Текст книги "ЛЕСНОЙ ЗАМОК"

Автор книги: Норман Мейлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Определенный эффект сия суматошная речь все же возымела. У Адольфа заболел желудок. Это был нервный спазм: мальчик задумался над тем, законченный ли идиот его отец, или все-таки к словам родителя стоит прислушаться. Если справедливо второе, то Адольфу предстоит заниматься впоследствии множеством ненавистных вещей, жить и работать в окружении людей, заранее внушающих ему глубокое отвращение. Но что, если из него не получится великого художника или хотя бы архитектора? Если из него не выйдет нового Вагнера? У службы в таможне имелось одно несомненное достоинство – и тут отец попал в яблочко, – она позволяла во внеурочное время заниматься чем угодно.

Так что они отправились на таможню. Но вопреки тому, как расписывал это место Алоис, визит обернулся сплошным разочарованием. Хуже всего оказалось то, что они пришли в главный зал в служебное время. Множество немолодых чиновников трудилось при свете керосиновых ламп; на лысеющих головах лежали темные тени; от тел попахивало. Разумеется, Алоиса такими запахами было не смутить. В юности он тачал сапоги и поневоле нюхал пальцы ног каждого заказчика в ходе примерки. Но вот Адольфу ни за что не хотелось проторчать всю жизнь в мавзолее, полном застарелой вонью, что исходила от старых дядек, буквально восседавших на голове друг у друга, как обезьяны в зверинце.

После похода на таможню Алоис предпринял еще одну попытку.

«Большинство моих коллег, – сказал он, – со временем стали мне добрыми друзьями. Я могу приехать к ним в гости практически в любой город Верхней Австрии – хоть в Бреслау, хоть в Пассау, вот так-то!»

Адольф подумал о том, что никаких добрых друзей у отца на самом деле нет. Никто не приезжал в гости к самим Гитлерам, даже Карл Весели, которого Алоис часто упоминал как своего лучшего друга.

«И множество дополнительных выгод, – продолжил меж тем Алоис. – Пенсия, свободное время. Защищенные тылы. Хорошая пенсия, доложу я тебе, избавляет человека от страха перед нищетой, даже когда он уходит в отставку. Он знает, что денег ему хватит до самой смерти. А ничто, скажу я тебе, Адольф, не омрачает жизнь в семье так же сильно, как нехватка денег. Вот почему в нашем доме никогда не бывает безобразных скандалов. Потому что у нас есть деньги».

Эта речь звучала за семейным столом, и, услышав последний пассаж, Анжела не смогла удержаться От смеха. Она вспомнила о стремительном исчезновении Алоиса-младшего. Это у них-то не бывает безобразных скандалов! О чем он вообще говорит? Отвернувшись от отца, она прыснула. Клара, заметив это, промолчала. Хватит с нее и того, как расстроится муж, поняв, что говорит без толку. А то, что говорил он без толку, и впрямь вскоре выяснилось. Со временем Алоис и сам оставил мысль о карьере таможенника для Адольфа. Отеческому совету парень следовать был не намерен. Что ж, тем в большее уныние впал отставной таможенник.

Настроение Алоиса несколько улучшилось, лишь когда он понял, что наклевывается выгодная сделка. Живущему по соседству торговцу углем потребовалось срочно продать полтонны своего товара, чтобы рассчитаться с кредитором. Дело было летом, охотников на уголь не находилось, и Алоису удалось получить колоссальную скидку.

Но тут он пренебрег советом Клары нанять грузчика, чтобы тот на своем горбу перетаскал уголь в подвал. Намекнула она и на то, что неплохо бы привлечь к этому делу Адольфа, но и этот намек Алоис проигнорировал. Ему не хотелось брать сына в напарники: он понимал, что они наверняка разругаются.

И все же слова Клары произвели на него определенное впечатление. Сторговав уголь за полцены, он предъявил продавцу еще одну претензию:

– Полагаю, вы сами занесете его ко мне в подвал.

– Ох уж эти мне богачи, – вздохнул угольщик. – Только и думают о том, как бы обвести нас, бедняков, вокруг пальца. Нет, мой господин, я не занесу вам уголь в подвал. Не занесу, потому что вы и так приобрели его за бесценок.

Так что Алоису пришлось заняться этим самому.

– Я, возможно, не так богат, как вы думаете, – сказал он угольщику. – Но я, безусловно, сильнее, чем выгляжу.

И вот Он перетаскал на себе полтонны угля от задней калитки в подвал. Два часа туда-сюда, то на самый солнцепек, то в подвал, дыша угольной пылью. Едва Алоис управился с делом, как у него кровь хлынула горлом, и он слег.

11

В те несколько недель, пока Алоис выздоравливал, Адольф не раз выслушал удивленные рассказы матери о том, как много крови вылилось у ее мужа изо рта, и, будь мальчик до конца честен сам с собою, ему пришлось бы признаться: он жалеет о том, что не присутствовал при этом.

В данном контексте я по указанию Маэстро навел Адольфа на кое-какие размышления, приведшие к выработке четкой концепции: кровь обладает магической силой, и эта сила может передаваться от одного человека к другому. Глядя на самых физически развитых и внешне привлекательных одноклассников, Адольф чувствовал покалывание в паху – такое покалывание он, как правило, ощущал и избывал в лесу. Кровь, приливающая к пенису, думал он, не просто точно такая же, но та же самая, что и у этих красавчиков.

Я, разумеется, был свободен от любых предрассудков такого рода. Я имел дело с клиентами австрийского происхождения, которые, подобно Адольфу, верили в величие немецкой крови, но точно так же сотрудничал и с правоверными иудеями, убежденными в превосходстве крови «избранного народа». Столь же легко (если даже не легче) мне работалось с евреями социалистических убеждений и с социалистами чисто немецких кровей, хотя и те и другие, будучи убежденными материалистами и вместе с тем рьяными интернационалистами, отрицали значение крови, почитая вместо нее вещи куда более эфемерные. И, разумеется, я взаимодействовал с коммунистами, которые никогда не назвали бы себя красными, не придавай они, пусть и на свой лад, особого значения крови. Мы соглашаемся с любыми верованиями, которых придерживается клиент, и работаем над их дальнейшим развитием. Самые ничтожные предрассудки могут послужить исходной точкой выработки предубеждений самого широкого спектра. Часто мы стремимся усугубить ненависть, испытываемую нашими клиентами по отношению ко всем, кто не разделяет их взглядов, и ко всему, что этим взглядам не соответствует.

12

Оправившись после кровотечения, Алоис стал тише и больше уже никогда не поднимал руки на Адольфа. Иногда, решив, что мальчик берет на себя слишком многое, отец грозил ему поркой, но ни тот ни другой уже не воспринимали такие угрозы всерьез.

На новогодней вечеринке в канун 1903 года члены «неформального клуба» позволили себе выпить больше обычного, и Алоис внезапно осознал, в каком смятенном состоянии духа пребывает. За пару недель до Нового года в местной церкви Святого Мартина начал проповедовать капуцин Юричек, причем проповеди он произносил по-чешски, что, по его расчетам, должно было способствовать сбору пожертвований на учреждение в Линце чешской школы. Кое-кто из завсегдатаев вечеринок посетовал (как позднее выяснилось, совершенно напрасно) на неизбежность в обозримом будущем полного захвата этого исконно австрийского города чехами.

Алоису стало не по себе.

– Если чехи очнутся от спячки, – сказал он, – это будет означать конец Австро-Венгерской империи. Но, – добавил он чуть ли не шепотом, – мой лучший друг – чех!

Алоис чуть было не процитировал слова Карла Весели, сказанные тем в ходе краткого визита на пути (разумеется, это была служебная командировка) из Праги в Зальцбург. «Мы, чехи, – сказал ему Весели, – преданы престолу куда сильнее, чем вы, австрияки, готовые развалить империю, как только вам удастся договориться с пруссаками».

Этот краткий визит поверг Алоиса в замешательство. Теперь, высказываясь на вечеринках, он то и дело противоречил самому себе. Как будто недавняя кровопотеря обернулась для него и утратой значительной части разума. Приняв чью-то сторону в начале очередной дискуссии, он в конце переходил во вражеский лагерь. Наконец один из старейших завсегдатаев клуба обрушился на него с упреками. К сожалению, и сам этот более чем пожилой господин пребывал уже в легком маразме.

– Господин Гитлер, – начал он, – еще совсем недавно вы рьяно выступали против нашего горемычного проповедника, задумавшего открыть бесплатную столовую для голодающих чехословацких рабочих. У ваших слушателей не могло не создаться впечатление, будто вы настроены прогермански. «Пора избавиться от этих грязных чехов!» – разве это не ваши собственные слова? Но тогда я вас просто не понимаю. Ваш лучший друг, как вы утверждаете, чех. Дорогой господин Гитлер, мне тяжело произносить такое, но концы у вас явно не сходятся с концами, и, что хуже всего, в столь животрепещущем вопросе! Это ранний склероз – вот что я вам скажу. Вы далеко не так стары; во всяком случае, вы куда моложе меня, но, досточтимый собрат, я просто обязан предостеречь вас: не болтайтесь из стороны в сторону, как сами знаете что. Ничего хорошего из этого не получится!

И старик резко сел на место, как бы устыдившись собственной грубости.

К несчастью для Алоиса, обидчик попал в яблочко. Алоис утратил ту самую четкость суждения, которой всегда гордился. Теперь его правая рука не знала, что делает левая, – в интеллектуальном плане, разумеется. А одна мысль (и фраза) догоняла другую только затем, чтобы ее опровергнуть. Строго говоря, он сам признался в этом своему другу Весели, после чего со вздохом добавил: «Но мне все равно нравится с тобою беседовать. Твои воззрения, на мой взгляд, глубоки, как море». «Алоис, скажи мне честно, ты когда-нибудь видел море?» – возразил на это Весели. «Я видел озера. Красивые озера. Множество красивых озер. И этого более чем достаточно. – Он сделал паузу. – Мне кажется, будто я живу в пустыне».

Язвительная тирада старика запомнилась Алоису. И то, как соглашаясь с его словами, кивали остальные члены «неформального клуба». Вновь и вновь звучал у него в ушах скрипучий старческий голос: «Вы говорите, будто мы чересчур щедры по отношению к чехам, но разве не вы утверждали, что образованный человек никогда не скажет худого слова ни про евреев, ни про венгров? Так в чем же ваша главная мысль?»

Пока звучала эта издевательская речь, Алоис чувствовал такую слабость, что просто-напросто не мог заставить себя подняться с места и незамедлительно покинуть помещение. Но потом сила откуда-то взялась. Никогда еще участники Burgerabend не оставляли собрание столь стремительно и демонстративно, но другого выбора у него просто не было. И плевать на то, что его при ходьбе вело из стороны в сторону.

Алоис был в ярости. Отныне ему стало совершенно ясно, что в «неформальном клубе» его не более чем терпели. И наверняка смеялись у него за спиной над каждым отпущенным им замечанием! Вот, значит, как? Выходит, его здесь держат за деревенского дурачка?

У него чудовищно разболелась голова. Четыре дня спустя, 3 января, он умер, нескольких минут не дожив до полудня.

Книга четырнадцатая
АДОЛЬФ И КЛАРА

1

Утром 3 января 1903 года Алоис неважно себя почувствовал, поэтому во время ежедневной прогулки по городу решил заглянуть к «Штайферу» на бокальчик вина. Чтобы улучшить настроение, припомнил забавный эпизод из былых времен.

Однажды много лет назад, служа на таможне, он пригляделся к ящику сигар, гербовая печать на котором была, судя по всему, осторожно удалена, а затем столь же осторожно прикреплена на прежнее место. Алоис догадался об этом по мельчайшим повреждениям краев сургуча, на котором и была оттиснута печать. По его требованию ящик вскрыли и обнаружили под сигарами крупный брильянт. У Алоиса даже возникло искушение прикарманить его. Хорошо одетый господин, оказавшийся контрабандистом, был готов на все, что угодно, лишь бы против него не завели уголовного дела. Алоис, однако же, опасался возможной провокации. Мало того, он еще и гордился собственной честностью. Ни на сделку с преступником, ни на присвоение конфиската он не шел никогда. И даже если изъятая вещица оказывалась особенно хороша или ценна, он, пусть и не без сожаления, передавал ее властям. Что, несомненно, способствовало его служебному росту.

Воспоминание о брильянте в ящике сигар он уже не раз снимал с полки памяти для того, чтобы поднять себе настроение, однако сейчас, у «Штайфера», это не сработало. Не помог и первый глоток почему-то показавшегося безвкусным вина. К изумлению немногих пьяниц, заглянувших в кабак субботним утром, он внезапно лишился чувств и рухнул со стула. Его последняя мысль была по-латыни: Acta est fabula. Он успел произнести это вслух и умер, гордясь тем, что не забыл последних слов Цезаря: «Представление окончено».

Кабатчик вдвоем с кельнером перенесли его в пустое служебное помещение. Кельнер решил было побежать за священником, но хозяин остановил его:

– Не думаю, чтобы господину Гитлеру такое пришлось по вкусу!

– А разве можно судить о подобных вещах наверняка? – спросил кельнер.

Кабатчик покачал головой.

– Ладно, сходи за ним.

Однако Алоис умер задолго до прихода священника, умер от повторного обширного кровоизлияния в легкие, как вскоре объявил врач.

Клара с детьми примчалась в кабак через несколько минут после священника. Анжела заплакала. Она первая увидела отца мертвым: выглядел он так, словно был сделан из воска. Тут уж в голос заревел и Адольф. Ему стало страшно. Он так долго мечтал об отцовской смерти, что, когда кельнер прибежал к ним со скорбной вестью, поначалу в нее не поверил. Он был убежден в том, что отец просто-напросто притворяется мертвым. Притворяется, чтобы вызвать сочувствие у родных. В этом убеждении Адольф пребывал, даже когда они всей семьей летели по улицам к «Штайферу». И, лишь увидев бездыханное тело, поверил. Плакал он теперь бурно и непрерывно. Важнее всего для него в эти минуты было замести следы: никто не должен знать, как сильно он желал смерти отцу. Ему казалось, чем горше и дольше он станет плакать, тем скорее убедит Господа, что плачет от горя. (В результате моей продуманной деятельности он уже не сомневался в том, что Господь не спускает с него глаз ни на мгновение, и питал из этого источника свое непомерное тщеславие)

Пятого января, в день похорон, он снова плакал – в церкви. К этому времени, однако же, выдавливать из себя слезы в количестве, способном произвести выигрышное впечатление на окружающих, стало уже непростым делом. Я, в свою очередь, убедил Адольфа в том, что Господь на него не сердится. То есть опять предстал перед ним в образе его личного ангела-хранителя. И хотя мы иной раз искусственно нагнетаем страх наших клиентов перед Господом только затем, чтобы показать им, как Он их на самом деле любит, тактика эта предельно рискованная, потому что, чем лучше нам это удается и чем богобоязненнее становится клиент, тем сильнее вероятность того, что он привлечет к себе внимание Наглых и они обратят свой гнев на нас, дерзнувших имитировать их аутентичность.

Когда однажды я принял образ ангела-хранителя при одном из клиентов, кто-то из Наглых спустил меня вниз с каменной лестницы. Вам трудно в это поверить, но и дух испытывает боль при падении на камень. И хотя тогда я, не имея телесного воплощения, не набил себе синяков и шишек, моя духовная сущность оказалась унижена и, по сути дела, изранена. Железо и камень способны причинять духу невыносимые страдания. Вот почему из железа и камня строят темницы.

Однако не будем отвлекаться от похорон. Мне пришлось обеспечить Адольфа многими показными атрибутами самого настоящего горя. И это оказалось куда труднее, чем заставить его расплакаться при виде отцовского тела. Сейчас, для того чтобы выжать из глаз лишнюю пару слезинок, ему пришлось собрать воедино жалкие клочья тех разговоров с покойным Алоисом, которые не вызывали у мальчика доходящего до тошноты омерзения. Помог тот факт, что Адольфу в общем-то нравилось, как говорит отец, хотя и не нравилось что. Однако прорвать плотину и затопить берега такое воспоминание не могло. Хорошо еще, что Адольф наконец вспомнил, как впервые пришел с Алоисом к Старику, – это заставило его горько расплакаться. Хотя жаль ему было, конечно же, Старика, а вовсе не родного отца.

Так что стенания на виду у всех в церкви имели двойственную природу: Адольф всхлипывал, вспоминая мертвое тело отца в подсобке у «Штайфера», и плакал в голос, задумываясь над тем, как это страшно – умереть, подобно Старику, в полном одиночестве и пролежать никем не найденным несколько недель. Комбинация первого со вторым привела мальчика на грань нервного срыва.

Клара сидела в церкви рядом с Адольфом и с материнской чувствительностью, неизменно включающей в себя нечто телепатическое, вскоре подумала о пчелах. Клара вспомнила о том, как вечерами в Хафельде, пока муж восседал в фишльхамской пивной, разговаривала с его «лангстроттами». Сейчас ей даже пришло в голову, что неплохо бы поделиться горем с единственным ульем, стоящим на заднем дворе дома в Леондинге и с недавних пор пустующим. Конечно, меда из этого улья и раньше хватало лишь на нужды семьи, но тогда, в Хафельде, она по старинному деревенскому обычаю, с которым познакомилась еще в Шпитале и Штро-несе, разговаривала с ульями, как с живыми людьми, сообщая им обо всем, что происходит в доме. В детстве ей внушили, что, если ты не будешь беседовать со своими пчелами, удача от тебя отвернется. Пчелы ждут такого внимания и заслуживают его. Если же тебе выпадет увидеть, как целый рой садится на ветви сухого дерева, это означает, что кто-то из близких скоро умрет.

Когда Алоис решил начать новую жизнь, перебравшись в Леон-динг, она рассказала мужу об этом обычае и посоветовала и ему разговаривать с пчелами. Но он в ответ только рассмеялся. «Какой-то смысл в этом есть, – сказал он, – если у тебя большая пасека вроде той, что была у Старика. Когда речь идет о серьезном капиталовложении, надо минимизировать любые риски. Тут уж никакие суеверия глупыми не покажутся, и кто потом возьмет на себя смелость утверждать, будто от них не было никакого проку? Но ты, если хочешь, разговаривай с пчелами сама и сообщай им все домашние новости. А они уж позаботятся о том, чтобы пропечатать их в газете». Одним словом, он тогда хорошо над ней посмеялся, и ей даже стало жаль, что она ему об этом вообще рассказала.

Клара вспомнила, как яростно чертыхался Алоис, когда всего полгода назад пчелы покинули единственный улей, стоящий на заднем дворе дома в Леондинге. После этого с пчеловодством было покончено раз и навсегда. Кошмарный сон шестилетней давности – пчелы покидают незадачливого пасечника – обернулся явью летом 1902 года.

Сейчас, полгода спустя, на похоронах мужа, Клара осознала, что бегство пчел наверняка стало одной из причин обширного кровоизлияния. Сейчас она уже нисколько не сомневалась в этом. Тогда, в июле, Алоис просто побоялся карабкаться на высокое дерево, в дупло которого перелетел рой. И дерево это он обнаружил, и дупло, но лезть побоялся и потому сделал вид, будто не нашел ни того ни другого. Да, именно так. Он понял, что на это дерево ему просто-напросто не взобраться. Поэтому, чтобы все же не чувствовать себя ни слабаком, ни трусом, решил собственноручно перетаскать в подвал купленный по дешевке уголь. Какая, однако, глупость! Его разочарование в Адольфе, его тревога из-за умственной отсталости Паулы… Нет, нельзя сейчас думать об этом, а главное, ни в коем случае нельзя думать об Эдмунде! Она проморгалась перед тем, как вновь расплакаться. Чем хороши похороны, так это тем, что на них не стыдно поплакать вволю.

Священник помянул усопшего с большим тактом. Клара предпочла не сообщать ему, что покойный муж был безбожником, но какие-то слухи до пастыря наверняка должны были дойти. И тем не менее священник с глубоким уважением перечислил заслуги Алоиса перед Австро-Венгерской империей. Такое, сказал он, не может быть не угодно Господу.

Позже, когда похороны закончились и народ собрался в Садовый Домик на поминки, Клара постаралась внушить себе, что

Адольф горюет по-настоящему. Ей вновь захотелось поверить, что мальчик, несмотря ни на что, любил отца. Просто оба они уродились отчаянными гордецами, и столкновение отцовской гордости с сыновней приводило к вечным конфликтам. В конце концов, один из них был мужчиной, а другому предстояло стать таковым. Мужчины всегда ссорятся. Но за этими ссорами скрывается любовь. Однако такая любовь, которой трудно вырваться наружу. И только в будущем Адольфу суждено понять, как он на самом деле любил отца и каким ударом стала для него смерть Алоиса. Так она для себя решила.

Хотя день похорон выдался морозным, дороги были скованы ледком, деревья стояли голыми, а небо застилали тучи, на поминки явился чуть ли не весь Леондинг; приехали и таможенники из Линца, а Карл Весели прибыл аж из самой Праги. Он, разумеется, побеседовал с безутешной вдовой. «Знали бы вы, госпожа Гитлер, как безжалостно мы друг над другом подтрунивали и как весело при этом смеялись! Алоис, как вам известно, любил пиво, а я предпочитаю вино. "Ты жалкий австрияк, – говорил я ему, – ты во всем подражаешь немцам и дуешь поэтому свое пиво. А мы, чехи, культурная нация, мы пьем вино». Разумеется, я говорил это в шутку. "Помолчал бы ты лучше о чехах, – отвечал он мне. – Вы безжалостно обращаетесь с виноградом. Топчете его своими грязными ножищами, а когда он от столь скверного обращения начинает бродить, добавляете в него сахар, и после такого-то безобразия мните себя знатоками! Вы пьете подслащенный, но все равно кислый сок, с трудом удерживаясь от того, чтобы скорчить гримасу. Пиво, по крайней мере, варят из зерна. И оно не такое манерное». – Весели рассмеялся. – Ваш покойный супруг умел спорить. Мы с ним славно проводили времечко».

Мейрхофер упомянул тот скорбный день, когда ему поневоле пришлось известить Алоиса о том, что его старший сын угодил за решетку. «Дорогая госпожа Гитлер, – сказал он, – я потом целую ночь провел без сна, так мне было жалко Алоиса».

В «Линцер тагес пост» опубликовали извещение о кончине.

Охваченные глубоким горем, мы по поручению родственников усопшего извещаем о кончине незабвенного мужа, отца, зятя и дяди Алоиса Гитлера, главного инспектора Королевско-импера-торской таможенной службы в отставке. В субботу, 3 января 1903 года, в 10 часов утра, шестидесяти пяти лет от роду, он внезапно, но мирно отошел в мир иной, будучи призван Господом.

На кладбище было установлено каменное надгробие с застекленной фотографией Алоиса и нижеследующей эпитафией:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ВО ХРИСТЕ АЛОИС ГИТЛЕР, ГЛАВНЫЙ ИНСПЕКТОР ТАМОЖЕННОЙ СЛУЖБЫ И ДОМОВЛАДЕЛЕЦ, ПОЧИВШИЙ 3 ЯНВАРЯ 1903 ГОДА НА 65-м ГОДУ ЖИЗНИ.

Адольф решил, что его мать чудовищная – нет, просто преступная! – лицемерка. Так оболгать мужа! «Покоится во Христе» – смешнее и не придумаешь! От отца осталась разве что фотография на могильном камне – в застекленной рамке, чтобы уберечь ее от непогоды: волосы расчесаны на прямой пробор, маленькие глазки навыкате, как у птицы, и бакенбарды а-ля Франц-Иосиф. Да, этот человек славно послужил своему императору, но сказать, будто он покоится во Христе?..

Клару, однако же, растрогали слова из некролога, помещенного все в той же газете.

Мы похоронили сегодня хорошего человека – вот что подобает сказать об Алоисе Гитлере, главном таможенном инспекторе в отставке, нашедшем последний приют в здешней земле.

Клара гордилась покойным мужем, тем более что некролог был размещен не на правах рекламы. Редакция пошла на это сама и бесплатно – редакция самой крупной газеты во всей Верхней Австрии! Она вновь и вновь перечитывала пару строк. Вспоминая при этом похороны, вспоминая в деталях, буквально мгновение за мгновением. Увидев мысленным взором плачущего в церкви Адольфа, она всякий раз испытывала изрядное облегчение. И говорила себе: «Все-таки он любил отца», – и кивала головой, словно в подтверждение этой не больно-то однозначной оценки.

2

Отныне Кларе предстояло ежегодно получать вдовью пенсию, равняющуюся половине пенсии самого Алоиса. Отдельные деньги причитались детям Алоиса по достижении каждым из них восемнадцатилетия. Всё вместе позволяло вдове и детям безбоязненно смотреть в будущее.

Даже Адольф вынужден был признать, что в словах Алоиса о прочных тылах заключалась определенная доля правды. Иначе ему пришлось бы искать работу, чего он, разумеется, хотел в последнюю очередь.

Со временем выявились и кое-какие дополнительные преимущества. Во второй половине третьего года в реальном училище Адольф обнаружил, что значительное число соучеников относится к нему без былой враждебности. Следовало ли благодарить за это вновь обретенный статус сироты? Но и сам он теперь, перестав страшиться отцовского гнева, учился куда успешнее и довольно скоро начал перечить учителям, в особенности некоему горемычному преподавателю Закона Божьего, пожилому дядьке, проводившему у них в классе по нескольку уроков в неделю.

Адольф решил, что сей преподаватель попал в училище по протекции, как чей-нибудь бедный родственник. Герр Швамм, иначе говоря, господин Губка, сырой, как его фамилия, и скучный, с одной стороны, и Закон Божий, уроки которого он вел, – с другой.

Однажды на перемене Адольф услышал, как кто-то из одноклассников цитирует св. Одона, епископа Клунийского. «У меня есть брат, он изучает латынь, – рассказал этот мальчик, – и он уже преподал мне первый урок: Inter faeces et urinam nascimur». Как только это изречение перевели, Адольф испытал ужас, мгновенно переросший в восторг. Какой выразительный язык! По-настоящему могучий! Адольф разволновался настолько, что после уроков решил отправиться в линцский анатомический музей. Чтобы попасть туда, ему пришлось прибавить себе пару годиков. Но вот он оказался внутри и собственными глазами увидел восковые модели пениса и вагины, а также несколько полностью обнаженных мужских и женских фигур, тоже из воска. Латинское изречение стучало у него в висках. Мы рождаемся между мочой и калом! Нечто в этом роде он и подозревал. Секс – штука грязная.

С другой стороны, само посещение музея придало ему популярности в школе; одноклассники принялись выпытывать у него мельчайшие детали. В результате Адольф расхрабрился настолько, что решил поддразнить учителя, процитировав и ему изречение епископа Клунийского. Господин Губка сделал вид, будто ничего не понял, но кое-кто из соучеников уже покатился со смеху.

– Когда говоришь по латыни, нельзя мямлить, – заявил господин Губка. – Слова нужно произносить сильно, властно и отчетливо.

– Тогда мне придется повторить то же самое по-немецки. – Адольф нахмурился, сглотнул слюну и наконец отчеканил: – Zwischen Kot und Urin sind wir geboren.

Господин Губка поневоле отер глаза, потому что на них набежали слезы.

– Никогда еще мне не доводилось слышать такой пакости, – выдавил он из себя и опрометью выбежал из класса.

Для Адольфа наступили тридцать секунд славы. Даже те, кто весь год полностью игнорировал его, теперь принялись дружески шлепать смельчака по спине. «Ты отчаянный парень!» – доносилось до него со всех сторон.

Впервые в жизни Адольф удостоился всеобщей овации. Причем, аплодируя ему, мальчики один за другим поднимались из-за парт. Но тут же в класс вошли два педеля, чтобы препроводить хулигана к директору училища, господину доктору Трибу.

«Не будь сейчас самый конец учебного года и не работай мы все так усердно над тем, чтобы как-то подтянуть твою жалкую успеваемость, я немедленно отчислил бы тебя, – сказал доктор Триб. – В создавшейся же ситуации я предпочитаю рассматривать твою беспримерную выходку как лишнее доказательство того, что ты еще не оправился от утраты горячо любимого отца. Так что я разрешаю тебе остаться в училище еще на полгода, разумеется, если ничего подобного больше не произойдет. И, конечно же, ты должен извиниться перед господином Губкой».

Извинение состоялось при более чем курьезных обстоятельствах. Господин Губка преподал Адольфу воистину незабываемый урок. Даже о самом слабом человеке ничего нельзя знать заранее, пока он не продемонстрирует свою сильную сторону.

Господин Губка облачился по такому случаю в свой лучший костюм и наверняка отрепетировал речь заранее. Говорил он, не глядя Адольфу в глаза, но куда более строго, нежели такое удавалось этому мямле в классной аудитории.

– Мы не будем касаться причины, по которой ты оказался здесь. Однако я настаиваю на том, чтобы ты прочитал вслух следующую молитву.

И он передал Адольфу лист хорошей бумаги в линейку, на котором сплошь заглавными буквами было написано:

О ГОСПОДЕНЬ ВЕЛИКИЙ АРХАНГЕЛЕ! ИЗБАВИ НАС ОТ ВСЯКИХ ПРЕЛЕСТИ ДИАВОЛЬСКИЕ, ЕГДЫ УСЛЫШЬ НАС, ГРЕШНЫХ, МОЛЯЩИХСЯ ТЕБЕ И ПРИЗЫВАЮЩИХ ИМЯ ТВОЕ СВЯТОЕ.

УСКОРИ НАМ ПОМОЩЬ И ПОБОРИ ВСЕХ ПРОТИВЯЩИХСЯ НАМ СИЛОЙ ЧЕСТНОГО И ЖИВОТВОРЯЩЕГО КРЕСТА ГОСПОДНЯ, МОЛИТВАМИ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ, МОЛИТВАМИ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ, СВЯТИТЕЛЯ ЧУДОТВОРЦА НИКОЛАЯ, АНДРЕЯ, ХРИСТА РАДИ ЮРОДИВОГО, СВЯТОГО ПРОРОКА ИЛЬИ И ВСЕХ СВЯТЫХ ВЕЛИКОМУЧЕНИКОВ, СВЯТОГО МУЧЕНИКА НИКИТЫ, И ЕВСТАФИЯ, И ВСЕХ ПРЕПОДОБНЫХ ОТЦОВ НАШИХ, ОТ ВЕКА БОГУ УГОДИВШИХ, И ВСЕХ СВЯТЫХ НЕБЕСНЫХ СИЛ.

О ГОСПОДЕНЬ ВЕЛИКИЙ АРХАНГЕЛЕ! ПОМОГИ НАМ, ГРЕШНЫМ, И ИЗБАВИ НАС ОТ ТРУСА, ПОТОПА, ОГНЯ, МЕЧА И ОТ НАПРАСНОЙ СМЕРТИ, ОТ ВЕЛИКОГО ЗЛА, ОТ ВРАГА ЛЬСТИВОГО, ОТ БУРИ ПОНОСИМОЙ, ОТ ЛУКАВОГО ИЗБАВЬ НАС ВСЕГОДА И ВОВЕКИ ВЕКОВ. АМИНЬ!

– Известно ли тебе, к кому обращена эта молитва? – спросил господин Губка.

– Может быть, к архангелу Михаилу? – неуверенно предположил Адольф.

Ну разумеется! Он же прекрасно знает эту молитву. В монастыре в Ламбахе ему приходилось каждое утро читать ее после мессы. Хуже того, он прекрасно помнил и как твердил ее, сидя на табуретке и набросив себе на плечи платье Анжелы.

– Да, – сказал он уже без колебаний, – эта молитва, мой господин, обращена к святому архангелу Михаилу. – И тут же у него, как тогда, в платье Анжелы, встал, правда, не так сильно.

Господин Губка был лютеранином, а не католиком и потому не знал, что величественно-грозные слова молитвы отлично знакомы мальчику и, значит, не производят на него ожидаемого учителем впечатления. Адольф прочитал молитву без малейшего трепета. Более того, он форсировал голос, он утрировал, можно сказать, кривлялся.

Короткая речь, заготовленная господином Губкой по поводу потопа, огня, меча и напрасной смерти, явно пропала втуне. Хуже того, учитель вновь почувствовал себя бессильным перед этим угрюмым реалистом, судя по всему уже задумавшим очередную выходку. Идея с молитвой была хороша, но, как все благие намерения, лишь мостила дорогу в ад.

Учитель пробормотал несколько слов о том, что ему было приятно «узнать тебя и с хорошей стороны, юный Гитлер», и прервал свой монолог на полуслове.