Текст книги "После развода. Верну тебя, жена (СИ)"
Автор книги: Оксана Литвинова
Соавторы: Рита Нестерова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 34
Артём плачет. Плачет так, как не плакал никогда. Пронзительно, надрывно, будто ему невыносимо больно. Его маленькое тельце горячее, лобик пылает под моей ладонью, и я чувствую, как внутри меня поднимается паника – холодная, липкая, сдавливающая грудь.
– Тише, тише, солнышко, – шепчу я, качая его на руках, но голос дрожит так сильно, что я едва узнаю его, и слёзы уже текут по моим щекам. – Мама здесь, мама с тобой, всё будет хорошо…
Но я не верю собственным словам. Совсем не верю.
Артём извивается у меня на руках, сучит ножками, его личико искажено гримасой боли, и он кричит так, будто его режут. Я никогда не слышала, чтобы он так плакал. Никогда.
Я хватаю термометр, пытаюсь сунуть его под мышку, но Артём вырывается, кричит ещё громче, и у меня уходит целая минута, чтобы удержать его и дождаться результата.
Тридцать восемь и семь.
Слишком высокая для такого малыша. Слишком высокая. Я помню, что врач говорила – до тридцати восьми можно не паниковать, это нормально для маленьких детей. Но выше – это уже опасно. Это уже тревожный звонок.
Руки трясутся, когда я пытаюсь вспомнить, что делать. Свечку? Или сироп? Какую дозу? Сколько миллилитров? Боже, почему я ничего не помню? Почему я такая идиотка?
В панике роюсь в аптечке, рассыпаю лекарства на пол – коробочки, флаконы, инструкции падают, шуршат, путаются под пальцами, и я не могу найти нужное, и внутри всё кричит: «Ты плохая мать! Ты не справляешься! Ты не знаешь, что делать! Ты попогубишь своего сына!»
Артём кричит всё громче, личико его становится красным, почти багровым, вены вздуваются на лбу, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Каждый его крик – это нож в моей груди. Каждый всхлип – это удар по дых.
Я не справляюсь. Я не знаю, что делать. Я не могу взять тебя в руки. Я плохая мать.
Хватаю телефон дрожащими пальцами и набираю номер Вадима. Не скорую, не врача, а бывшего мужа. Сама не знаю, почему. Будто по привычке, совсем не думая.
А может и знаю, почему. Потому что в этот момент я знаю, что он приедет. Он поможет. Он сделает то, что нужно.
Вадимотвечает на второй гудок.
– Настя? Что-то случилось?
Голос его резкий и собранный. Он понимает, что что-то не так, ещё до того, как я успеваю сказать хоть слово.
– Вадим, – задыхаюсь я, и голос срывается на всхлип. – У Артёма температура. Высокая. Он плачет, и я не знаю, что делать, я не знаю, я боюсь…
– Какая температура? – голос его становится ещё жёстче.
– Тридцать восемь и семь, – выдыхаю я. – Он горячий, Вадим, он такой горячий, и он кричит, и я не знаю…
– Я выезжаю, – отвечает он и я слышу, как Вадим встаёт, как звенят ключи, как хлопает дверь. – Дай ему жаропонижающее – свечку или сироп, что есть под рукой. Раздень его, но не кутай. Проветри комнату. Я буду через десять минут. Соберись, пожалуйста. Паникой ты ему не поможешь…
Он вешает трубку, и я остаюсь одна с плачущим Артёмом на руках.
Я делаю, как сказал Вадим. Пытаюсь успокоиться, выдохнуть, глубоко вдохнуть. Раздеваю Артёма до подгузника, трясущимися руками вставляю свечку, затем обтираю его тёплой водой – не холодной, тёплой, так говорила педиатр, а Артём напомнил мне об этом. Холодная вода может вызвать спазм сосудов.
Открываю окно, впуская прохладный ночной воздух, и возвращаюсь к сыну.
Он продолжает плакать, но я держу его, прижимаю к груди, шепчу, что всё будет хорошо, что мама здесь, что скоро всё пройдёт.
Но внутри я схожу с ума от страха.
Пожалуйста, пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Вадим врывается в квартиру через восемь минут.
Я слышу, как хлопает дверь с такой силой, будто её выбили, как его тяжёлые шаги приближаются, и он появляется в дверях детской – взъерошенный, в куртке нараспашку, на голых ногах кроссовки, будто одевался на ходу. В глазах – тревога, почти паника, которую он пытается скрыть.
– Как он? – спрашивает сразу, подходя ко мне, и я вижу, как его взгляд скользит по Артёму, по мне, оценивая ситуацию.
– Плачет, – всхлипываю я, и голос мой жалкий, слабый. – Не успокаивается. Я дала свечку, но температура не падает, и я не знаю, сколько времени должно пройти, и…
– Ничего, – перебивает он, и голос его твёрдый, уверенный, будто он знает, что делать. – Сейчас всё будет хорошо. Я уже вызвонил врача. Частного. Мой знакомый. Хороший специалист. Он встретит нас в клинике через двадцать минут. Собирайся, едем.
Я киваю и начинаю собирать сумку. Пелёнки, запасной подгузник, бутылочка со смесью, влажные салфетки, запасная одежда для Артёма.
Руки дрожат так сильно, что я роняю всё на пол. Бутылочка катится под кровать, пелёнки разворачиваются, и я опускаюсь на колени, пытаясь всё собрать, но слёзы застилают глаза, и я ничего не вижу.
Вадим подходит, опускается рядом со мной, подхватывает вещи, складывает их в сумку сам – быстро, чётко, без суеты.
– Одевайся, – говорит он мягко, но настойчиво, глядя мне в глаза. – Я всё сделаю. Иди, одевайся.
Я киваю, встаю на ватных ногах, иду в прихожую. Надеваю куртку, натягиваю обувь, и вижу, как Вадим выходит из детской с переноской в одной руке и сумкой в другой. Артём всё ещё плачет, но уже тише, будто выбился из сил.
Мы выходим из квартиры, и я даже не запираю дверь – Вадим делает это за меня, одной рукой поворачивая ключ в замке.
В машине я сижу сзади, вытаскиваю Артёма из переноски, держу его на руках, прижимаю к груди, глажу его по головке, целую в лобик, который всё ещё горячий.
– Потерпи, малыш, – шепчу я сквозь слёзы, и слова застревают в горле. – Потерпи, мы скоро будем у врача, тебе помогут, всё будет хорошо, я обещаю…
Вадим едет быстро, но аккуратно, и я вижу в зеркале заднего вида, как его руки сжимают руль так сильно, что костяшки белеют. Как напряжены его плечи, как он смотрит на дорогу – сосредоточенно, жёстко. Он боится. Так же, как и я.
На светофоре он достаёт телефон, набирает номер, включает громкую связь.
– Да, это я, – говорит он коротко, когда кто-то отвечает. – Мы едем. Минут пятнадцать. Подготовьте всё, что нужно. Жаропонижающее дали… – он оборачивается и смотрит на меня. – Полчаса назад, – шепчу я. – Полчаса назад, – повторяет Вадим в трубку, – не помогает. Плачет не переставая.
– Понял, – отвечает мужской голос на том конце. – Будем готовы. Палата уже свободна, анализы возьмём сразу. Не волнуйтесь.
Вадим вешает трубку и бросает взгляд на меня через зеркало заднего вида. Наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде что-то, чего не видела давно – искреннюю заботу и решимость.
– Всё будет хорошо, Настя, – говорит он тихо, но твёрдо, будто даёт клятву. – Обещаю тебе. Всё будет хорошо.
Я не отвечаю. Просто киваю и прижимаю Артёма ближе, вдыхая его запах, слушая его плач, и молюсь, чтобы Вадим был прав.
В клинике нас встречает врач – мужчина средних лет в белом халате, с усталым, но добрым лицом и внимательными карими глазами. Он сразу берёт Артёма у меня из рук, и я чувствую, как внутри всё сжимается – не хочу отдавать его, хочу держать, защищать, но понимаю, что он нам поможет.
Доктор кладёт его на пеленальный столик, осматривает – слушает сердце стетоскопом, проверяет горло, ощупывает животик, проверяет рефлексы. Артём кричит, вырывается, и я стою рядом, стискиваю руки, чувствую, как каждый его крик разрывает меня изнутри.
– Сейчас возьмём анализы, – говорит врач спокойно, поворачиваясь ко мне. – Сделаем экспресс-тест крови, чтобы понять, что происходит. Пока похоже на воспаление. Может быть, инфекция. Может быть, просто вирус. Но мы разберёмся. Не волнуйтесь.
Лёгко сказать – не волнуйтесь. Я стою рядом, беспомощная, бесполезная, и смотрю, как медсестра в голубом халате берёт у Артёма кровь из пальчика. Она делает это быстро, профессионально, но Артём кричит так, будто его убивают, и я чувствую, как каждый его крик пронзает меня насквозь, будто это не его пальчик прокалывают, а моё сердце.
Вадим стоит рядом со мной, молчаливый, напряжённый. Он не пытается обнять меня, не лезет с утешениями, которые сейчас бессмысленны. Просто стоит рядом и я чувствую его присутствие – твёрдое, надёжное, как стена, о которую можно опереться. То чувство, которое я уже забыла.
Через двадцать минут врач возвращается с результатами. Лицо его серьёзное, но не встревоженное.
– У малыша воспаление, – говорит он, глядя на меня, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. – Лейкоциты повышены, СОЭ тоже. Скорее всего, начинается инфекция. Ничего критичного, но нужно действовать. Мы поставим капельницу с витаминами и противовоспалительным. Останетесь на ночь под наблюдением. К утру должно полегчать. Дальше увидим, решим.
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехвачено, и я боюсь, что если открою рот, то просто зареву.
Нас проводят в палату. Маленькую, но уютную, с кроватью для меня и детской кроваткой для Артёма, в которой можно лежать вместе. Стены светлые, пахнет чистотой и чем-то медицинским, но не неприятным.
Медсестра осторожно ставит Артёму капельницу в крошечную ручку, фиксирует её лейкопластырем, и я сажусь рядом, беру его за ручку с иглой, чтобы он не навредил себе, если дёрнется, глажу по головке, нежно целую его.
– Потерпи, солнышко, – шепчу я, и слёзы катятся по щекам. – Потерпи, скоро тебе станет лучше, скоро всё пройдёт…
Вадим стоит у окна, смотрит в темноту за стеклом, и я вижу, как напряжены его плечи и шея. Он не наигрывает, а реально переживает. Это сразу видно.
И это… Это немного пугает меня. Потому что я никогда не видела его таким. Без маски “сильного мужчины”. Без попыток всё контролировать, всё держать в руках. Он просто человек. Отец, который боится за своего сына.
Артём засыпает через час после капельницы, когда температура наконец то спадает.
Он сосёт грудь, тихо посапывая и я чувствую, как облегчение накрывает меня волной – тёплой, мягкой, почти невесомой.
Он жив. Он дышит. Он успокоился. Всё позади. Всё будет хорошо.
Вадим садится на стул рядом с моей кроватью. Откидывается на спинку, закрывает глаза, проводит рукой по лицу – устало, измученно. Но я вижу – он не спит. Просто отдыхает. Просто остаётся рядом, хотя время далеко за полночь.
– Спасибо, – шепчу я, глядя на него.
Он открывает глаза медленно и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.
– За что?
– За то, что приехал, – отвечаю я тихо, и голос дрожит. – За то, что помог. За то, что был рядом. За то, что… За всё.
Слово “спасибо” звучит странно на моих губах. Я боюсь его. Боюсь, что оно означает больше, чем я готова признать. Боюсь, что оно откроет дверь, которую я так старательно держала закрытой.
Вадим молчит долго, смотрит на меня, и я вижу, как по его лицу пробегает что-то – боль, надежда, сожаление.
А потом он говорит тихо, почти неслышно:
– Я начал терапию.
Я поднимаю на него взгляд, моргаю, не понимая.
– Что?
– Терапию, – повторяет он, и в его голосе слышится усталость и одновременно решимость. – Хожу к психологу. Уже месяц. Дважды в неделю. Прорабатываю свои… косяки. Всё, что я натворил. Всё, что разрушил. Всё, что сделал с тобой. С нами.
Я молчу, переваривая его слова, и чувствую, как внутри что-то дрогнуло.
Он ходит к психологу? Серьёзно?
– Я уволил всех, кто был связан с Олей, – продолжает он, не глядя на меня, глядя куда-то в пол. – Всех. Даже тех, кто просто знал её, общался с ней, видел нас вместе. Это посоветовал психолог. Сказал, что мне нужно отсечь всё, что связывает меня с прошлым. С той версией себя, которой я больше не хочу быть. Которую я ненавижу.
Он замолкает, сжимает руки в кулаки на коленях, и я вижу, как напрягается его челюсть.
– Я не прошу тебя поверить мне, – говорит он тише, почти шёпотом. – Я знаю, что не заслужил твоего доверия. Знаю, что одних слов недостаточно. Но я пытаюсь, Настя. Честно пытаюсь стать лучше. Не ради того, чтобы ты вернулась ко мне. Нет. Я понимаю, что это вряд ли возможно. Но ради себя. Ради того, чтобы быть хорошим отцом для Артёма. Ради того, чтобы когда-нибудь, может быть, заслужить хотя бы твоё уважение. Не любовь. Просто уважение.
Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Сердце сжимается, горло перехватывает, и я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам.
Он ходит к психологу. Прорабатывает свои ошибки. Уволил людей, чтобы не напоминать мне и себе о пережитом.
Это… Это больше, чем я ожидала. Больше, чем могла представить.
Но я всё ещё не знаю, верить ли ему.
Слова – это слова. Обещания – это обещания. Люди говорят много, но делают мало.
А доверие… Доверие нужно заслужить. И одного месяца терапии недостаточно, чтобы стереть всю боль, которую он причинил. Всё предательство. Все слёзы.
– Я не знаю, Вадим, – шепчу я наконец, глядя на спящего Артёма, на его крошечное личико, такое спокойное сейчас. – Я не знаю, могу ли я тебе поверить. Может быть, не скоро. Может быть, никогда.
Он кивает, и в его глазах – понимание. Боль. Но не обида.
– Я знаю, – говорит он тихо. – И я не тороплю тебя. Не жду, что ты простишь меня завтра или через месяц. Просто… Просто хочу, чтобы ты знала. Я пытаюсь. И буду пытаться. Сколько потребуется.
Глава 35
Через два дня нас выписывают из клиники.
Врач говорит, что всё в порядке, что мы вовремя успели, что осложнений нет и дальше просто домашняя терапия – витамины, покой, наблюдение. Артём чувствует себя намного лучше, температура нормализовалась, анализы пришли в норму.
Я сижу на кровати в палате, одеваю сына в тёплый комбинезончик, и чувствую, как облегчение медленно разливается по телу. Мы справились. Он здоров. Всё позади.
Но внутри всё равно остаётся этот странный осадок – страх, который ещё не отпустил полностью. Каждый раз, когда Артём тихонько вздыхает во сне, я вздрагиваю, проверяю, не горячий ли он, не покраснело ли личико. Каждый звук заставляет меня напрягаться, готовиться к худшему.
Материнство – это постоянный страх. Страх, что что-то пойдёт не так. Что ты не уследишь. Что ты окажешься недостаточно хорошей, недостаточно быстрой, недостаточно умной.
Я застёгиваю последнюю кнопочку на комбинезоне и целую Артёма в лобик. Он сонно улыбается, и моё сердце сжимается от нежности.
«Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, малыш. Всё».
Вадим стоит у двери с сумкой в руках, ждёт молча. Он не лезет, не торопит, просто стоит. И я благодарна ему за это – за то, что он даёт мне пространство, не давит, не пытается контролировать каждое моё движение.
За эти два дня он был рядом. Каждую ночь сидел на стуле в палате, дремал урывками, приносил мне еду, воду, помогал с Артёмом, когда медсестры разрешали. Не пытался обнять меня, не пытался сказать что-то лишнее. Просто был рядом.
И это… Это сбивает с толку.
Я привыкла злиться на него. Привыкла держать дистанцию, выстраивать стены. А сейчас эти стены начинают трещать, и я не знаю, хорошо это или плохо.
Мы выходим из клиники вместе. Вадим несёт сумку и переноску, я иду рядом, обхватив себя руками. На улице прохладно, пахнет весной и талым снегом, и я вдыхаю этот воздух полной грудью, впервые за несколько дней. Мы скоро будем дома.
В машине мы едем молча. Артём спит в переноске на заднем сидении, я сижу рядом, посматриваю на него время от времени, проверяя, всё ли с ним в порядке, дышит ли он ровно. Сердце ёкает каждый раз, когда он шевелится или вздыхает, и я понимаю, что этот страх – он останется со мной надолго. Становиться матерью первый раз – это всегда дикое накручивание себя по каждой мелочи, по любому чиху ребёнка. Так говорят мамочки на форумах в интернете. И я с этим точно согласна…
Вадим смотрит на дорогу, руки на руле, и я вижу, как напряжены его плечи, как он молчит, будто что-то обдумывает. Я чувствую, что он хочет что-то сказать, но сдерживается. И внутри меня поднимается тревога. Что ещё? Что он хочет сказать?
Когда мы подъезжаем к дому, он глушит мотор и поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются.
– Настя, – говорит он тихо. – Можно мне поговорить с тобой? Когда мы поднимемся. Когда ты уложишь Артёма.
Я смотрю на него настороженно, и внутри всё сжимается. Интуиция меня не подводит.
– О чём? – приподнимаю бровь.
– Просто поговорить, – отвечает он, и в его голосе – усталость, но и какая-то мягкая настойчивость. – Не как муж. Как человек. Пожалуйста.
Я колеблюсь. Часть меня хочет отказаться, сказать, что я устала, что мне нужен покой. Но другая часть – та, что видела, как он сидел на стуле всю ночь, как боялся за Артёма, как помогал без лишних слов – эта часть говорит: «Выслушай его».
– Хорошо, – отвечаю я, после недолгой паузы.
Дома я укладываю Артёма в кроватку. Он сонный, спокойный, и засыпает почти сразу. Стою над ним, глажу его по головке, и чувствую, как внутри всё наполняется теплом. Мой малыш. Мой сын. Всё, что у меня есть. Всё, ради чего я живу.
Я выхожу из детской тихо, прикрывая дверь, и иду на кухню. Вадим ждёт меня там, сидит за столом, сжав руки в замок, смотрит в окно. Когда я вхожу, он поднимает на меня взгляд, и я вижу в его глазах что-то такое, чего не видела давно. Уязвимость? Не наиграную, не манипулятивную. Настоящую.
Я сажусь напротив, скрещиваю руки на груди и жду, когда он начнёт говорить.
Внутри всё напряжено. Сердце местами даже кажется пропускает удары. Я готовлюсь услышать что угодно. Оправдания. Просьбы. Обещания. Всё, что он говорил раньше и что я больше не могу слушать.
Он молчит долго, собираясь с мыслями, и я вижу, как он борется сам с собой. Как подбирает слова.
А потом он выдыхает и начинает говорить.
– Настя, я… – он замолкает, проводит рукой по лицу, и я вижу, как дрожат его пальцы. – Я хочу сказать тебе кое-что. И я знаю, что это не изменит ничего. Но я должен это сказать. Для себя. Чтобы ты услышала правду. Всю правду. Без прикрас.
Я молчу, смотрю на него и жду. Сердце стучит где-то в горле, и я не знаю, чего ожидать.
– Измена – это был мой выбор, – говорит он медленно, отчётливо, будто каждое слово причиняет ему физическую боль. – Не случайность. Не слабость. Не твоя вина. Не беременность. Не что-то ещё. Это был мой выбор. Я выбрал изменить тебе. Я выбрал предать тебя. И все мои оправдания – вся эта ложь про “мужские потребности”, про “заботу о тебе и ребёнке”, про то, что я не хотел тебе навредить – это было просто дерьмо, которым я пытался прикрыть свою вину. Прикрыть то, что я – эгоист. Слабак. Предатель.
Я смотрю на него, и внутри что-то резко сжимается. Это не те слова, которые я ожидала услышать. Совсем не те.
Я ожидала оправданий. Попыток снова свалить вину на обстоятельства, на меня, на что угодно. Но уж точно не такое признание своей вины в полном объёме.
У меня даже слова в голове не складываются в предложения, да я даже не могу вымолвить и слова от удивления.
– Мне стыдно, – продолжает он, и голос его дрожит, ломается на последнем слове. – Мне так стыдно, Настя, что я не знаю, как с этим жить. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, каждый раз, когда вижу Артёма, я вспоминаю, что сделал. Как разрушил нашу семью. Как причинил тебе боль. Как унизил тебя. Как предал того человека, который доверял мне больше всех на свете. И мне хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Перестать существовать, чтобы не причинять тебе боль своим присутствием.
Он замолкает, опускает взгляд на свои руки, сжатые в кулаки, и я вижу, как костяшки его пальцев белеют от напряжения.
Внутри меня бушует буря эмоций. Злость – да, она всё ещё есть, она никуда не делась. Боль – острая, режущая, как осколки стекла. Но ещё и что-то другое. Что-то, чего я не ожидала.
Облегчение. Потому что он наконец говорит правду. Без прикрас. Без попыток обелить себя. Без попыток переложить вину. Он признаёт то, что сделал. Полностью. И это… Это первый настоящий шаг навстречу ко мне.
Но достаточно ли этого? Не знаю.
Я молчу долго, переваривая его слова. Внутри все эмоции слились в единый бурлящий коктейль, но я стараюсь держать себя в руках, не срываться, не кричать, не плакать. Говорить спокойно, точно. Чтобы он услышал, чтобы понял.
– Ты хочешь знать, что ты разрушил? – говорю я наконец, и голос мой звучит спокойно, почти холодно, хотя внутри всё горит. – Доверие. Ты разрушил доверие. То, что мы строили годами. То, на чём держались наши отношения. То, без чего невозможна любовь. Ты разрушил его одним движением. Одной ночью. И я не знаю, можно ли его восстановить когда-либо. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова довериться тебе так, как раньше.
Вадим спокойно слушает, но я вижу, как его лицо бледнеет.
Я замолкаю, глотаю ком в горле, и чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас.
Вадим закрывает глаза, и я вижу, как он стискивает челюсти.
– Ты разрушил моё чувство безопасности, – говорю я тише, но твёрже, и каждое слово отдаётся болью в груди. – Я больше не чувствую себя в безопасности рядом с тобой. Я не знаю, можешь ли ты снова меня предать. Не знаю, стоит ли тебе верить. Не знаю, не повторится ли всё это снова, если я ослаблю бдительность. И это… Это страшно. Жить в постоянном страхе. Постоянно быть начеку. Постоянно ждать удара в спину.
Моя рука инстинктивно поднимается к груди, сжимает ткань рубашки, будто пытаясь удержать сердце, которое готово выпрыгнуть.
– Ты разрушил мою веру в людей, – шепчу я, и голос дрожит. – Если ты – человек, которого я любила больше всех, которому доверяла безоговорочно, с которым планировала всю жизнь – если ты смог меня предать, то кто гарантирует, что кто-то другой не сделает того же? Как мне теперь верить кому-либо? Как мне открываться? Как мне… Как мне жить дальше, не боясь?
Я замолкаю, и тишина повисает между нами, тяжёлая, давящая, почти невыносимая.
Вадим открывает глаза, смотрит на меня, и в его взгляде – боль, стыд, отчаяние. Такие настоящие, такие глубокие, что у меня перехватывает дыхание.
– Настя, – говорит он хрипло, и голос его ломается. – Скажи мне, что мне сделать. Какие правила нужны, чтобы я мог быть рядом? Чтобы ты не шарахалась от меня, как от прокажённого. Чтобы ты не боялась меня. Что мне сделать, чтобы… Чтобы ты хотя бы чувствовала себя в безопасности? Хотя бы это. Я готов на всё. На всё, Насть.
Я смотрю на него долго, оценивающе, и внутри всё переворачивается. Часть меня хочет сказать: «Ничего. Ты ничего не можешь сделать. Слишком поздно». Но другая часть – та, что видела, как он сидел с Артёмом на руках, как боялся за него, как старался помочь – эта часть шепчет: «Дай ему шанс. Просто шанс».
И я не знаю, какая часть права.
– Прозрачность, – говорю я, промолчав с минуту, и голос мой звучит устало, но твёрдо. – Никаких секретов. Никаких скрытых звонков, сообщений, встреч. Если я спрошу, где ты был – ты говоришь правду. Всю правду. Без увиливаний. Без “это не твоё дело”. Потому что это ты хочешь восстановить доверие, а я лишь позволяю тебе.
Доверие восстановить очень трудно. Если я захочу проверить его – у меня всегда должна быть эта возможность. Я не хочу гадать, врёт ли он мне, скрывает ли что-то. Хочу знать наверняка в любой момент. Да, мы далеко не муж и жена и даже не пара. Просто он отец моего сына и шанс дать я могу. Но хочу ли? Видимо, хочу…
– Хорошо. Согласен. – Вадим кивает сразу, без колебаний.
– Никаких давлений, – продолжаю я, и чувствую, как голос становится жёстче. – Если я скажу “нет” – это значит “нет”. Если я не готова к разговору, к прикосновениям, к близости, к чему-то ещё – ты уважаешь это. Без попыток убедить меня. Без манипуляций. Без “ну пожалуйста” или “но я же пытаюсь”. Нет – это нет.
– Конечно, – говорит он. – Я понимаю.
– Уважение отказов, – добавляю я, и внутри всё сжимается, потому что я вспоминаю, как он раньше не уважал их. Как давил. Как настаивал. – Если я скажу, что мне нужно пространство – ты даёшь его. Без обид. Без попыток прорваться сквозь мои границы. Без сообщений “ты меня избегаешь” или “почему ты не отвечаешь”. Я имею право на пространство. На тишину. На то, чтобы побыть одной, если мне это нужно.
– Понял.
– Ответственность показывай делом, – заканчиваю я, и это самое важное. Самое главное. – Не словами. Не обещаниями. Делом. Каждый день. Каждым своим действием. Ты хочешь доказать, что изменился – доказывай. Не говори мне, что ты ходишь к психологу – просто ходи. Не говори, что ты пытаешься стать лучше – просто стань. Потому что слова… Слова я больше не могу слушать. Слова ничего не значат. Только дела. Я сама буду видеть, что ты изменился, если ты действительно это сделал.
Вадим смотрит на меня, и я вижу, как он кивает медленно, серьёзно, будто запоминает каждое моё слово.
– Это всё, что я могу сделать и я буду делать это, – соглашается Вадим.
Я смотрю на него, и внутри что-то словно колышется. Что-то маленькое, хрупкое, похожее на надежду, но я боюсь дотронуться до него, боюсь, что оно разобьётся.
Он не пытается спорить. Не пытается оправдаться. Не пытается сказать, что я требую слишком многого. Просто принимает.
И это… Это неожиданно.
– Я не обещаю, что прощу тебя, – говорю я тихо, глядя ему в глаза, и каждое слово даётся мне с трудом. – Не обещаю, что мы когда-нибудь будем вместе снова. Может быть, этого не случится никогда. Может быть, я никогда не смогу тебе доверять. Может быть, я никогда не смогу забыть. И ты должен это понимать. Это не игра. Это не “давай попробуем ещё раз”. Это просто… Просто шанс. Наверняка, последний.
Вадим кивает, и на его губах появляется печальная, почти болезненная улыбка.
– Я знаю, – говорит он, и голос его звучит устало, но в нём нет обиды. Только понимание. – И я не жду этого. Не требую. Не надеюсь даже. Просто… Просто хочу быть рядом. Быть достойным отцом для Артёма. Быть тем, на кого ты сможешь положиться, если понадобится. Быть человеком, который не подведёт тебя снова. Быть тем, кем я должен был быть намного намного раньше…
Я смотрю на него долго, и внутри борются противоречивые чувства – злость и благодарность, недоверие и робкая надежда, боль и странное, пугающее облегчение.
Может быть, он действительно пытается измениться. Может быть, это не игра. Может быть, он действительно понял, что потерял.
Но достаточно ли этого? Я не знаю. И не узнаю, пока не увижу. Пока не пройдёт время. Пока он не докажет делом, а не словами.
– Хорошо, – говорю я наконец, и голос звучит устало, опустошённо. – Посмотрим.
Вадим выдыхает, будто сбросил огромную тяжесть с плеч. На его лице растягивается оптимистичная улыбка, а встаю и ухожу в детскую, к Артёму. Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, закрывая глаза.
Внутри всё дрожит. Всё болит. Но есть и что-то ещё. Маленькая, хрупкая надежда, что, может быть, он действительно изменится. Что, может быть, я не зря даю ему этот шанс.
«Шанс – это не прощение», – думаю я, глядя на спящего ангелочка Артёма, мирно сопящего в своей кроватке. – «Это просто шанс. А что ты с ним сделаешь, Вадим, покажет время».
