного! – причмокнул языком хозяйский сынишка. – И всё кипит, всё вариться! Бывало, сидишь…

– Может, хватит чушь нести?! – одёрнул его отец. – Вы уж простите его, язык у него без костей, – добавил он, извиняясь перед гостьей.

Принцесса понимающе кивнула и подмигнула пристыженному мальчугану. Сейчас ей пригодилась бы его болтливость.

– Хорошо бы, – мечтала она, – кто-нибудь из них, знал, где держат Маркуса или хотя бы, что с ним.

Весь обед повар, как мог, развлекал её, всячески подчёркивая её превосходство над собой, но, тем не менее, не переставая расхваливать себя, свою жену и болтливых непутёвых детей. Слушая его, можно было подумать, что на свете нет счастливее человека, чем он. Не удержавшись, девушка сказала ему об этом.

– А почему нет, сеньора? – простодушно улыбнулся повар. – Я живой, жена у меня красавица, любит меня, дети здоровы, работа есть, да и крыша тоже – чего ещё желать человеку? Это ли не счастье? Или, по-вашему, счастливы только те, кто живут, как сеньор, в золоте да серебре, не зная, чем занять себя, чем убить скуку? Уж поверьте, богатые-то как раз и несчастны. Деньги их губят, они живут в постоянном страхе, что их ограбят, обманут, предадут, отравят. Вот и мои блюда, мои блюда, в которые я всю душу вкладываю, проверяет этот подхалим Вершет. Уж всего-то боится сеньор, даже того человека, что они под замком держат!

– Какого человека? – уцепилась за его фразу Стелла.

– Того, которого чуть до смерти не забили. Хороший парнишка лет восемнадцати, и глаза у него добрые. Я ему по утрам еду ношу. Сегодня, вот, вчерашнее рагу отнёс, отменное рагу…

– А почему Вы носите ему еду?

– Агреш захворал, а другим до него дела нет. Голодом бы заморили, бедняжку…

– Да, он хорошенький, – вздохнув, тихо сказала хозяйка.

При звуке её тоненького голоса принцесса вздрогнула: долгое молчание в её сознании превратило эту женщину в куклу, которая двигается, но не говорит.

– А когда Вы его видели? – оправившись от неожиданности, спросила девушка. – Кстати, как Вас зовут?

Хозяйка немного помолчала, в нерешительности взглянула на мужа, а потом, еле шевеля губами, ответила:

– Бейфа.

– Что помираешь-то? Говори громче – видишь, сеньора тебя не слышит, – повар похлопал жену по плечу и снова извиняющимся тоном обратился к гостье: – Тихая она у меня и робкая до невозможности.

– Меня зовут Бейфа, сеньора, – уже громче повторила хозяйка, залившись пунцовым румянцем. – Я когда-то служила во дворце, да и сейчас бываю там, только уже не как… Я ему, бедняжке, молоко пару раз приносила – молочница я, сеньора. Он такой худенький, весь в синяках… Казнят они его, сеньора! – Не выдержав, она закрыла лицо фартуком и расплакалась. Острые плечи сотрясались от беззвучных рыданий – она даже плакать не умела в голос.

– Вечно она так! – махнул рукой повар. – Напридумает чего пострашнее – и в слёзы. А на счёт того юноши… Не думаю, что его казнят, просто в подземелье заморят. Слышал я краем уха, что его увезут в Добис.

– В Добис? Значит, Ваша жена не ошиблась, – вздохнула Стелла. – Я хорошо знакома с местными правилами.

– Вы там были? – Пришло время хозяина удивляться.

– Приходилось. Это неприятная история, я не хотела бы вспоминать об этом.

Она задумалась, бесцельно следя за вознёй детей на полу. Тихо потрескивал огонь в очаге; на нём закипал чёрный от копоти чайник.

– А можно увидеть этого узника?

– Вам? Не думаю, – покачал головой хозяин. – У дверей в его каморку днём и ночью дежурит стража. Они проверяют всех, кто к нему входит. Да в неурочные часы и не войдёшь… Строгость развели жуткую!

– Понятно, – тяжело вздохнула девушка. – А можно мне переночевать у Вас?

– Конечно! Только бедно у нас…

Какая разница! Всё лучше, чем ночевать под открытым небом.

Она проснулась уже в остывшей комнате. Огонь догорел, чайник остыл – значит, повар и его жена ушли. Их детей тоже не было видно. Скинув с себя плащ, Стелла потянулась и задумалась над тем, что ей оставили на завтрак, когда поймала себя на мысли, что находится в непозволительной близости от логова зверя.

– Ты думаешь о еде, а где-то рядом маргины, – усмехнулась она. – Кто поручится, что они не стоят за дверью? Да чему удивляться, – усмехнулась принцесса, – я люблю всякие авантюры. Чего стоит, хотя бы, вылазка в Джерагандеил? Но, увы, не все они заканчиваются так же благополучно.

Несмотря ни на что, Стелла с аппетитом позавтракала молоком и домашним сыром с хлебом, начистила свой меч (хочешь мира – готовься к войне), сделала пару упражнений, направленных на поддержание рук и тела в хорошей форме. Убедившись, что в хижине ей больше делать нечего, а погода, судя по тому бледному представлению, которое давало о ней окно, не так плоха, девушка смело накинула на себя тёплую накидку и отворила скрипучую дверь.

За ночь заметно похолодало. Землю покрывал густой разноцветный ковёр из листьев, ветви деревьев напоминали исхудалые сиротливые руки. С севера дул прохладный ветер, и принцесса накинула капюшон.

Лошади были на месте и флегматично жевали охапку соломы, которую им предупредительно принесли с утра дети повара. Стелла похлопала рукой по крупу Лайнес, проверила, крепко ли она привязана. Лошадь застоялась за ночь, пожалуй, нужно размять её и, заодно, окончательно проснуться.

Порыв ветра донес до неё женский смех.

– Женщины в лесу Шармен, более того, смеющиеся женщины – это уже интересно, – подумала Стелла и решила отложить свою прогулку на более поздний час.

Пробравшись через колючий кустарник и в нескольких местах оцарапав себе руку, она заняла удобную позицию и стала ждать.

Из придорожных зарослей выскочила чёрно-белая охотничья собака. Словно породистая лошадь, гордо держа султаном пушистый хвост, подняв острую морду кверху, она бежала посредине дороги, временами оглядываясь назад. Больше всего на свете принцесса боялась, что собака учует её. Она буквально вжалась в землю и даже на пару минут затаила дыхание. Обошлось!

Раньше, чем принцесса увидела лошадей, она услышала ритмичный стук копыт.

Всадников было трое: мужчина и две женщины; они ехали крупным шагом. В мужчине верхом на аккуратной мышастой кобылке с выразительным профилем, Стелла узнала Маргулая. Ей хотелось крикнуть что-нибудь обидное, подняться в полный рост, но она взяла себя в руки и перевела взгляд на его спутниц. В одной из них девушка узнала Наамбру; другая, та самая женщина, которая истерично хохотала над чем-то минуту назад, была ей незнакома.

Они ехали так медленно, так нарочито беспечно, так спокойно обсуждали обустройство охоты в этот четверг (говорили достаточно громко, девушка их хорошо слышала), что в ней сама собой поднималась волна неописуемой ненависти к этим людям. Стелла хорошо успела изучить местность за вчерашний день, знала, что вскоре дорога повернёт, и этот крутой поворот окружён густым кустарником, что освещён он плохо, что при таком темпе движения всадников она успеет опередить их. Какой это был соблазн! Прибежать туда, проползти между кустами и, неожиданно выскочив, убить его и, заодно, Наамбру. Собаки она не боялась, третьей спутницы тоже, удерживала только боязнь того, что из-за её необдуманного поступка могут убить Маркуса.

Стелла крепко сжала зубы, жадными горящими глазами следя за каждым движением Маргулая. А он ухмыляется, даже не подозревая о том, что находиться на волоске от гибели!

Принцесса бесшумно выскользнула из кустарника и, придерживая рукой меч, побежала вдоль дороги. Убить, убить, во что бы то ни стало убить этого колдуна!

Запыхавшись, девушка снова углубилась в кустарник. Вот он, этот поворот, – а они его ещё не проехали!

Сердце замерло от сладостного предвкушения мести, когда Стелла, неожиданно для самой себя, передумала.

Покушение на Маргулая – неминуемый смертный приговор для Маркуса. Он же колдун, поэтому ещё неизвестно, убьёт она его или нет – никто не знает, а вот Маркуса… Нет, нужно сделать все иначе, так, чтобы наверняка, чтобы с принцем ничего не случилось.

Она с сожалением проводила глазами удаляющиеся фигуры. Какая, всё-таки, была возможность! Кто знает, может быть, никогда больше… Но думать только о себе недопустимо.

Подбрасывая сапогами комья слипшейся земли, Стелла шла обратно к сторожке. О прогулке верхом не могло было быть и речи. На душе было скверно, хотелось сделать что-нибудь, чтобы выплеснуть всю свою злость. И она шла, ломая преграждавшие ей дорогу ветки.

Около лошадей вертелся сынишка повара. Он пытался погладить Лайнес, а та упорно отводила морду в сторону. Увидев хозяйку, лошадь тихонько заржала и всем корпусом подалась в её сторону.

– Потом, погоди немного! – Принцесса шлёпнула её по шее и ласково отвела в сторону тычущуюся в руку морду.

– Послушай, – задумавшись, на ходу подбирая слова, обратилась Стелла к мальчишке, – можно достать бумаги и чернил или чего-нибудь другого, пригодного для письма?

– Не знаю, – почесал в затылке парнишка. – В нашей семье никто не умеет писать.

– А позаимствовать у кого-нибудь тоже нельзя?

– Позаимствовать? – Похоже, он не знал, что означает это слово.

– Ну, взять, а потом вернуть, – быстро поправилась Стелла.

– Думаю, можно. Кажется, у старшего повара есть бумага – он часто посылает поварят за разными вкусностями и, чтобы те его не обманывали, пишет на бумажке записки лавочникам.

– Принеси мне, пожалуйста, бумаги и чернил – они мне очень нужны. – Девушка молитвенно сложила руки.

– Хорошо, принесу. Только, – глаза у него шаловливо блеснули, – за это Вы позволите ещё раз прокатиться на Вашей лошади.

– Конечно! – расплылась в улыбке принцесса.

Девушка буквально вырвала сероватый лист бумаги и засиженную мухами чернильницу из рук парнишки и, бросив на ходу: «Большое спасибо!» побежала писать письмо. В сторожке никого не было, – Бейфа, уже вернувшаяся с работы, вместе с дочкой ушла за водой – и стол был в её полном распоряжении.

Писала она быстро; буквы, выводимые самодельным пером, не желали стоять смирно и упорно загибали строчки вверх, но Стелла не замечала этого. Наконец всё было кончено. Она подняла лист, подула на него и быстро пробежала глазами написанное. Вроде бы не слишком грубо и явных грамматических ошибок нет.

Подождав, пока чернила подсохнут, Стелла сложила бумагу вчетверо и бегом вернулась к лошадям. Как она и предполагала, парнишка вертелся вокруг Лайнес.

– Погоди, сейчас я её оседлаю, – приветливо бросила принцесса и протянула ему записку. – Отнесёшь это завтра утром во дворец и отдашь кому-нибудь из слуг. Там подписано, для кого это, так что они разберутся.

– А что в письме? Ничего опасного? – Мальчик недоверчиво покосился на зажатую в её руке бумажку.

– Нет, нет, ровным счётом ничего! Так, записка одному моему старому знакомому. Мы с ним не в таких хороших отношениях, чтобы я могла пойти навестить его, но мне очень нужно кое-что сообщить ему… Так ты отнесёшь?

Парнишка пожал плечами и сунул бумажку в один из карманов своего сюртука.

Само собой разумеется, Стелла той же ночью тайком ушла от приютивших её людей. Она и так причинила им много беспокойства и не хотела подвергать новым опасностям – за укрывательство преступника их ждало жестокое наказание. Ничего, одну ночь можно переночевать и в лесу. Одной, конечно, страшно, но ничего не поделаешь. Зато завтра… Завтра всё решится. Либо ей вообще не придётся нигде спать, либо у неё и волков снова появится компания.