Текст книги "После развода. Верну тебя, жена (СИ)"

Автор книги: Оксана Литвинова

Соавторы: Рита Нестерова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 31

Операционная залита ярким, почти ослепляющим светом. Он бьёт в глаза, и я щурюсь. Меня укладывают на операционный стол, вокруг суетятся врачи в масках, их голоса звучат приглушённо, будто я под водой.

– Анастасия Сергеевна, сейчас мы сделаем вам анестезию, – говорит кто-то за моей спиной, когда меня переворачивают на бок. – Пожалуйста не двигайтесь, игла очень длинная, можно задеть нерв и вы останетесь инвалидом.

На мне выступает холодный пот. Уж что-что, а такое я не читала никогда. Про такие то риски во время родов. Господи. Ладони потеют за мгновение, но я пытаюсь держать себя в руках.

– Хорошо, – говорю я, а через пару секунд чувствую дико не приятный укол в спину.

Холод разливается по телу, ноги немеют. Становится немного легче. Не так сильно, но всё же адски больно. Ещё никогда я не чувствовала такого.

Страх накрывает на меня новой волной. Врачи подтверждают, что раскрытия очень мало и риск гипоксии для малыша повышается. Теперь точно кесарево…

А что, если что-то пойдёт не так? Что, если я не увижу своего ребёнка? Ведь кесарево это тоже большой риск…

– Всё будет хорошо, – говорит женский голос мягко, и чья-то тёплая рука сжимает мою. – Дышите ровно. Мы с вами.

Они словно услышали мои мысли. Две медсестры и главный акушер – профессионалы. Хоть я и находилась в полной панике, но всё же ощущала себя в надёжных руках.

Я киваю им, хотя внутри всё дрожит. Слышу звук инструментов – металлический лязг, шуршание, тихие команды врачей. Стараюсь не смотреть на всё это. Уставляюсь на потолок.

Боль исчезает, обезбол начинает действовать, но страх остаётся. Я закрываю глаза и пытаюсь дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

– Сейчас достанем малыша, – говорит врач.

Я чувствую давление внизу живота, слышу шуршание, тихие голоса. А потом… Тишина.

Секунда. Две. Успеваю подумать, что что-то не так! Эта тишина вгоняет меня в ужас!

И вдруг – крик. Пронзительный, громкий, живой. Мой ребёнок. Живой. Слёзы сами катятся по щекам, и я всхлипываю, не в силах сдержаться.

– Мальчик, – говорит врач, и в её голосе слышится улыбка. – Поздравляю, мама. У вас сын.

Я плачу вперемешку от боли и от счастья, от облегчения и от любви, которая вдруг заполняет всё моё существо.

Мне кладут его на грудь – тёплый, мокрый, кричащий. Я обхватываю его руками, прижимаю к себе и чувствую, как его маленькое сердце бьётся под моей ладонью.

– Привет, малыш, – шепчу я сквозь слёзы. – Привет, солнышко. Я так ждала тебя.

Он затихает, прижимаясь ко мне, и я чувствую, как всё напряжение, вся боль, весь страх – всё это уходит. Всё позади.

–

Палата тихая, залитая мягким светом. Я лежу на кровати, укрытая одеялом, и смотрю на сына, который спит в прозрачной люльке рядом. Усталость давит на плечи, веки тяжёлые, но я не могу оторвать от него взгляда. Он такой маленький. Такой беззащитный. И я уже не представляю свою жизнь без него.

Дверь тихо открывается, я поднимаю взгляд и вижу Вадима. Он стоит на пороге с букетом белых роз в руках, неуверенно, будто боится сделать шаг вперёд.

Лицо у него бледное, глаза красные, видимо сильно переживал.

– Привет, – говорит он тихо.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Он делает шаг внутрь, закрывая за собой дверь, и протягивает мне цветы.

– Поздравляю, – шепчет он. – Ты… Ты справилась. Ты молодец.

Я беру цветы машинально и кладу их на тумбочку рядом.

– Спасибо, – говорю я спокойно и киваю.

Вадим переводит взгляд на люльку, и я вижу, как его лицо меняется. Смягчается. Глаза наполняются слезами.

– Можно… можно посмотреть на него? – спрашивает он осторожно.

Я молчу секунду, а потом киваю. Он подходит к люльке, наклоняется и смотрит на спящего малыша. Долго. Молча. Я вижу, как его губы дрожат, как он сжимает руки в кулаки, будто пытается удержаться. Ему хочется взять сына на руки. Очень хочется. Я вижу это по его глазам, полным слёз.

Но он не просит. Не протягивает руки. Потому что знает, что он для меня, как я сказала недавно – «никто». Наконец он отрывает взгляд от ребёнка и смотрит на меня.

– Настя, – начинает он тихо. – Я не буду оправдываться. Не буду говорить, что всё исправлю. Потому что я знаю – ты мне не веришь. И у тебя есть на это право.

Я слушаю, сжимая край одеяла.

– Я виноват, – продолжает он, и голос его дрожит. – Во всём. В том, что разрушил нашу семью. В том, что причинил тебе боль. Я виноват и я это признаю.

Он замолкает, сглатывает и добавляет тише:

– Я не прошу тебя простить меня. Не прошу вернуться. Я просто… Просто хочу, чтобы ты знала – я буду рядом. Для него. – Он кивает на люльку. – Если ты позволишь.

Я смотрю на него долго, чувствуя, как внутри что-то ломается. Это не оправдания. Это не попытка манипулировать. Это просто… признание. А я просто молчу, пытаясь понять, что мне на это ответить. Но он опережает меня:

– Как ты его назовёшь? – спрашивает он, меняя тему.

– Артём, – отвечаю я тихо. – Я хочу назвать его Артём.

Вадим кивает, и на его губах появляется слабая улыбка.

– Артём, – повторяет он. – Хорошее имя.

Тишина повисает между нами, но она уже не такая тяжёлая. Я смотрю на сына, потом на Вадима и вдруг чувствую, как что-то внутри слегка оттаивает.

– Хочешь… хочешь взять его на руки? – спрашиваю я неуверенно.

Вадим застывает, глаза расширяются.

– Правда? – шепчет он.

Я киваю. Он медленно, осторожно наклоняется к люльке и берёт Артёма на руки. Прижимает к груди, и я вижу, как по его щекам текут слёзы.

– Привет, малыш, – шепчет он дрожащим голосом. – Привет, сынок. Я твой папа.

Артём шевелится, зевает, и Вадим тихо смеётся сквозь слёзы.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то тёплое и болезненное одновременно разливается по груди.

Может быть, мы никогда не будем вместе. Может быть, я никогда его не прощу. Но он – отец моего сына. И это никуда не денется.

Только я принимаю для себя эту мысль, как в коридоре начинается шум, да такой громкий, что слышно даже в моей палате.

– Пустите меня! Пустите! Я имею право! – Громкий, истеричный голос режет слух. Голос Ольги.

Вадим резко поднимает голову, и я вижу, как его лицо каменеет, а я в ужасе застываю. Сердце пропускает стук и я мысленно готовлюсь к худшему. Хоть и не могу встать с постели, но если понадобится, то готова драться до последнего!

– Я беременна от него! Я его не отпущу! Он обязан быть со мной!

Глава 32

Ольга стоит посреди палаты, задыхаясь, и смотрит на Вадима с таким отчаянием, будто весь мир рушится у неё под ногами.

– Вадим, – повторяет она, и голос её срывается на крик. – Ты не можешь меня бросить! Я беременна! Это твой ребёнок! Наш ребёнок!

Я сижу на кровати, сжимая край одеяла, и смотрю на неё. Внутри всё холодеет.

Она не беременна. Я знаю это. Вадим говорил мне. Но сейчас, глядя на её истерику, на её слёзы, я чувствую, как внутри закрадывается сомнение.

А вдруг?

Вадим всё ещё держит Артёма на руках, и я вижу, как он инстинктивно прижимает сына крепче к груди, будто защищая его от неё.

– Ольга, – говорит он медленно, холодно. – Выйди. Сейчас же.

– Нет! – кричит она, делая шаг вперёд. – Нет, я не выйду! Ты должен меня выслушать! Ты должен знать правду!

Она оборачивается ко мне, и в её глазах – безумие.

– Он обещал мне! – визжит она. – Обещал, что мы будем вместе! Что он уйдёт от тебя! А теперь… Теперь он бросает меня, как последнюю дуру!

Я молчу, глядя на неё, и чувствую, как внутри поднимается тошнота.

А она продолжает:

– Мне плохо! У меня срок! Я не могу так нервничать! Ты что, хочешь, чтобы я потеряла ребёнка, Вдаим?!

Вадим поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах усталость.

– Настя, – говорит он тихо. – Мы хотели ехать в клинику. Чтобы подтвердить её беременность. Я уже знал, что она врёт. Уже почти доказал это. Но когда мы ехали, мне позвонила Света. Сказала, что ты рожаешь. И я… Я не успел разобраться с этой лгуньей. Извини за этот цирк.

Ольга вскидывает голову и кричит ещё громче:

– Это правда! Всё, что я говорю, – правда! Я не разыгрываю спектакль! Я беременна! От тебя, Вадим!

Я смотрю на неё, потом на Вадима, и чувствую, как внутри всё сжимается. Мне всё равно, врёт она или нет. Мне всё равно, беременна она или нет. Мне важно только одно – чтобы эта дура не накинулась на моего ребёнка.

Артём от истеричного крика этой идиотки просыпается, не успеваю я подумать о его бедных маленьких ушках, переживающих такой крик. Он начинает истошно плакать. Его маленькое тельце дрожит в руках отца. Он боится.

Я встаю с кровати, шатаясь, и делаю шаг к Вадиму. Живот режет болью от совсем недавно наложенных швов, но мне всё равно. Я хочу защитить своего ребёнка.

– Отдай мне сына, – говорю я тихо, протягивая руки к Вадиму.

Он смотрит на меня, понимает и осторожно передаёт мне Артёма. Я прижимаю его к груди и отхожу к окну, подальше от Ольги. Пытаюсь успокоить сына.

Вадим поворачивается к Ольге, лицо его каменеет.

– Ты что, не видишь, что в палате маленький ребёнок?! – сквозь зубы произносит он таким раздражённым тоном, с такой яростью и злостью, что даже у меня по спине бегут мурашки, хотя вся его злость направлена далеко не на меня. – Младенец, мать твою! Ты в своём уме, так орать здесь?!

Вадим хватает её под руку – бесцеремонно. Ольга вскрикивает от боли.

– Вадим, мне больно! – вопит она.

– Всё ещё хочешь доказать мне, что беременна?! Что ж, давай выясним всё здесь и сейчас! – вытаскивая, буквально волоча её за собой, он выводит её из палаты.

Он выходит в коридор и зовёт громко:

– Врач! Сюда кто-нибудь! Нам нужна помощь!

Дверь палаты захлопывается и всё что я слышу – это голоса за ней. Уже приглушённые, но на повышенных тонах. Вслушиваюсь и укачиваю сына.

– Что случилось? – слышу голос незнакомого, видимо, подоспевшего доктора на окрик Вадима.

– Эта девушка утверждает, что она беременна, – говорит Вадим ровно. – Я хочу, чтобы вы взяли у неё кровь на анализ. Прямо сейчас. Здесь. Заплачу сколько нужно.

Пауза.

– Это важно, правда. Помогите провернуть всё быстро, – Вадим слегка давит на него.

– Хорошо, – говорит врач наконец. – Пройдёмте в процедурный кабинет, девушка. А вы пожалуйста оплатите в кассу.

– Нет! Я не пойду! Это издевательство! Я что, игрушка для тебя, которой можно помыкать?! – вопит Ольга.

– Пойдёшь, – говорит Вадим холодно. – Или я позову охрану, и тебя выведут отсюда силой. Больше ты меня никогда не увидишь. Выбирай.

Дальше их голоса отдаляются и на следующие полчаса я остаюсь одна.

–

Проходит полчаса. Может, больше. Я не знаю.

Артём спит, я сижу полулёжа, глядя в окно и пытаюсь не думать о том, что происходит за дверью. И вдруг снова слышу голоса. Они вернулись, все трое.

– Я вам ещё раз повторяю, девушка, результат отрицательный, – говорит врач спокойно. – Судя по тесту крови, вы не беременны. Даже близко.

– Это не может быть правдой! – кричит Ольга. – Это стресс! Выкидыш! Я не знаю что! Ты виноват, Вадим! Ты довёл меня до этого!

– Хватит, – говорит Вадим холодно. – Ты не беременна. А значит, если ты не уберёшься отсюда прямо сейчас, клянусь богом, тебя отсюда вынесут вперёд ногами! Быстро вали отсюда и чтобы я не видел тебя рядом с моей семьёй за километр! Понятно тебе?!

– Охрана! Уберите эту девушку отсюда! Пока я не убил её! – рычит Вадим.

Я слышу, как приближаются тяжёлые шаги, потом крики Ольги, её истеричные вопли, которые постепенно затихают, удаляясь по коридору.

Дверь открывается, и Вадим заходит внутрь. Лицо его бледное, губы сжаты в тонкую линию. Он закрывает за собой дверь и прислоняется к ней, закрывая глаза.

– Прости, – говорит он тихо. – Прости за этот цирк.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сдвигается. Он защищал нас. Меня и Артёма. Не себя. Не свою репутацию. Нас.

“Поздно ты спохватился защищать нас, Вадим”, – думаю я, глядя на него. Но впервые за долгое время я не ненавижу его так яростно. Впервые я чувствую что-то другое…

Глава 33

Когда я возвращаюсь домой с Артёмом на руках, первое, что вижу, – детская.

Она готова. Полностью.

Я замираю на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд. Комната залита мягким дневным светом, который струится сквозь полупрозрачные шторы. Стены выкрашены в нежный бежевый цвет – тёплый, успокаивающий, именно такой, какой я себе представляла, когда ещё только мечтала о детской для нашего малыша.

У окна стоит кроватка. Белая, с резными бортиками, застеленная белоснежным бельём с вышитыми облачками. Рядом – комод с пеленальным столиком, на котором аккуратно разложены все необходимые мелочи: крем под подгузник, влажные салфетки, присыпка. На полках вдоль стены – мягкие игрушки, детские книжки с яркими обложками, стопки пелёнок, сложенные с педантичной аккуратностью.

Всё на своих местах. Всё продумано до мелочей.

Я стою и смотрю на всё это, и внутри что-то больно сжимается, будто кто-то сдавливает моё сердце в кулаке.

Это не показуха. Это забота Вадима. Настоящая забота.

Я вспоминаю, как Вадим возился с ремонтом, как я злилась на него, считая, что он пытается откупиться, загладить вину подарками и красивыми жестами. Я думала, что он делает это для себя, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы убедить себя, что он хороший отец и хороший муж.

Но сейчас, глядя на эту комнату, я понимаю, что ошибалась. Он делал это для нас. Для меня и для Артёма.

Слёзы подступают к горлу, и я сглатываю их, не желая показывать слабость. Артём тихо сопит у меня на руках, тёплый и такой беззащитный, и я прижимаю его крепче к груди.

Вадим стоит позади меня. Я чувствую его присутствие, слышу его дыхание, но он молчит. Не пытается ничего говорить, не ждёт благодарности, не требует признания.

Просто стоит. И это… Это правильно.

Я поворачиваюсь к нему медленно, встречаюсь с его взглядом и вижу в его глазах осторожную надежду. Он боится сказать что-то не то, боится разрушить этот хрупкий момент.

Я благодарно слегка улыбаюсь ему и он всё понимает без слов. Любезно кивает, растянув уголки губ в еле заметную улыбку.

Мы идём на кухню, и я укладываю Артёма в переноску, которую ставлю на стол рядом с собой. Сажусь напротив Вадима и смотрю на него долго, собираясь с мыслями.

Внутри всё кипит – злость, обида, боль, усталость. Но я не могу позволить себе сорваться. Не сейчас. Мне нужно быть холодной и рациональной. Ради Артёма. Ради моего сыночка.

– Я не прощаю тебя, – начинаю я сразу, без предисловий, и вижу, как он возмущённо нахмуривается, будто я ударила его. – И не знаю, прощу ли когда-нибудь. Может быть, не прощу никогда. Но ты – отец Артёма. И я не буду лишать его отца только потому, что ты разрушил нашу семью. Сын не должен расти без отца.

Вадим слушает молча, не перебивая, и я вижу, как его челюсть напрягается, как он сжимает руки в кулаки на коленях, но он не возражает.

– Будут правила, – продолжаю я твёрже. – Чёткие правила. Расписание посещений. Ты приходишь, когда я разрешу. Никаких неожиданных визитов. Никаких ночёвок. Никаких попыток остаться подольше, найти повод задержаться. Никаких “Настен” или попыток вернуть то, что было между нами. Это в прошлом. Навсегда.

Я замолкаю, ожидая возражений, готовясь к спору, к его попыткам выторговать себе больше времени, больше близости, больше шансов. Но Вадим просто кивает.

– Хорошо, – говорит он тихо, и в его голосе нет ни следа протеста. – Я принимаю все твои условия. Все до одного.

Я смотрю на него, прищуриваясь, ища подвох. Но его лицо спокойно. Серьёзно. В глазах – искренность, которую я не видела уже так давно.

Он не торгуется. Не пытается выторговать себе поблажки. Не пытается манипулировать или давить на жалость. Просто принимает мои условия. Показывает мне, что Артём важен для него. А может, хочет показать, что и я тоже важна и в кой то веке он начал меня слушать, а главное – слышать.

Внутри что-то дрогнуло, но я быстро гашу это чувство. Нельзя расслабляться. Нельзя снова верить ему так легко.

– Спасибо, – говорю я наконец и выдыхаю медленно, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи. – За понимание.

– Не за что, – отвечает он, и голос его звучит устало. – Я сам во всём виноват. И я это знаю. Знаю лучше, чем кто-либо. Поэтому нет смысла спорить…

Мы сидим в тишине, и я смотрю на Артёма, который спит в переноске, даже не подозревая, какие сложные отношения связывают его родителей.

И я думаю: «Может быть, так будет лучше. Для всех нас».

Следующие дни проходят в рутине. Быть матерью только только родившегося малыша – дико тяжёлая ноша. Я и представить не могу, каково приходится матерям одиночкам, которые находятся в каком-нибудь кризисном центре, полном таких же женщин, кому не повезло в жизни. Каково им там? У меня есть квартира, какие-никакие деньги, помощь бывшего мужа.

Я недооценила его рвение помогать мне. Первые дни всё делала сама, а затем поняла, что не вывожу. Попросила помочь, иначе сорвусь и уйду в послеродовую депрессию.

Когда пришёл Вадим, я по-настоящему оценила его помощь в такой тяжёлый для меня момент.

Он приходит каждый день. Рано утром, когда я ещё сонная, или вечером, когда я уже на грани нервного срыва от усталости. Он не звонит в дверь долго, не ломится, не требует пустить его. Звонит один раз и ждёт. Ждёт, когда я дойду до двери и открою ему. Желает доброго утра, приносит каждый день что-то нужное: подгузники, смесь, лекарства из аптеки, детское мыло, которое у меня закончилось, вещи, которые я не предусмотрела купить до появления Артёма. Иногда – еду для меня. Контейнеры с супом, фруктами, готовыми блюдами, которые можно просто разогреть.

Кроме того, раз в несколько дней он готовит сам. Говорит, что домашняя еда лучше восстанавливает силы. А я искренне не понимаю, где и как он научился готовить так быстро и так вкусно. Ведь в нашем браке он не приготовил ни одного блюда, ни разу.

Ну да ладно. Вдами ещё помогает с врачом, записывает Артёма к педиатру, на узи родничка, к неврологу, ко всем частным специалистам и всё оплачивает сам. Носит тяжёлые сумки, собирает мусор, который я не успела вынести, нанимает клининг раз в неделю и под своим присмотром делает генеральную уборку.

Делает всё молча, без лишних слов, без попыток навязать себя. Он не пытается остаться дольше, чем я разрешаю. Не пытается обнять меня или коснуться моей руки. Держит дистанцию, которую я установила, и ни разу не пытается её нарушить.

И это… странно. Я привыкла к его напористости, к его попыткам вернуть меня любой ценой. К тому, как он давил, уговаривал, пытался прорваться сквозь мои границы. А сейчас он просто делает то, что нужно. И уходит, если я не прошу.

Иногда я ловлю себя на мысли, что мне это даже нравится. Что так проще. Что так… правильнее.

Но иногда, когда он уходит и я остаюсь одна, внутри возникает странное чувство пустоты. Будто чего-то не хватает. Но я сразу же гоню эту мысль прочь.

Ночью Артём плачет. Плачет долго, истошно, и я качаю его на руках, хожу по комнате из угла в угол, пою колыбельные дрожащим от усталости голосом, но ничего не помогает.

Он кричит так, будто ему больно, и я схожу с ума от беспомощности. Я проверяю подгузник – сухой. Предлагаю грудь – отказывается. Смесь – тоже не берёт. Укачиваю, глажу по спинке, целую в макушку – бесполезно. Колики мучают моего бедняжку. Даю ему жидкий препарат для смягчения боли, но пока он подействует, должен пройти час.

Я на грани. Глаза слипаются, руки дрожат от усталости, спина ноет, и я чувствую, как внутри всё сжимается в отчаянии. Слёзы сами текут по щекам, и я не могу их остановить.

– Ну пожалуйста, – шепчу я сквозь всхлипы, качая его всё сильнее. – Пожалуйста, малыш, успокойся. Мама больше не может. Я не знаю, что делать. Не знаю…

Но он не успокаивается. Кричит ещё громче, лицо его красное, кулачки сжаты. Я выхожу на кухню, чтобы пройтись по квартире, а не ходить кругами по одной детской комнате и вдруг вижу его.

Вадим. Он сидит на стуле в коридоре, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты, руки сложены на груди, но я знаю, что он не спит. По тому, как он дышит, как напряжены его плечи.

Он просто… сидит. Рядом. Чтобы быть рядом, но не вторгаться.

Я замираю, глядя на него, и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается. Смесь противоречивых чувств – злость, благодарность, раздражение, облегчение.

– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.

– Хотел быть рядом, если понадоблюсь, – говорит он просто, без лишних слов. – Хотел уходить, но услышал, как сына плачет. Продолжал минут десять и понял, что ты не можешь его успокоить. Решил не уходить, а то мало ли. Скорую вызвать или сходить в аптеку. Ну или просто покачать, поддержать на руках, если ты устанешь.

– Я же не просила тебя оставаться… – отвечаю я, качая Артёма, который продолжает плакать у меня на руках.

– Знаю, – кивает он спокойно. – Но я всё равно здесь. Если вдруг… Если вдруг тебе будет нужна помощь, я рядом. Просто скажи. Но если не хочешь, я сейчас же уйду…

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Внутри бушует буря эмоций, но я не могу их выразить. Просто киваю коротко и ухожу обратно в детскую, прижимая Артёма к груди. Вадим остаётся, судя потому, что я не слышу звук захлопывающейся двери.

А Артём наконец успокаивается и я укладываю его в кроватку, поглаживая по животику, пока он не засыпает окончательно.

Сажусь в кресло рядом, чтобы посмотреть, как он спит. Убедиться, что не проснётся через пять минут. Такой маленький, такой беззащитный. Моё сокровище. Моё всё. Закрываю глаза на секунду. Всего на секунду. Чтобы отдохнуть. Чтобы перевести дух.

И вдоуг просыпаюсь от того, что чувствую на себе что-то. Мне тепло.

Открываю глаза медленно, с трудом поднимая веки, и вижу плед, которым кто-то укрыл меня. Мягкий, пушистый, он лежит на мне, согревая. Сколько я проспала, не знаю.

Поворачиваю голову и вижу Вадима.

Он стоит у двери детской, опираясь плечом о косяк, и смотрит на Артёма в кроватке. Лицо его мягкое, полное любви и нежности. В глазах – что-то такое глубокое и искреннее, что у меня перехватывает дыхание.

Он любит его. По-настоящему любит.

Он замечает, что я проснулась, и тихо улыбается – виновато, смущённо.

– Прости, – шепчет он, стараясь не разбудить Артёма. – Не хотел будить. Просто подумал, что тебе холодно. Ты так съёжилась во сне…

Я смотрю на него, и внутри что-то тёплое, почти забытое, разливается по груди. Чувство, которое я давно похоронила под слоями боли и обиды.

– Спасибо, – шепчу я, и голос звучит хрипло от усталости.

Он кивает, улыбается ещё раз – коротко, мягко – и тихо уходит, прикрывая за собой дверь так осторожно, будто боится потревожить тишину.

Я сижу, укрытая пледом, и смотрю на спящего сына. И думаю о Вадиме. О том, как он изменился. Или пытается измениться.

Я всё ещё не могу ему доверять. Всё ещё боюсь поверить, что это не игра, не манипуляция.

Но что-то внутри меня шепчет: «А вдруг это правда?».

На следующий день я случайно слышу его разговор по телефону. Выхожу из ванной, где купала Артёма, и слышу голос Вадима, доносящийся с балкона. Дверь приоткрыта, и я невольно останавливаюсь, прислушиваясь.

Он стоит спиной ко мне, прислонившись к перилам, и говорит с кем-то по телефону.

– Да, продаю, – говорит он устало, и в его голосе – решимость. – Нет, мне не нужно. Мне нужны деньги для семьи.

Пауза. Я слышу, как он слушает собеседника, и вижу, как он проводит рукой по лицу, потирая глаза.

– Не важно, – обрывает он. – Я сам разберусь. Мне не нужны твои советы. Просто переведи деньги, когда продашь. Всё.

Он вешает трубку, сует телефон в карман и стоит так, глядя в горизонт.

Я отхожу от двери, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он продаёт свои акции? Или что-то ещё? Ради нас? Ради меня и Артёма?

Я не знаю, что думать. Внутри борются два чувства. Одно – тёплое, благодарное, шепчет: «Он пытается. Он действительно пытается исправиться». Другое – холодное, циничное, отвечает: «Он покупает прощение. Думает, что деньгами и жертвами сможет откупиться от того, что натворил».

И я не знаю, какое из них право. Может быть, оба. Может быть, ни одно.