355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олесь Гончар » Твоя заря » Текст книги (страница 25)
Твоя заря
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:17

Текст книги "Твоя заря"


Автор книги: Олесь Гончар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– О, н и забыл! Тут ведь еще одна защитница,– улыбнувшись, сразу смягчился отец.– Маленькая наша богиня совести – в таком вы, кажется, ранге?

– Совсем не смешно,– отрезала Лида.

Дуда реви ч внимательно посмотрел на нее, извинился, потом со скептическим смешком обратился ко всем нам:

– Конечно, готовность к самопожертвованию, голос совести, диктат духа вещи звонкие, по в наше время, уверяю вас, это уже не звучит...

– А что звучит? – так и набросилась на него Тамара.-Жить сегодняшним днем? Рваться вверх по ступеням? Ждать и ждать с вожделением высшего ранга, будто в этом все счастье?

– Все ждут, мое золотко, ничего в этом нет плохого,– улыбнулся ей Дударевич своей маленькой жесткой улыбочкой.– Дело житейское.

– Дождетесь следующего ранга, а потом? – спросила

Соня простодушно.

– Потом буду ждать еще более высокого.

– Ну, а дальше?

– Дальше – еще, еще и еще! – И он от предвкушения даже глаза зажмурил, "зашторил" их, как это называла Тамара.– Вверх и вверх! Ad astra! [К звездам! (лат.)]

– А там,– вздохнула Тамара,– финита ля комедия...

Возвратился Заболотный. Сел рядом с Соней и, окинув присутствующих испытующим взглядом, заметил не слишком учтиво:

– Ну, почему надулись, как сычи? Успели перессориться? Я ведь оставлял вас в атмосфере мира и полного взаимопонимания...

– Тоскуем по утере человечности в общении,– сказала Тамара без тени шутки.– Да и вы не в лучшем настроении вернулись. Какие-то неприятности? Или я ошиблась?

– Что за допрос? – сделал замечание жене Дударевич.

– Не приставай, отец,– отрезала дочка.

– Почему, Сопя,– снова обратилась Тамара к Заболотной,– у вашего мужа, даже когда он улыбается, глаза всегда печальные?

– Опечален от избытка познания,– невесело пошутил Заболотный и посмотрел на Соню так, словно имел намерение чем-то поделиться с ней, но тут же сдержал себя, не хотел, видимо, никого, кроме Сони, посвящать в свои дела.

В сторонке, заказав себе кокосовые коктейли, сидели трое юношей, должно быть, студенты какого-то колледжа.

Светловолосые, задумчивые, с гривами до плеч... Тамара задержала на них взгляд.

– Иногда мне кажется, что я очутилась среди нового человечества,сказала она, вздохнув.– Очевидно, каждая эпоха даже внешне лепит свой тип. Скажем, в глазах, в выражении лица фронтовика всегда можно заметить какие-то едва уловимые следы пережитого... Есть, по-моему, что-то общее в людях фронтовых... А эти парни,– посмотрела она в сторону юношей,– для меня за семью печатями, эмоции в них вроде приглушены, загнаны внутрь. И эта постоянная задумчивость, угадай, что за ней кроется... То ли способность к самопожертвованию во имя всех, то ли предрасположенность к зреющему преступлению, утонченному, хладнокровному, в духе современного терроризма... Да, да, возникло новое человечество, и мы с вами среди него,– посмотрела она на Заболотных.

– Все-то вы преувеличиваете,– возразила Заболотная.– Конечно, хотелось бы видеть более веселыми этих ребят...

– Для веселия планета наша мало оборудована,– попробовал продекламировать Дударевич, но остановился, заметив ухмылку дочери.

Тамара том временем все пе переставала посматривать на Заболотного, пристально, будто скульптор, изучая его лицо. Столько лет знает его, а смотрит изучающе, почти бестактно... "Чем это лицо с первой встречи вызывает доверие? Открытое, мужественное, спокойное. Часто приветливое и всегда почему-то бледное... Пожалуй, это про людей такого типа говорили на фронте: "С ним я готов идти в разводку!.." И хотя человек знает себе цену, однако ни в чем никакой позы, ни капельки хвастовства. Душа открывается людям самим этим взглядом, который где-то в глубине грустноватый и в то жо время согрет, сказать бы, теплом правды, совестливости,– так для себя определила это Тамара.– Взгляд, в котором присутствует совесть".

– Мы тут без тебя анализировали неисчерпаемую твою положительность,обратился к Заболотпому Дударевич с явным желанием сострить.Восторгались, в частности, подвигом аса, который в былое время на "кукурузнике"

явился с небес в любимую свою Терновщину, совершив над ней круг почета, а на современном этапе достойно представляет земляков уже в качестве самоотверженного деятеля ЮНИСЕФа... Международный детский фонд, и среди первых его энтузиастов – бывший летчик-истребитель, разве это не трогательно?

– Остроты, папа, выдаешь сегодня не самые блестящие,– заметила Лида.

– А это не остроты, лишь констатация фактов. С миллионными фондами имеет дело наш Кирилл Петрович...

Заботится, чтобы рыбий жир поставляли детям Африки...

Порошок молочный да разные витамины для грудных младенцев Бангладеш...

– Об этом тоже надо кому-то заботиться,– недовольно сказала Заболотная, уловив в словах Дударевича неуместный оттенок иронии.– В нищих этих странах дети без витаминов слепнут... Постоянно бедствовать, недоедать будто дитя виновато... Да еще эта страшная засуха, свирепствующая в Африке...

– Кстати, нам завтра па прием к африканцам,– вспомнила Тамара.– Вы идете, Соня?

– Обойдутся,– ответила Заболотная.– Еще не хватало в любезностях рассыпаться перед таким извергом...

– А протокол? – напомнил Дударевич.

– Для вас протокол, а без меня вода и так освятится...

Да еще кто бы приглашал. Я слышала, у того диктатора руки по локти в крови, смерть Патриса Лумумбы, говорят, на его совести. Разумеется, пришельцы колонизаторы отвратительны, но разве менее отвратительны местные их прислужники, холуи? Предатели, негодяи, которые выдавливают последние соки из своих соплеменников!..

– О, вы сердитесь сегодня. Соня,– поднялся Дударевич.– Не выбираете выражении... Пойдемте, друзья, снова к океану, там хоть будем уверены, что, кроме воли, пас никто не подслушивает...

Выйдя вновь на эстакаду, мы почувствовали, как окреп ветер, дующий с океана, женщины надели плащи, и всех нас, как это бывает перед непогодой, охватило какое-то единящее чувство. Лиду оживил открытый простор, она то и дело обращала наше внимание на движущиеся точки в небе – там с хищной целеустремленностью акул разлетались воздушные лайнеры и суперлайнеры в разных направлениях, беря курс в разные стороны света. Над водами и сушей пересекались их невидимые трассы, и иногда было слышно, как самолеты оставляют далеко за собой, точно эхо грома, свой собственный грохот.

– Бедный Фрэнк, можно себе представить, как они ревут все время над его коттеджем! – вспомнила Лида о каком-то Фрэнке и, взрослым жестом взяв под руки обеих дам, мать и Заболотпую, направилась с ними по эстакаде вдоль океана. Наше мужское общество шло следом, с удовольствием прислушиваясь к Лидиному звонкому щебетанию. Вновь зашла речь о поездке к Мадонне, и нам с Заболотным интересно было узнать, какими окажутся в Лидиной интерпретации наши терновщановские истории, которыми мы делились с ней в пути.

Девочку, видимо, искренне занимал тот наш терновщанский палеолит, даже мелочи для нее имели значение.

– Лида всерьез гордится тем, что вы ее избрали маленькой богиней совести,-сказала Тамара, когда мы все вместе остановились на краю эстакады.

– Совесть, совесть – не слишком ли часто я слышу это слово на протяжении одного дня,– неожиданно вспыхнул Дударевич.

– Тебе это неприятно? – холодно усмехнулся Заболотный.

– А что вы хотите этим сказать? Для кого предназначены все эти ваши словеса? В эпоху, когда каждый поступок можно измерить "от и до", когда так называемые добро и зло можно взвесить и перевесить с микронной точностью, вы все толчете мне о каких-то полумистическцх выдумках, о том, что в былые времена, возможно, имело значение для пасторов да проповедников, Достоевских да Толстых, но сегодня? Что дают эти ваши абстракции человеку современному? От чего они его спасли, от чего предостерегли?

В словоупотреблении болтунов под псевдонимом совести порой скрывается, я считаю, пустой звук, нечто ничего не значащее, насквозь иллюзорное!

– Для меня нет,– нахмурился Заболотныи.

– Почему нет?

– За этим понятием для меня стоят всегда живые, конкретные люди. И я их видел: одних с совестью, других – без...

– Лесли "без", то почему? – неприятно блеснул своей маленькой улыбочкой Дударевич.– В генах не заложено?

– Вряд ли это генетическое. Скорее – благоприобретенное. То, что можно человеку привить. А можно и удалить...

– И тогда что же?

– А тогда что угодно! Тогда разгул цинизма. Культ вещей. Ничего святого. Приспособленчество ко всему, даже к самому худшему... Чинодральство. Карьеромания. Поиски протекций. Тогда "после меня – хоть потоп"! На почетном месте тогда вместо Мадонны ставлю набитый стойками холодильник... Вот так. И, если ты упал, я через тебя переступлю. Пойду дальше, и ни один нерв во мне не дрогнет! Закричишь – не услышу. Но обернусь. И все больше будет плюсов в анкете, и все меньше будет вокруг меня друзей и всего того, что для отцов наших считалось святым!..

Заболотная взяла мужа под руку.

– Успокойся, хватит тебо... Вечная это ваша тема, и тут никогда, пожалуй, согласия вам не достичь...

Ветер с океана заметно усиливается, треплет наши плащи, над головой внезапно с сатанинским грохотом прошел лайнер какой-то авиалинии, заблудился, что ли, совсем низко пропахал небо над нами.

– А, чтоб тебе пусто было! – закрыла уши от грохота Тамара.– Уже сейчас от реактивных в голове звенит, а что дальше будет? Куда несемся? Выпрямившись, она нервным движением повернула лицо в сторону океана.Ожидали жизни на Венере, искали разумных существ на Марсе, теперь нам говорят: где-то они дальше есть, в других галактиках... А может, это только иллюзии? Может, пора от них освободиться? Если бы дали мне возможность взобраться на некую высочайшую в мире трибуну, я бы уж сказала... Обратилась бы ко всем обитающим планеты: эй, вы! Подарена вам планета уникальная, дубликатов нет, так распорядитесь же ею достойным образом! А не умеете, передайте планету дельфинам, может, они наведут порядок? По крайней мере, себе подобных они не уничтожают!..

– Еще и тонущим купальщикам с удовольствием приходят на помощь,добавила Заболотпая.

Тамара как будто и не почувствовала поддержки.

– Богоравные или звероподобные – от вас зависит доказать это! обращала она свой огонь куда-то в пространство.– Превратить планету в смрадную клоаку или построить па ней рай земной – тоже зависит от вас, самоуверенных потомков Адама... А способны ли? Хватит ли духа подняться над распрями, над амбициями, стать выше своих пагубных страстей? Сможете ли укротить в собственных душах гаденышей эгоизма, разгул честолюбия? Колыбель ведь одна-едипственная, и как можно не видеть, что она столь же прекрасна, сколь и хрупка! Эти воды, небо и этот ветер – все для нас! Рожденные в таком богатстве, имеем возможность владеть, наслаждаться всем этим, чувствовать это все, ощущать радость жизни...

А мы? – она резко обернулась к нам и посмотрела с гневным укором, будто именно мы были виновны во всех бедах планеты, глаза ее возбужденно блестели, налитые слезами.

– Ты абсолютно права,– взял за руку жену Дударевич.

Он был смущен и несколько даже встревожен. Тамара разнервничалась на этот раз сильнее обычного, мы общими усилиями стали ее успокаивать, особенно Соне пришлось похлопотать, проявить немало такта и терпения, чтобы Тамара наконец взяла себя в руки. Смахнув слезу, она снова улыбнулась, хотя улыбка получилась вымученной, вроде виноватой.

– Не знаю, что это со мной...

Наше внимание вскоре привлекла красивая молодая пара, это были, очевидно, супруги. Прогуливаясь, они шли но берегу со споим мальчиком, чуть постарше того маленького симпатичного забастовщика у Арт Музеума, который так потянулся было к Заболотному. Мальчуган, точно купидон златокудрый, браво маршировал в расстегнутой, на "молниях" курточке, держась все время впереди родителей, а когда поравнялся с нами, по-петушиному храбро что-то закричал нам на эстакаду, не разобрать что. Хорошо было смотреть, как молодые родители, прикрываясь от хлеставшего ветра одним плащом, счастливо ежась, идут за маленьким своим вожатым, который явно тешит их своим видом. Нам слышен смех молодой матери, у нее в руках веером полыхают яркие осенние листья клена, собранные, видимо, в местах нездешних, потому что тут можно пройти много миль и не увидеть ни единого деревца.

Вдруг с океана шквалом налетел ветер, сильный его порыв выхватил из букета лапчатый, пылающий багрянцем кленовый лист, и он, подхваченный воздушной струёй, полетел впереди молодой четы, и мальчишка, радостно взвизгнув, во весь дух бросился за ним вдогонку. Несколько раз он почти догонял добычу, убегающую из-под ног, но поймать се ему так и не удалось листочек, извиваясь, словно живой, убегал от малыша все дальше по песчаному холму, пока не затерялся меж дюн, где с каждого гребня ветром срывало желтые волны песка. Родители громко смеялись, радуясь упорству сына в этой забавной погоне, а у пас с Заболотным снова перед глазами промелькнула Терновщина, степь, ветер осенний треплет, обнажает Романов сад, смугло-красные листья гонит и гонит перед нами но стерне, развеивая их по холодной уже степи, а мы, пастушья ватага, радостно галдя, долго гоняемся каждый за своим, убегающим дальше всех вишневым листочком, бежим, готовые гнаться за ним но колкой стерне хоть на край света!..

Живет па берегу океана человек. Депно и нощно стоит над ним несмолкающий рев самолета – рядом аэродром.

Каждые две минуты самолеты с громовым грохотом проносятся над крышей домика, то идя на посадку, то, с ходу оторвавшись от взлетной бетонной полосы, берут курс на океан. Но, какой бы ни стоял в небе грохот и рев, хозяин домика занят на земле своим делом. Он либо кому-нибудь лодку чинит, либо разбирает рыбацкие сети, а то. склонившись, прислушивается к другому гулу, совсем не похожему на тот, что разламывает небо,– слушает тихий поющий гул улья, волны золотой его музыки... Пасеки тут!

Пчелы прижились под этим грохочущим небом! Куда-то, не зная устали, летают, где-то находят цветы и, быть может, даже па том угарном поле аэродромном тоже берут нектар...

Деревянный типовой домик хозяина в отличие от других – настоящее произведение искусства, весь он разрисован огромными цветами-медоносами фантастической яркости, изображением ульев различных систем, украшен гигантскими пчелами, крылатыми, радостными, которые то в лепестках цветов гнездятся, то устремляются в полет...

А перед домиком у въезда, словно своеобразный тотем, стоит глыба белого камня, и на ней тоже нарисована пчела, которая как бы сама себя рекламирует и приглашает в домик людей:

– Плиз, если желаете приобрести баночку меда...

Весьма удачная мысль расписать коттедж вот так, до самой крыши, цветами и пчелами – реклама, пожалуй, на весь континент самая что ни на есть поэтичная...

Проживает здесь Франк, пасечник и рыбак. Старый негр, толстый, грузный, с лицом глянцевито-темным, почти сизым, человек, нравом не очень приветливый, нс склонный к пустым разговорам. К тому же еще, кажется, и немного глуховатый, да как не оглохнуть от этих несмолкающих аэродромных грохотов. Человек дела, бывший корабельный механик, помимо того, что занимается пасекой, оп еще ремонтирует моторы к лодкам и яхтам, у него также можно достать свежих лобстеров и копченых угрей, благодаря чему небольшая ферма Франка пользуется на побережье широкой известностью горожане, в частности, сотрудники дипломатических служб, летом приезжающие сюда отдыхать, хорошо знают дорогу к этой декоративной пчеле на белом камне у Фрэнкова коттеджа.

Никогда автомобиль Заболотных без остановки но промчится мимо Франка, мимо его двора, хоть на минутку, да остановятся наши друзья у домика этого одинокого человека, даже если ничего им от него не нужно. Подобное бескорыстие старик ценит превыше всего. Есть случай перекинуться словом, шуткой, этим всеобъемлющим "о кой", постоять хотя бы недолго у расписанного цветами и пчелами коттеджа, глядя вместе с хозяином на океан, где даже средь бела дня появляются странные, вроде растущие огни; слепяще-белые, алмазные, вихрясь, взмывают они навстречу солнцу, а за ними остаются два хвоста черного дыма... На первый взгляд они будто неподвижно застыли, стоят, как бы зависнув па месте, по это лишь мгновение, тут же глаза замечают, что они растут,– это просто на вас, снижаясь, идет гигантский лайнер! Вот он истошно ревет над головой, проносится над вами, подрагивая своим тяжелым маслянистым чревом с выпущенными шасси, с рубином сигнального огонька внизу... Сто тонн летящего ревущего металла! Сотрясая все вокруг, наполнил грохотом небо, так что задребезжали окна, пошел на полосу... И так неумолимо каждые две минуты все по той же невидимой, но четко проложенной воздушной трассе, пролегающей через ваши нервы, прямехонько через Франков пчелиный коттедж, через его жизнь...

А потом направление рева резко изменится – теперь уже с противоположной стороны от аэродрома разгонится точно такой же или еще больший гигант, супергигант, н пойдет в сторону океана... Заболотный долго провожает его глазами, а женщины, оглушенные новым грохотом, досадливо морщатся, затыкая уши, у Франка это вызывает добродушную улыбку. Он к этим небесным встряскам привык, приспособился, оказывается, человек ко многому может приноровиться. Вот слона в прошлом году привезли из Таиланда в местный зоопарк, что неподалеку от аэродрома, так гость из джунглей не выдержал этих грохотаний н так взъярился, что пришлось ему уши закрыть звукоизоляционными, специально для слонов сделанными наушниками. Фрэнк, рассказывая это, обращается, главным образом, к Лиде, очевидно, полагая, что такой персонаж, как слон в наушниках, более всего подходит для детского восприятия, для психики ребенка.

Проревел реактивный, ушел, растворившись в голубизне, и тогда возле коттеджа вы слышите звук другой, не травмирующий душу, а, наоборот, успокаивающий... Какую-то мипуту-двс слышите вы тихую музыку пчелы.

На пасеке тридцать ульев, один из них трехэтажный, контрольный, он стоит на весах. Тут и бумажка – каждый день делается запись, сколько граммов или фунтов меда прибавилось в улье... Поблизости пристройка, похожая на парники, только поставленная наклон но. Непосвященный вряд ли поймет, что это и для чего.

– Новинка, такого вы нигде не увидите: солнце вытапливает воск,– не без гордости объясняет хозяин.

Фрэнк сегодня в хорошем настроении и потому позволяет себе пошутить, рассказывает о какой-то госпожемиллионерше, привозившей недавно сюда своих беби, которые держали пари-, жалят пчелы Франка или нет. "Вот смотрите,убеждала она своих упрямцев,– они его не жалят! Узнают среди других людей! Пчелы его знают!.."

– Нет, это я их знаю,– улыбается Фрэнк.– Знаю, в каком состоянии они не жалят – когда медом полны...

Небо над нами опять ревет, содрогается, сплошь гудит, будто металлическое, а потом смолкает на какое-то время, изначально, тихо голубея...

– Слава твоя растет, дружище Фрэнк,– хлопнув друга по плечу, говорит Заболотный.– Вот мой соотечественник, ученый-эколог, даже заинтересовался твоим промыслом, вернее, даже не столько промыслом, сколько самой твоей личностью.– И, обернувшись ко мне, Заболотный представляет хозяина по всем правилам: – Это и есть тот легендарный Фрэнк, который подобно своему фольклорному пращуру перегнал рой пчел через весь континент! Да, да, от океана до океана перегнал, не потеряв ни единой!

Фрэнк смущается от похвалы, хотя она ему, видимо, по душе. Лида пристально, будто впервые, всматривается возмущенное добродушное лицо Фрэнка, воображение сейчас, наверное, рисует девочке странного человека, перегоняющего палицей табун пчел через горы, через дикие прерии... Руки у Фрэнка тяжелые, крестьянские. Не только окружающие его люди, но каждая пчела тут, пожалуй, могла бы засвидетельствовать, как много эти руки сделали в жизни, какими они, грубые па вид, могут быть чуткими и нежными умельцами...

Натуральные, без примесей мсды Фрэнка, как и его океанские лобстеры, популярны в здешних местах, от покупателей отбоя нет. Правда, не каждому отпускает старик лобстеров из свежего улова или дары своей испытанной грохотом на прочность удивительной пасеки. Иногда скажет, не таясь:

– Немного есть, но это я оставляю для мистера Кирика.

И тут уж не просите, не настаивайте, Фрэнк от своего не отступится. Да в конце концов имеет же он право отдать предпочтение друзьям, тем, кому хочет сделать приятное, доставить удовольствие! Дружба, по его понятиям, превыше всего. Ни Фрэнк, ни "мистер Кирик", наверное, не могли бы толком объяснить, как они, собственно, сдружились, почему после случайной встречи у этого белого камня с рекламной пчелой возникли у них доверительные человеческие отношения, постепенно перешедшие в дружбу.

Пасечник, живущий у самого аэродрома, и дипломат, проезжающий тут время от времени то па берег океана, то снова в город, казалось бы, что может быть общего между ними, какая душевная нить могла бы объединить их?

А между тем Фрэнк заметно скучает, вроде даже тоскует, когда его приятель долго не появляется: нет "мистера Кирика", что-то давно за лобстерами не приезжал, отчего бы это? Сначала Фрэнк даже не знал, откуда родом этот по пути заезжающий к нему седой джентльмен, чем занимается, как его имя. Знал только, что любитель он ездить на больших скоростях, в особенности когда один в машине,– гонит, едва ли не в воздух взлетает! Да еще какое-то чутье подсказывало Франку, что перед ним человек доброжелательный, бескорыстный, а для Франка это наивысшая аттестация, о ком бы ни шла речь.

Когда во дворе или у белого "тотема" появляются супруги Заболотные, у Франка – удивительное дело! – вроде и глухота исчезает, он становится словоохотлив, показывает Заболотным в который уж раз свою пасеку, потому что чувствует со стороны этих людей искреннее, не показное расположение.

– Маловыгодное занятие,– жалуется Фрэнк, обращаясь больше к "мистеру Кирику",– дает прибыли в среднем десять центов в час, таков этот нектар, однако же...

– Вот то-то и оно! Разве измеришь, сколько это занятие дает нектара для души! – весело восклицает Заболотный.– Сколько и какого именно... Не так ли, Фрэнк? Не одними же прибылями наш брат на свете живет!..

– Мы вот никак не дождемся, дорогой Франк, когда наш коллега Заболотный тоже станет пасечником,– обращается Дударевич к негру.– Известно ли вам, что пчелы – это его хобби, вернее, будущее хобби, которому он решил посвятить остаток жизни?

– А что, так и будет! Правда, Соня? Возвращаемся домой, и сразу же переключаюсь на пчел!

Песенку о том, как Заболотный, очутившись где-то на хуторе близ Диканьки или близ Торновщины, отдается этой своей заветной, хотя и недостаточно оцененной в современном мире профессии, Тамара Дударевич слышит уже не раз, потому-то она, как участница этой игры, со снисходительной улыбкой напоминает будущему пасечнику:

– Вы же там и нас не забудьте... Приберегите на Нашу долю мед самый душистый, из наилучших степных цветов!

Да еще маточное молочко для косметики!..

– О, как бы мне хотелось увидеть дядю Кирика в пчелиной кольчуге,улыбается Лида,– Непременно проведаю вас на пасеке! Мы ведь договорились, правда?

– Там ты его вряд лн узнаешь,– остерегает Лиду отец.– Там Кирилл Петрович опростится до неузпаваемости седую бороду отпустит, уподобившись тем восточным мудрецам, которые шли когда-то в горы и годами неподвижно сидели меж скал, углубившись в себя, предаваясь самосозерцанию... Лица их, как сказано в древних книгах, омывали дожди, бороды ветер расчесывал, а руки их спокойно лежали на груди, увитые травами и цветами... Вот таким, Лида, и Кириллу Петровичу суждено быть в скором времени... Чем не перспектива? Будет тренировать пчел, писать мемуары, сидя, словно маг бородатый, средь степи широкой на Украине милой...

– Длинная сказочка,– говорит Заболотная, кажется, чуть обиженно.– Вот слушаю вас и думаю: сколько лет вы с Кириллом Петровичем вместе, в одной, можно сказать, упряжке, а что вас, кроме службы, в сущности объединяет?

– Тетя Соня, папка ведь шутит,– Лида на этот раз встала на защиту отца.

– Сомнительные шутки,– уже но скрывала обиды Заболотыая.

– Соня, вы меня не поняли,– возразил Дударевич.– В свое оправдание скажу, что я даже завидую Кириллу Петровичу, его будущей деятельности на ниве пчеловодства... Но смотрите, милая Соня-сан,– снова перешел Дударевич на тон шутливый,– как бы ваш муж не развел в наших краях агрессивных пчел вроде бразильско-африканской породы...

– О, это величайшая неосмотрительность,– с помощью Лиды Франк наконец уловил, о чем речь.– Сто раз надо было подумать, прежде чем пойти на подобный эксперимент...

Тамара Дударевич призналась, что она понятия не имеет об этих пчелиных экспериментах, и ей сообща начали объяснять, что в Бразилии путем скрещивания выведена новая порода пчел – гибрид местной и дикой африканской. Рассчитывали резко увеличить медосбор, однако оказалось, что нововыведенные пчелы отличаются неслыханной агрессивностью и к тому же плодовитость их превзошла все ожидания. Распространяясь с ужасной быстротой по всему региону, они стали нападать на скот и на людей, зарегистрирован ряд случаев, когда рассвирепевшие гибридные рои жалили людей до смерти!

– В Бразилии этих ичел теперь боятся больше, чем аллигаторов – те хоть не летают,– попытался было сострить Дударевич.– А хуже всего, что крылатые эти орды пусть медленно, но неуклонно движутся с южного полушария сюда, к нам, грешным, атакуя все живое на своем пути. Недавно они учинили нападение на какой-то провинциальный городок и целый день держали в осаде его жителей. Так продолжалось, пока не прибыли пожарники в асбестовых костюмах и не пошли на пчел с водометами!

Представляете?

– Ты шутишь,– с беспокойством в голосе сказала Тамара.

– Я излагаю почерпнутые из печати факты,– холодно возразил Дударевич, а Заболотный, обращаясь к хозяину, снова перешел на шутливый тон.

– Дорогой Фрэнк, не отправиться ли нам с вами на переговоры к тем агрессивным пчелам? Нужно же кому-то попытаться уладить этот невиданный в истории конфликт человека с пчелой...

– Только этого тебе не хватало,– невесело усмехнулась Заболотная,– еще не навоевался...

– Фрэнк, я уверен, умеет словом заговаривать,– сказал Лиде Заболотный,так что все будет о кей...

– А пока что, дорогой наш Фрэнк,– обратилась к хозяину Тамара,– мы вас просим принять заказ на лобстеры, если, конечно, поймаете. Плохо ловятся? Так или иначе, имейте нас в виду на следующий уик-энд. Наверное, на приеме нас и африканцы будут угощать лобстерами, но ваши вне конкуренции!

Пока мы разговариваем, Лида все время держится возле Заболотной, вслушиваясь в тяжелое громыхание самолетов, то и дело раскалывающих небо над Фрэнковьш коттеджем.

Уже когда мы собрались уезжать, Фрэнк с заметным любопытством посмотрел на девочку.

– Это та самая? – негромко спросил он у Заболотного.

Тамара поспешила ответить, что действительно это она, та, "о которой нота была"...

Фрэнк, насупившись, стал вроде сам себе бормотать, что, если бы от него зависело, он нашел бы способ усмирить всю эту гангстерскую нечисть, терроризирующую город, парки и метро... Теперь до того обнаглели, что уже на детей дипломатов нападают... Затем старик, обращаясь непосредственно к Лиде, негромко советует ей быть осмотрительной, особенно на местах стоянок, паркований, а если она одна остается в машине, чтоб не забывала сразу же запирать все дверцы изнутри, потому что и там может появиться какойнибудь психопат...

– Лида наша осторожна,– говорит Франку Заболотная.– Только вот по дому сильно скучает... Да и все остальные наши ребята... Перед приходом почты малышня уже за час толчется у стола, где "письма с Родины"...

А ведь не каждый раз они бывают...

Девочка все это слушает молча, а я смотрю на ее русую головку с двумя косичками и аккуратно вплетенными в них ленточками (так были когда-то вплетены ленточки у Настуси), и меня вдруг пронизывает чувство какой-то смутной давней утраты...

Снова низко над нами прогрохотал самолет, пробуравив небо ревом турбин.

– Мне жаль это небо,– произнесла Лида со смущенной, вымученной улыбкой. По-видимому, это беспокойное, вдоль и поперек изрезанное небо, только что вновь продырявленное летящим металлом, вызвало в детской впечатлительной душе нечто и впрямь похожее на сочувствие.

А Фрэнк тем временем, отлучившись на минутку, возвращается к нам, уже держа в руке баночку меда, на которой наклеена этикетка с цветком ромашки,– знак его скромной пчелиной фирмы. Старый негр с доброй улыбкой вручает Лиде презент, пошутив, что нектар этот хоть и добывался возле аэродрома, однако аромат у него все-таки цветов, а не петролеума, то есть нефти, бензина.

Лида, приняв подарок, спрашивает, чем бы она могла отблагодарить его, человека, который без потерь пропел рой пчел через весь континент?

– Когда поедешь домой и посмотришь на ваш Днппроривер,– говорит Фрэнк девочке,– вспомни, что живет гдето там под вечным грохотом такой себе чернокожий дедушка Фрэнк, который, однако, умеет дорожить дружбой.

Вспомни, дитя, старика, и это будет для него лучшим подарком жизни...

XXXI

Приемы такого накала Тамара в своем кругу шутя называла: египетские ночи.

Как только она вышла со своим Дударевичем из скоростного лифта на сто каком-то там этаже, навстречу им ударили звуки тамтамов.

– Где мы? – спросила она у мужа.– Кажется, здесь ожидают нас неслыханные сюрпризы... Наконец-то побываю в Африке!

Ноги ее сразу утонули в пушистых коврах, которыми был устлан весь холл, и света здесь было так много, будто светили не лампы, а стосильное африканское солнце. Повидала Тамара многое в жизни, а вот iio таким коврам ступала впервые. Светлые, мохнато-ворсистые, они доходили своим ворсом чуть ли не до колон, утопать в них было приятно до щекотки, хотелось брести и брести по седым этим травам взлохмаченной иллюзорной саванны.

В холле никого, мощные канделябры освещают лишь громадного негра в золотых аксельбантах, который одиноко стоит среди своей саванны, понимающе и молча оценивает вас: кто вы? Пускать вас в рай или – от ворот поворот?

Широкие двери полуоткрыты, виден бесконечный притемненный зал, полный людей, оттуда, из пещерпо низкой глубины его, и долетают сейчас звуки тамтамов. Все пространство нала наполнено притягательным гулом; в искусственных лесных чащах, в отблесках красного пламени, вырывающегося из огромных костров, искусно имитированных, а может, и настоящих, снуют декольтированные дамы в бриллиантах, мужчины с бокалами в руках, а сверху вьющиеся лианы и гирлянды цветов свисают над многолюдным этим сборищем черных и белых участников пиршества. Сделано все, чтобы создать полную иллюзию томной тропической ночи, которая как бы сама рождает страсть, будоражит плоть, ночи, где вокруг лесного костра черные обнаженные люди какого-то обитающего в джунглях племени время от времени подбадривают себя гортанным возгласом-кличем, старательно вершат под гром бара банов свой ритуальный танец. Действо совершается, надо полагать, после удачной охоты, в пылу возбуждения. Сколько фантазии, размаха, роскоши... Где-то чуть ли не в подне бесье, в изголовье стальных ваших билдингов вдруг полыхание костров, джунгли, веселье под звуки победных тамтамов!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю