355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Олесь Гончар » Твоя заря » Текст книги (страница 20)
Твоя заря
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:17

Текст книги "Твоя заря"


Автор книги: Олесь Гончар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Вашему брату так и нужно, чтобы но поняли, где всерьез, где в шутку... А моя работа простая, хотя к культуре тоже тянемся. Вот в этой хате имеется красный уголок... львовский телевизор, газеты, радио... И шашки, только играть-то с кем? Хоть сам с собой играй, если па свадьбу тебя забудут позвать. Ноль внимания на тебя. Потому как для них ты – вчерашний, живое "скопаемое"... Ты им смешной. А если бы Мина хутора не носносил, межи не распахал, где бы они нынешней техникой размахнулись? Никакой чересполосицы, гонам конца-края нет – кто им создал этот простор?

Ведь не само по себе все это возникло! Лучше всего "Аврора" тут родит, в жатву вы бы посмотрели – горы зерна...

Когда стою перед такою горой ночью со своей берданкой, не раз, бывает, вспомнится, как лебеду ели и зеленые колоски стригли. Вспомнишь, аж душу тебе сдавит, сам не знаешь, отчего. О, сколько, хлопцы, за ночи сторожевые всего тут передумаешь...– Мина Омелькович вдруг наклоняет к Заболотному голову.– Вот ты, Кирилл, сними с меня кепку.

Снимай, снимай, не бойся!

Снял Заболотный с него кепку, выгоревшую, пропотевшую, что служит Мине, кажется, еще с тридцатых годов.

– Ну, что там? – спрашивает Мина.

– Лысина.

– А отчего? От задумчивости, хлопцы. Потому что и тучка где-то в небе плывет, а ты думаешь: где она была?

Что видела? Как там люди за морями живут?

Затем он показывает нам свое хозяйство. Видим и большой телевизор в красном уголке, и выстроившиеся в шкафу тома энциклопедии, которые Мина будто бы подряд все читает, и аккуратно застеленные кровати, где в непогоду ночуют уставшие на работе люди, те, что сейчас на свадьбе веселятся, забыв об одном долгожителе, стерегущем тут полевой их стан.

Осмотрим все: и сад, что пышно расцветал на том месте, где смуглая красота чья-то встречала по утрам росную полыхающую зарю; побываем внизу, у возрожденного пруда, очертаниями похожего на тот, где каждую зиму Надька, раскрасневшись от мороза, полотняные "ризы прала";

молча постоим возле колодца, который хоть и без журавля, с воротом и цепью, но вода в нем из дубового ведра такая же сладкая, свежая, как и тогда.

Пчелу послушаем.

Дух цветения грудью вберем.

Вечер опускается над степью, ласточки мелькают в предзакатном солнце, а от Терновщины еще сильнее доносится гомон разгулявшейся свадьбы... Ой, у пол! криниченька, там холодна водиченька!..

Среди сада остановимся, среди бело-розовых соцветий, наполненных солнцем и пчелами. Не хочется отсюда уходить, со всем этим неохота расставаться. Во имя чего природа так щедро создает прекрасное? Что за музыка повсюду звучит? Что за сила тут пробивается сквозь былую жизнь, сквозь множество ее видоизменений?

Пчелы гудят, гудят...

Все тут успокаивает душу, пробуждает в ней жажду жить и жить, быть в этом прекрасном мире всегда.

До самой дороги провожает нас Мина Омелькович. Еще постоим тут, прежде чем идти догуливать свадьбу. Повечерело уже. Воздух теплый, душистый. Вызвездило небо.

Звездочка покатилась куда-то на Терновщину, вроде в балку... И еще одна... Эта упала где-то за Латышевой горой...

Котилася зоря з неба

Та и упала додолу...

Мине Омельковичу, видимо, очень уж не хочется отпускать нас. Признается, что порою грустно ему бывает тут ""ез людей, особенно осенью, в ненастье, когда ветры шумят, а ночи такие длинные... И еще поверяет нам, как в годы оккупации со страхом ждал, что вот-вот возвратится из небытия Винник Роман и станет сводить с ним счеты, выяснять то да се, спросит Мину и о том сыче, зловещей птице ночи, севшей когда-то на Романову хату... Иногда воображение рисовало, как темной ночью поведет Роман несчастного Мину к невыкорчеванным пенькам на месте бывшего сада, станет тыкать носом в те пеньки, а потом в заброшенный колодец толкнет... Ничего подобного не произошло, зато приключилось с Миной нечто такое, что и поныне терзает его, просто загадка, которую он никак не может разгадать!

Было это, когда на Терновщину уже пришло освобождение. Однажды в ненастную осеннюю ночь полевой госпиталь, продвигаясь к фронту, прибыл с Выгуровщины и остановился в нашей слободе ночевать. Дождь, бездорожье, жилья не хватает, пошли под госпиталь и хаты, и всякие постройки, которые враг при отступлении не успел поджечь, пришлось медикам даже на толоке раскинуть армейские брезентовые шатры. Мина Омелькович, который тогда еще не выкашлял лагерь и страдал глазами, решил обратиться к фронтовым врачам, может, чем помогут. Зашел к ним в самый большой шатер, освещенный гильзами с фитилем, и случилось так, что женщина-врач, которая взялась глаза Мине закапывать, во время процедуры спросила вдруг – он чуть со стула не упал от неожиданности:

– А где тут у вас семейство Винника-садовода жило?

Мина уверяет, что, ей-же-ей, так и спросила, и, хоть спросила полушепотом, душа в нем прямо обмерла с перепугу или сам не знает отчего.

– А почему это вас интересует? – преодолев страх и растерянность, в свою очередь осведомился он у врача.

– Просто так,– ответила она.– Хотелось бы поглядеть на то место... У вас его теперь, кажется, Романовщипой называют?

Оцепенел, даже речь потерял, ждал чего-то страшного – так, по крайней мере, уверяет Мина теперь.

С тех пор и живет в неведении: кто же была она, эта женщина? Стройная такая молодица, вернее, военная женщина, с погонами, в сапожках и в пилотке, и коса на затылке тугим узлом закручена, ну точно, как у той... Хотя глаза и слезились, косу он заметил почему-то прежде всего: не уничтожило горе, не объели эти самые...

Проходят годы, а он все терзает себя мыслью: кто же она была, та врачиха фронтовая? И почему она, несмотря на то, что ночь стояла хоть глаз выколи, и грязища на дворе – ноги не вытянешь, изъявила вдруг желание, чтобы Мина повел и показал ей, врачихе, нынешнюю Романовщипу... До смерти испугался тогда Мина, представив себе, как ведет он в осеннюю темень женщину с револьвером, чтобы показать ей тот самый пустырь, где всего лишь несколько пеньков торчит после пронесшихся здесь бурь, после того, как сыч в одну из ночей сел со своим криком зловещим на Романову хату! Представилось Мине, как ходит эта женщина в своих сапожках по несуществующему саду, как прислушивается к чему-то в глухой полночи, в сплошной темени, а потом внезапно к своему провожатому: "Так это вас нужно благодарить, Мина Омелькович?" К счастью, выручила в ту ночь Мину тревога, пе пришлось ему оказать врачихе тяжкую эту услугу: прозвучала команда госпиталю срочно собираться, прибыл приказ к утру быть уже возле Днепра, откуда всю ночь слышался нарастающий гул...

А кайли, которых врачиха для него тогда не пожалела, оказались просто чудодейственными, прояснилось у Мины зрение, и даже за версту он теперь способен распознать, кто там едет или идет по дороге.

– Так кто же, по-вашему, она такая, ночная та врачиха? – допытывается у нас Мина Омелькович с некоторым беспокойством.– У которой косы узлом из-под пилотки, как вы, хлопцы, думаете, кто?

Молчат хлопцы. Слушают самолет, идущий где-то высоко между созвездиями, будто проводит борозду он там по небу.

– Вы же еще зайдете перед отъездом? – спрашивает Мина, когда мы поднимаемся, чтобы уйти, и в голосе его улавливаем нотки лебезящие, совсем ему не свойственные.

– Постараемся,– говорит Заболотный.

– У вас тут хорошо,-добавляю я,– Кажется, и не покидал бы этого райского уголка...

– Днем жарко, а вот ночью! – оживляется Мина.– Одна женщина, что живет там, где белые ночи, и даже неплохо живет, будто бы обмолвилась: тоскую по черным ночам Украины... Возможно разве такое?

– А почему бы и нет...

Накануне отъезда мы еще раз побываем с Кириллом в нашей степи, не переставая тут всему удивляться. Эта Романовщипа, неувядающая земля, или кто-то в самом деле заворожил ее, чарами наполнил, чтобы вечно она так влекла к себе? Иль вправду на этом месте, как Мина говорит, кем-то "каша зарыта"? Ведь пустырем была столько лет, с грудой самана да с терновником, где лишь скот клочья шерсти оставлял, а сейчас снова жизнь тут воскресла, возродилась, снова чья-то сила и любовь поднялись в небо стройными тополями!.. Нс уходит отсюда жизнь! Место, наверное, такое удачное, чем-то приметное среди других наших черноземов, недаром Роман на нем в свое время глаз остановил. И послевоенные терновщанские трактористы тоже облюбовали это местечко, именно его выбрали под свой полевой стан. Вначале вагончик дырявый поставили, давал в осеннюю непогодь кое-какой ночлег трактористам, а теперь уже крепкая, добротная усадьба разрослась.

Из нынешних механизаторов, кажется, никому не довелось видеть под этими звездами Романа-степняка, для новых поколений он существует скорее как личность наполовину мифическая, как тот, кто ходил тут когда-то в пчелиной кольчуге, кто, поселившись в степи, жил как бы в иные времена и при другом климате: выращивал сад, разводил пчел, имел будто бы охранную грамоту от всеукраинского старосты Петровского, а потом в ту всеохватную бурю, когда других сносило, его тоже подхватило и понесло, точно с дерева осенний листик... Конечно, могла быть и "промашка", как кое-кто из старших признает, но какие, мол, великие события происходят без промашек?

Наболевшая земля, перегуляла она пустырем, однако жизнь берет свое, полевой стан, возникший тут словно по чьему-то случайному желанию, пустил уже мощные корни, мастерские и жилье механизаторов имеют вид не временный, они построены надолго, под крышами ласточки уже гнездятся охотно, выводят птенцов даже в мастерских – при грохоте, среди железа. И сад разрастается, дарит людям плоды, защищенный, как и когда-то, живой колючей изгородью от хлестких полевых ветров. Сложился новый очажок человеческой жизни, где все стало другим, где неизменными, может быть, только и остались, что это половодье солнца, стремительное мелькание ласточек днем да ночной шелест тополей от малейшего дуновения ветерка... Среди механизаторов много таких, что выросли уже после войны, и для них самый старый человек на.

полевом стане как раз и есть Мина Омелькович, сторож со стажем, хранитель местного правопорядка. Словно, неподвластный времени, давний, анахроничный, существует он, вроде полузабытый всеми, и загоревшие здоровяки с крепкими плечами, усаживаясь после работы за столы, обращаются к нему, главным образом, чтобы пошутить:

– Ну, как, дядя Мина, ночью никто не душил? Воры не приходили?

– Л той, с косами длинными, случайно не было?

И выплывает из терновщанского эпоса давняя легенда о той самой красавице чаровнице, что когда-то здесь парией обвораживала: днем прячется от людских глаз, а ночами готовит звездную воду, с косами до пят бродит по саду, и месяц щекочет упругое тело молодое, ласкает груди, налитые солнцем, будто две сочные груши...

Именно ее имеют в виду хлопцы, когда спрашивают:

– Так не было той, не приходила при лупе?

Молчит Мина Омелькович. А они пошутили, и уже его вроде нет, вроде он и вовсе отсутствует, про наладку комбайнов парни речь ведут, и лишь спустя некоторое время кто-то снова бросит взгляд на сторожа и скажет, будто проникаясь сочувствием:

– Темной ночью боязно, должно быть, стеречь наш лагерь, дядя Мина? Когда ни звезды в небе, ни живой души в степи, правда, страх берет?

Поскольку человек с берданкой молчит, то кто-нибудь из механизаторов, вроде бы идя на выручку, отвечает за сторожа:

– Страшно, пока не заснешь, а когда уснул, то уже ничего... Сто лет тогда можно охранять.

В шутках механ?1заторов чувствуется определенныи прицел, таким образом они как бы отплачивают Мине Омельковичу за то постоянное угрюмое превосходство, с каким он относится ко всем окружающим, поскольку для него, бывшего комбедовца, даже среди тех, кто красуется на доске Почета, авторитетов нет, как немного их и среди остального человечества. Большинство тех, с кем Мина встречался на своем веку, почему-то запомнились ему неуживчивостью, способностью по разному поводу досаждать Мине, вступать с ним в конфликты.

Исключение разве что бригадир механизаторов Иван Заболотный, брат Кирилла, который тут главенствует на полевом стане. Коренастый, хоть и полысевший, еще крепкий, кадровый хлебороб, он одним из первых терновщан сел в свое время на трактор и до сих пор не оставляет бригаду, несмотря на осколки в обеих ногах. Трудяга из трудяг, уважаемый человек и в районе, и дома. Вот его-то, бригадира механизаторов, только и признает Мина Омелькович, потому что именно Иван со свойственной ему терпимостью и спокойствием то и дело образумливает, сдерживает парней, когда они слишком уж далеко заходят в своих насмешках над Миной. Впрочем, достаточно бригадиру куда-то отлучиться, как сразу же входит в роль кто-то из шутников, чаще всего это Ялосоветин Олекса, тот самый, что без Мины свадьбу справлял, женившись на выгуровской красавице.

Чубатый, охочий до всяческих штучек, чувствуя веселую поддержку товарищей, он нот-нот да и подденет Мину Омельковича, вечного своего оппонента:

– Товарищ Куцолап, а это правда, что люди когда-то вашего духа тут боялись? Потому что, чуть что – разнесу!

До корня сокрушу! Амбарный замок па рот повешу! Неужели таким боевым вы и вправду были когда-то?

Тут уж Мина взрывается:

– Шмаркач! Молокосос! Что ты знаешь про "когдато"? А вы, подголоски, мастера подхихикивать, кого из вас скребком по спине охаживали? Уже и не знаете, что оно такое – скребок... А кого из вас кулацкая злость с обрезом подстерегала на дороге? Пашете сидя, сеете сидя, культурно – куда уж... Только кто вам дороги открыл? Десять лет штаны протирали в школе, а так и не уразумели, что оно обозначает: или – или!

Притихнут парни, вроде чуть смущенные, пристыженные, впрочем, едва ли надолго.

До сих пор не в ладах Мина с окружающими! По душе ему тут, как выразилась одна из кухарок, одни лишь ежи, что по ночам вылезают на подворье полевого стана, играют, похрюкивают, шелестят возле мастерской в бурьяне. Порой Мина Омелькович, как вот и сейчас, поймав ежика, приносит его к столу под яблоней, где бригада обедает, тычет мордочкой в блюдце с молоком: пей!

– Мы вот, когда были маленькие, молока и не пробовали. Не то что умники теперешние... (Камешек в огород механизаторов.) Эти, знатные, только сливки и пьют... Не знают, почем фунт лиха... Зубы скалить научились, а попробовали бы голодных коров обучать, как ходить в ярме...

Да с опухшими ногами целый день за плугом... А эти вельможи, видите ли, и посеют, и пожнут, так и не выпрягая мотор, с кресла не вставая...

– На то и эн-тэ-эр, товарищ Куцолап...

– Ну да, конечно. Железный век. А про золотой пока что одни только разговоры лекторские...

– А когда же, по-вашему, золотой наступит, дядя Мина? Что там Коран по этому поводу говорит?

– Век золотой завоевать нужно.

– Завоевать,– у кого?

– У самих себя прежде всего.

– О, это уже интересно...

Мина Омелькович все тычет ежика в блюдце.

– Ну, пей же, пей...

Однако ежик лишь дрожит, не пьет, мордочку под иголки спрятал. И только сторож опустит ого на землю, на миг отвернется, как ежика ужо и в помине пет – исчез, будто и не было.

– Не удалось вам его приручить, Мина Омелькович?

– Диким решил остаться... Не хочет иметь такого тренера.

Раздосадован Мина бегством зверька. Походит, поищет в разомлевших бурьянах под кузницей и возвращается опечаленный.

Назавтра снова останется ему лишь зной одиночества среди просторного этого двора, где никто уже не обращает на тебя внимания. Все будут возиться с техникой, звенеть железом в мастерских, а тебе, сторожу, молчаливым собеседником только и останется, что этот высокоствольный дикий дельфиниум, по-здешнему – коровяк, торчащий у кузницы среди лопухов: он мелкими желтыми цветочками цветет, весь стебель облеплен цветом... Днем цветет, а когда солнце заходит, желтые глазки его смыкаются – так устроен. Смотрит коровяк на Мину, Мина на него. Меж лепестками коровяка неустанно копошатся, хозяйничают пчелы. Чьи они? Неужто от сына с колхозной пасеки залетели сюда в гости?

Вот этот простой, бесхитростный мир и сторожит Мина, днем и ночью охраняет размеренную стопную жизнь, поднявшуюся на том месте, где когда-то она выкорчевывалась, крушилась, а теперь вновь и садом родит, и железом стучит, и листвой тополиной шелестит на рассвете... В лунную ночь степь становится какой-то завороженной, а сад обретает таинственность, ласточки спят, все окутано сном, только ты на ногах и звездная вода из колодца смотрит, она никогда не спит... Видно, нашел себя Мина Омелькович в роли стража ночного, наверное, и представить себя не может без духоты этих летних вечеров и безмолвных ночей, без вечных перебранок с кухарками и шуток механизаторов, порой язвительных – это когда лоботрясы, ухмыляясь, разглагольствуют о том, как он. Мина, вволю выспавшись днем в красном уголке перед экраном телевизора, вечерами недреманно сторожит любовные шорохи ежей да примечает, кто с кем юркнул в лесопосадку на свидание. Сцены ревности, порой бурно вспыхивающие в Терновщипе или здесь, на полевом станс, некоторые механизаторы склонны объяснять тайным вмешательством бывшего селькора Око в их личные дела, однако Мина это решительно опровергает, анонимок, мол, он не пишет, хотя и не собирается покрывать чьи-либо любовные залеты, то есть "скакаиия в гречку". А между тем в глазах бригадной молодежи Мина Омелькович и сам небезгрешен, ведь замечено, что иногда он читает в саду книгу под названием "Коран".

Для хлопцев-механизаторов нет, видимо, приятнее занятия, чем, подтрунивая над Миной Омсльковичем, вести с ним после работы словесные перепалки на вольные темы, скажем, в частности, выясняя, почему в прежние времена у дяди Мины больше жалкий куколь на ниве родил да дереза с бугра космы распускала, а теперь, гляди, среди какого моря высокосортных пшениц он роскошествует.

Любопытно, было ли их появление Кораном предусмотрено?

Поужинав, Мина Омелькович сидит в конце стола, полуотвернувшись от хлопцев, и будто совершенно равнодушен к их иронизированию. Но вот во двор на велосипеде въезжает девушка, юная почтальонша, привезла механизаторам целую кину газет и журналов. Девушку зовут Груней, у нес туго заплетенные косы положены па грудь.

Кухарки любуются: теперь редко так носят, скорее, сами себя остригают, становятся как покрытки... Для девушки у механизаторов всегда находится шутка:

– Когда ты родилась, Груня, говорят, Мина Омелькович предлагал назвать тебя Тракториной...

– Не наговаривайте на человека, не мог Мина Омелькович так новорожденную обидеть,– улыбаясь всем сразу, заступается Груня за старика.

Каждому человеку к лицу улыбка, но, пожалуй, более всего девушкам. Как этой вот Груне... Сама молодость, сама приветливость и солнечность смуглая, кареглазая, еще и с мушкой-родинкой на щеке... Как та, которая в такие же юные годы, в пору, когда бы любить, выбросилась ночью из самолета с парашютом в эти снегами покрытые степи и которую потом под конвоем водили по селам зимним, обледеневшим: узнавайте, ваша ли она? Тысячи марок обещалось тому, кто узнает, но никто не узнал...

– Выходит, Груня, очень просто, могла ты и Тракториной стать...

– Оставьте, хлопцы. Имейте же уважение к ветерану, сами когда-то тоже станете стариками...

А озорники ей на это – какая она красивая сегодня и какими правильными книгами их снабжает, да еще и цитату в придачу подбросят: "Бона вся жадання, шжне, бурхливе, полохливе, смшиве, палке!.."

– Неужто для вас в жизни ничего серьезного нет? – укоризненно скажет девушка и дальше станет защищать Мину Омельковича от колкостей шутников, дескать, не Мина ли Омелькович эти яблоньки и вишни вместе с вами сажал и целые дни чистил заброшенный колодец, из которого все вы теперь воду пьете? Разве не Мина Омелькович дружил тут когда-то с народным селекционером Романомстепняком, который потом стал известным мичуринцем Заполярья? Аж за Полярным кругом помидоры и огурцы в теплицах выращивал, без солнца, лишь при свете северного сияния! Ведерком, говорят, землю из тундры носил, а все-таки своего достиг!..

Странными, однако, предстают некоторые вещи в толковании этой девчонки! Даже мы с Заболотным от ее откровений недоумеваем... Что мы слышим? Мина и дружба с Романом? Мина – и колодец? Мина – и яблоньки?

Впрочем, в словах девушки, оказывается, есть какая-то доля истины, по крайней мере, относительно колодца.

Вскоре после войны, когда возник тут полевой стан, Мина первым выразил недовольство питьевой водой, которую привозили трактористам в бочке, вода эта казалась ему горькой, вон в том обвалившемся колодце она была куда слаще!.. Постоянно мрачный, сердито бормоча что-то, Мина взялся за дело, день за днем вытаскивал из Романова колодца всякую нечисть. Казалось, ничего, кроме грязищи^, там не будет, а чистая вода все же пошла – в один из дней на дне засверкала родничком, будто душа колодца открылась, и голубизной отразилось в ней небо степное... Выходит, заслуга в ;)TOM и Мины Омельковича? Однако об этом Мина иочсму-то умалчивает, даже когда мы остались с ним одни на подворье, где только ежи шелестели в бурьянах да кузнечики в вечерней траво стрекотали...

Синие сумерки разлились по степям, тихо было на земле, звездно было в небе. Снова стоим среди той степи, где чьи-то страсти бурлили задолго до нас, где странствующий Художник широко куда-то все вышагивал, где охваченные пылким чувством неведомые юноши и девушки нетерпеливо ждали своих возлюбленных, ревновали, смеялись, любили, где и другие, грядущие, нс раз още изведают хмель любви, жаркие ее чары...

– Спасибо, что не забыли ветерана,– сказал Мина Омелькович на прощание почти растроганно.– Живите здоровы, хлопцы.

Для него мы еще "хлопцы". А он для нас – как тот ворон, что живет триста лет и всего навидался, все глазом своим вобрал, о многом передумал... Был для слободы и страшным, и смешным, был для нее воплощением чего-то неизбежного, как стихия, олицетворением сатанинского духа разрушения, готов был все подряд корчевать, ломать, а потом каким-то чудом сподвигнулся даже на такие вот поступки: плодовые деревья собственноручно сажает после войны на этом полевом стане ил11, опоясавшись цепью, борется за ведро – опускайте, попробую этот несчастный Романов колодец чистить...

У самой дороги Мина снова останавливает нас.

– Задержу вас на минутку, хлопцы, хочу спросить вас еще об одном,решается он сказать, видимо, что-то для него весьма важное.– Ездите вот по свету, а не встречался ли где-нибудь вам Микола Васильевич наш? Такой ведь друг... Может, попадался где?

– Нет, к сожалению. Нигде наши дороги больше с ним "е сходились...

Расплываясь в сумраке теплого вечера, стоит перед нами Мина Омелькович в тяжком раздумье, словно не желая принять наш ответ. Потому что, по его сведениям, некоторые из слобожан вроде бы встречали учителя за Днепром уже в полковничьем звании, какое-то время он, Микола Васильевич Дух, даже вместе с нашими терновщакскими да озерянскими лежал в полевом госпитале, с брезентовой той палатке, где среди полевых хирургов будто была и та самая женщина-врач, что перед тем Мине глаза закапывала! Говорят, вылитая была Винниковна, стройная такая, статная молодица, только вот коса ее уже переткалась кое-где сединой. Так что, выходит, Микола Васильевич наш и без гадалки-цыганки суженую свою разыскал, хоть и не под соловьиной вербой, а среди крови и стонов, под шатром фронтового госпиталя, но судьба их все же свела.

Похоже, Мина Омелькович тихо радуется, что судьба оказалась к тем двум милосердной, хотя в свое время он бы и против судьбы восстал, чтобы только рассорить их, неза^ конно влюбленных, ничего тогда им не желая, кроме вечной разлуки.

– Микола Васильевич, о, то был боец, то действительно был человек,говорит Мина в восторге.– Геройская душа! Страха не знал, сомнений не ведал, а что уж бессребреник... Сам тогда на осьмушке жил, а из хуторских амбаров для себя крошки не взял, хоть я порой таки и пробовал ему подсовывать, каюсь, хлопцы... В лютые морозы, сквозь вьюги – в легоньких сапожках, в шинельке... Вот таких бы людей нам побольше – бюрократов было бы меньше, и крючкотворов, и хапуг...

– А пел как,– напоминает с чувством Заболотный.

– Соловей на всю область! – тихо засмеялся Мина Омелькович.– Петь-то уж он был мастак... Недаром наши молодицы прямо с ума сходили. Артист, душехват!..

И сколько он песен знал... Помните, хлопцы, ту, что он больше всего любил, которую только в лунные вечера пел...

"Зелена дiброва, порадь, порадь мене, молодого" ] – так, кажется?

Еще какую-то минуту стоим у обочины дороги, вместе вслушиваясь в то безвозвратное пение, обращенное из школьного окна к лунной ночи, к долине, наполненной маревом, а потом и эта песня стихает, настает миг расставания, и стенные синие сумерки разделяют нас.

Ночная автострада гудит.

Над рулем лицо, заметно уставшее. Устало опущены плечи. Несвежий от бессонницы взгляд, однако, по-прежнему цепко схватывает даль. Меньше и меньше остается непреодоленных миль. Время от времени бледное лицо водителя освещается сигаретой, рука машинально включает приемник, а то и сам человек за рулем, музыке вослед ВДРУГ всполошит себя и других озорным выкриком песенной фразы – не от радости, нет, чтобы только разогнать дрему-усталость: "Котилася зоря з неба та и упала додолу!.."

XXVII

Проходит немало времени, пока навстречу нам из-за горизонта выплывают несметные огни города и на полнеба встают фантомы небоскребов. Приближаются, кажутся грозными, светят загадками своих бесчисленных окон.

Пригород встречает нас духотой, тут ливня не было, снова угар, смог, и, хотя время позднее, в теснинах между билдингами движение, и среди хаоса танцующих реклам, как и на рассвете, без конца-края летят потоки машин, громыхают нверху по мостам и эстакадам, совершают виражи на поворотах дорог, выскакивают откуда-то из-под земли и снопа ныряют под землю... Перед нами возникает тоннель: сплошь облицованный белым, полный света, весь он аж сияет, насквозь гудит звучным органным гудением, будто пост хвалу своим строителям.

– Люблю эту чертову аэродинамическую трубу! – говорит Заболотный, когда мы оказываемся в тоннеле, где нас, кажется, самим ветром несет вперед.

Еще немного, и вот уже тихая улочка с пожарной каланчой, и постовой полисмен, узнав Заболотного, привычно здоровается с ним, и, если бы не жалюзи на окнах, где-то с верхнего этажа, наверное, выглянула бы навстречу моему другу его Софья Ивановна, или, как он говорит, "новых времен Ярославна с Н – ской стрит..."

...Так и есть, ни к знакомым "миссис Заболотпая" не пошла, ни спать не легла, сидит за опущенными жалюзи в обществе неутомимого, на двенадцать программ телевизора. Должно быть, со всех двенадцати каналов пробы сняла, пока дождалась возвращения мужа... Изящная, словно девушка, живо вскочила навстречу Заболотному и, засияв глазами, по-девичьи неловко прижалась к его груди. А через секунду уже отстранилась, кротко смотрит ему в глаза.

И, как всегда, когда она так смотрит снизу вверх на своего Кирика, глаза ее наливаются яркой, просто-таки небесной синевой... По всему видно, что современная эта Ярославна с 11-ской стрит приготовилась в надлежащем виде встретить своего путешественника: лобастая головка гладко причесана, плечи прикрыты белоснежным шарфиком, на открытой шее блестит какое-то украшение...

– Переживала?

– И не думала.

– Вот и молодчина... Напрасно Лида беспокоилась...

– А как она перенесла дорогу?

– Не укачивало, и то уже хорошо. Ну, и контроль был надежный...

– Дударевичи тут переволновались из-за своего чада.

(Дударевичи живут двумя этажами ниже.)

– Это мы заметили,– говорит Заболотный,– Оба – и он, и она – прямо к лифту выскочили принимать спою отважную путешественницу.

– Представляю, как девочка устала...

– А между тем в дороге не докучала, умничка, есть у нее такт и почтение к протоколу...

– Ну, а Мадонна? Увидеть удалось?

– Что за вопрос!

– Так расскажите же, какая.

Заболотный, прищурясь, смотрит на жену, словно чегото доискивается в ее глазах, еще полных того синего, влажно сияющего...

– Во взгляде есть у вас с ней нечто общее... И такая же яснолицая,склонившись с этакой шутливой церемонностью, он припадает губами к Сониной руке. Впрочем, в этом его движении чувствуется искренность.– На всех вас, женщин, чем-то она похожа... Поскольку вы и вправду создания прекрасные. Если сравнивать с" мужской половиной человечества, вы, женщины, без сомнения, лучше нас.

– Наконец-то уразумел,– улыбается Соня снисходительно и обращается ко мне: – А вы довольны поездкой?

Для вас, пожалуй, подобные скорости непривычны?

Действительно, па каких только скоростях мы не мчались сегодня! Побывали там, где, кажется, само время ускоряет свой бег Обезумевшее железо, свистящий гудрон, угар, загазованность, непреодолимая, как наркотик, жажда нарастающих скоростей... Как тут не очуметь! Спутница наша, славная эта девчушка, хоть вроде и привычная к подобным трассам, вышла из машины, совсем вымотанная дорогой, едва до лифта дотащилась, да и нас, взрослых, от усталости покачивало,– эти гонки-перегонки нелегко человеку даются.

И сейчас еще голова у меня гудит от дороги, от этого напряжения. Пора б ужо и уйти, но Заболотиые не хотят меня отпускать, оставляют ночевать у себя.

– Будем еще ужинать, чем-нибудь снимем вашу усталость,– подбадривает меня хозяйка.

Пока супруги занять! на кухне, я имею возможность на экране телевизора еще раз увидеть мельком показанный фасад Арт Музеума, а за ним на зеленых газонах каменные скульптуры работы неизвестных художников, слышу несколько слов также и о "Славянской Мадонне", и о том, что техника, в которой выполнен портрет, оказалась какойто загадочной, местным специалистам незнакомой, потомуто поврежденный шедевр отправят на реставрацию в Европу или даже в Африку, на родину фаюмских портретов...

Выключив телевизор, где экран уже заполнился поздней рекламой новой зубной пасты, от нечего делать разглядываю гостиную Заболотных, эту по-своему знаменитую комнату, фотоснимки которой, наверное, лежат не в одном стальном сейфе... Вон над самым телевизором висит фотография молодых летчиков. Она здесь не может не привлечь внимание: на фотокарточке, а также на обоях рядом с ней проступает несколько характерных дырочек, какие бывают на мишени. Это следы пуль...

Произошел тут случай, который дикостью своей и наглостью вызвал в свое время волну возмущения не только в семьях дипломатов... Миссия давала в тот вечер официальный праздничный прием, а это именно то событие, когда матерям с малолетними детьми приходится особенно хлопотно: надо позаботиться, куда бы на время приема пристроить своих малышей, и чаще всего выходит так, что оказываются они в подобных случаях в квартире у Заболотных. Известно, что у Заболотной душа безотказная, и детей Соня любит, и дети льнут к пей, соседи считают, что у Софьи Ивановны просто врожденный талант воспитательницы. "Кроме того, она у меня еще и философ,шутит по этому поводу Заболотный,– для нее возня с детьми,– это ни более ни менее, как встреча с младшей частью человечества". А впрочем, и самому Заболотному тоже нравится.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю